Текст книги "Птичка над моим окошком"
Автор книги: Анна Яковлева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Никакой пользы от соседа не было, наоборот – он только нагнетал обстановку.
Растолкав всех, Августа прикрыла Даньку спиной. С пылающими щеками и трепещущими ноздрями она была просто неотразима, Матвей глаз оторвать не мог.
– Воспитывайте своего сына, а я сама разберусь, – воинственно задрав подбородок, бросила в лицо Примату Ава.
– Семейка Адамс! Психи! – поскуливал со ступенек обезьяний сынок.
– Сам псих, – отбил подачу Данька, – и справка есть.
– А у тебя волчий билет будет, – пообещал Даньке папаша и снова переключился на Августу: – Таких, как твой щенок, нужно в колонии воспитывать, чтоб нормальным людям спокойно жилось.
– Кто нормальный? Ты нормальный? – поразилась Августа.
– В общем, так, – произнес в заключение Примат. – Или я подаю на твоего недоноска в суд за нанесение тяжких телесных повреждений, или ты оплачиваешь моральный вред и вред здоровью.
Как ни зла была Августа, она обратила внимание на последовательность возможных издержек. Здоровье сына волновало иуду папашу меньше, чем собственное самолюбие.
– А кто это видел, что мой брат нанес телесные повреждения? Может, это вы сами руку приложили к сыночку вашему, исправляли огрехи в воспитании?
– Слышь, ты чё, крутая, да?
– Мужик, слушай, давай с глазу на глаз потолкуем, – снова влез Матвей.
– Помолчи, болезный, – простонала Августа, – только тебя здесь не хватает. Прошу: иди домой, не лезь не в свое дело.
– Почему же? Это и мое дело, – со спокойным достоинством возразил Матвей, – и не кричи, сейчас все соседи сбегутся.
От неожиданности Августа захлопала ресницами. На короткое мгновение перестала дышать, собираясь с мыслями. Кажется, сосед думает, что он здесь главный?
– Ты не много на себя берешь, воспитатель воспитательниц? Строит тут из себя третейского судью. С чего бы это? Запомни: ты – последний, к кому я обращусь за помощью.
– Слушайте, – вклинился в перебранку папаша, – мне ваши разборки по фигу. Я сказал…
Окончание тронной речи потонуло в воплях Августы:
– Вон отсюда! Сами вырастили бандита, а кто-то виноват! Это мы с братом на вас в суд подадим за клевету и оскорбление. Думаете, за нас заступиться некому? Да? Думаете, раз одни живем, так и наезжать может всякий? У нас есть заступники, не переживайте.
– Да по твоему брату тюрьма плачет! – заорал в ответ обезьяний папаша. – А тебя надо лишить опекунских прав. Весь двор подтвердит. Я завтра же начну собирать подписи!
– А ты где живешь? – тихо спросил у папаши Матвей.
– В соседнем дворе, – механически бросил тот.
– Тогда должен знать, что она врач, жизни спасает, может, и тебе понадобится ее помощь. Ты бы постеснялся так разговаривать. Нехорошо, честное слово.
– Пусть лучше брата спасает, – дал совет Примат, – а мы и без ее помощи обойдемся.
– Я тоже так думал, – как ни в чем не бывало продолжал Матвей, – а вышло по-другому. И потом, мы тоже начнем собирать подписи в защиту чести и достоинства. И все будет тянуться годами. Зачем?
– Действительно – зачем? – неожиданно согласился отец семейства. – Я просто подловлю вашего недоноска в темном месте и раз и навсегда проучу.
– А это угроза. Я свидетель, – быстро произнес Матвей.
– А ты кто ей? Любовник? – тут же среагировал Примат.
– Просто сосед.
– Знаем мы таких просто соседей.
– Слушай, никому ведь не нужны неприятности, правда? – не терял самообладания Матвей. – Ни тебе, ни нам. А посмотри, что получается: можешь считать, на тебя уже есть два иска. Адвокат наведет о тебе справки, и я не удивлюсь, если у тебя в прошлом кое-что имеется и тебе совсем не нужно светиться в полиции.
Августа только успевала переводить глаза с одного на другого.
– А при чем здесь мое прошлое? – осторожно спросил Примат.
– Это ты сыну потом будешь объяснять.
– Яблоко от вишенки, – не утерпела Ава.
– На своего посмотри, – мрачно буркнул папаша, однако велел отпрыску: – Степка, поди-ка погуляй.
– Вот и славно, – обрадовался Матвей.
Выражая всем своим видом недовольство, Степка потрусил вниз, Даниилу ничего не оставалось, как скрыться в квартире. На всякий случай дверь он оставил открытой, чтобы ни у кого не возникло сомнений: он недалеко и он все слышит.
– Идемте ко мне, – предложил Матвей и сделал приглашающий жест.
Примат-папаша и Августа нерешительно переминались.
– Входим, граждане, входим! – подбодрил их Матвей. – У меня есть круглый стол, проведем экстренное заседание, разберем ситуацию с финансовой, юридической и моральной стороны.
– Что ты несешь! – вздохнула Августа. Глаза ее приклеились к открывшейся в дверном проеме картинке.
Свежеотремонтированная прихожая поражала воображение: паркет и арка намекали на наполеоновский стиль. Напольная ваза с декоративными ветками, ковер в багровых тонах и зеркало в металлической кованой раме.
Громоздкие шкафы – обычные спутники стандартных прихожих – отсутствовали. Полки под обувь, напольная вешалка под верхнюю одежду в виде деревца и держатель для зонтов тоже были коваными или декорированными под чугун. На это стоило посмотреть. Да что там – она просто обязана увидеть всю квартиру.
На Примата стиль чужой прихожей тоже произвел впечатление, он перестал мычать что-то невразумительное, повеселел и первым перешагнул порог.
… Саммит прошел в спокойной обстановке, результатами остались довольны обе стороны, не говоря о Матвее: место, на котором обычно восседал друг детства, сейчас занимала Августа (видел бы Витасик – умер бы от зависти).
За чашкой чая папаша признал, что Степка унаследовал неспокойный характер – «весь в тещу, такую же склочницу».
Со своей стороны Августа согласилась, что Данька не подарок, за словом в карман не лезет и запросто может засветить в глаз обидчику.
В результате переговоров сошлись на том, что нынешнее поколение – не то, что прежнее, и вообще…
– Ваш-то хоть чем-нибудь увлекается? – подождав, когда установится атмосфера взаимного доверия, спросил Матвей.
– Пфф! – фыркнул папаша, представившийся Львом. – Степка воображает себя Шумахером, носится по двору на мопеде, готовится к «Формуле-1».
– Да? – расширила глаза Августа. – И вы не боитесь?
– Бойся не бойся, мужик растет. – В родителе Степана неожиданно проклюнулся Макаренко.
– Может, по коньячку? – подсуетился Матвей.
– А почему бы нет? – вдруг подмигнул Лев.
Августа предложение не поддержала.
– Я вообще не пью, – с преувеличенным достоинством произнесла она.
– Я тоже не пью, – разоткровенничался Мотя, – так, чисто компанию не разбивать, для настроения.
– Пять граммов за мир во всем мире, – осклабился Лев.
– А чем увлекается Даниил? – плеснув в рюмки шутихинского коньяка, продолжал Мотя. – Я слышу, на пианино тренируется?
Августа открыла рот, намереваясь без обиняков объявить, что слышит она, но не успела.
– Ну, не держите зла, – протянул рюмку Лев, – эти детки кого хочешь доведут до нервного срыва. Прихожу с работы, а теща с женой в истерике: сколько это будет продолжаться, Степку опять побил во дворе этот байстрючонок… простите. Бабы – что с них взять? Накрутили меня, я и сорвался.
– Так за мир? – напомнил Мотя, ставя закуску – кружочки лимона в одном блюдце и бутерброды с икрой в другом.
– За мир, – эхом отозвалась Августа и, зажмурившись, молодецки опрокинула рюмку.
Голодный желудок обожгло, воздуха в легких оказалось слишком много, и теперь он выходил толчками.
Насилу отдышавшись, Августа с наслаждением погрузила зубы в бутерброд с икрой и замечталась, ни с того ни с сего представив себя хозяйкой подобной квартиры.
Комнату Августа видела мельком, по пути на кухню, но даже одного взгляда было достаточно, чтобы понять: у людей водятся деньги.
Августа продолжала украдкой осматриваться.
Викторианский стиль, надежная классика. Шторы в красную клетку и красные горшочки на подвесных шкафах призваны были оживить мрачноватую обстановку.
Странные люди. Если есть деньги, то почему не купить домик? И не мешал бы никому со своими неуемными сексуальными аппетитами. От этой мысли Августа очнулась и резко поднялась:
– Спасибо, мне пора.
– Да, и мне тоже, – вторил Лев, с сожалением оставляя застолье. От коньяка он покраснел и еще больше смахивал на зрелого самца гориллы.
В прихожей в этот момент прозвенел звонок, и Матвей, покинув своих гостей, заторопился к выходу.
За дверью обнаружился потрепанный отпрыск Примата.
– А батя у вас? – заглядывая внутрь квартиры, спросил он.
– Чего тебе? – отозвался заботливый папаша, подгребая к Матвею.
В прихожей возникла скученность, и Августа немного отстала, дав мужчинам время разойтись.
Теперь у нее была возможность рассмотреть комнату подробней.
Первое, что бросилось Августе в глаза: соседский диван расположился у той же стены, у которой стоял ее собственный диван, – редкое единодушие в выборе спального места. Не самое лучшее решение, но по-другому у них не получалось из-за пианино и мебельной стенки – настоящего монстра, который Августа собиралась без сожаления выбросить при первых же признаках улучшения материального положения.
С жадным любопытством Августа продолжала исследовать гнездо разврата.
Тюля на окне не было, только портьера, но она сочеталась с обивкой дивана и кресел – бежево-коричневой.
Ворсистый ковер на полу так и манил на нем поваляться, а диван и кресла образовывали уютное местечко для отдыха, в котором хотелось со вкусом угнездиться, вытянуть ноги и щелкать пультом от телевизора, экран которого с какой-то нереальной диагональю вместе с музыкальным центром занимал противоположную стену.
Единственными украшениями в комнате были торшер, стилизованный под виноградную гроздь, – такой же, как люстра, и юкка в терракотовом вазоне.
У них с Данькой в двушке было тесно и, чего уж там, неуютно, а в этом однокомнатном рассаднике порока – наоборот. Как это?
А, поняла Августа, дело во встроенном свете. И снова никаких шкафов. Зато у хозяина имеется трость – агрессивная вещица, сублимация сексуальности, выдает владельца с головой.
Еще раз обшарив комнату взглядом, Ава прислушалась: голоса умолкли.
Чувствуя себя воровкой, она заторопилась к выходу и буквально налетела на хозяина квартиры.
От неловкости отпрянула так резко, что потеряла равновесие и стала заваливаться назад. Буквально в последний момент Матвей поймал девушку за локти, притянул к себе и не спешил отпускать.
Притупившееся за время медицинской практики обоняние вдруг обострилось, Августу обдало коньяком и лимоном – от губ Матвея, ветра и солнца – от футболки. Это были первые ласточки. Вслед за этим лавина мужских, неведомых или основательно забытых запахов – крема после бритья, лосьона, еле уловимого запаха шампуня, кожи и несмелого запаха пота – обрушилась на Августу.
Избегая смотреть в лицо опасности, она быстро опустила глаза: Матвей продолжал удерживать ее, их тела разделяли только трикотаж его футболки и шелк ее костюма.
Ава и сама не поняла, как это случилось, но она охнуть не успела, как горячие, с привкусом коньяка и лимона губы нашли ее и вероломный язык проник в рот.
Августа почувствовала себя лодочкой, попавшей в самый первый круг воронки. Круги сменяются, скорость вращения растет, ее закручивает спираль, вот она уже на очередном витке, стремительно несется к центру вращения – дух захватывает, секунды складываются в минуты… Никакой возможности сопротивляться.
Ава хотела и не могла оттолкнуть злодея.
Когда сознание перешло в стадию мерцающего, Аве удалось вырваться из власти бескомпромиссного жадного рта, но в ответ Мотя только сильней прижал ее к себе, зарылся в волосы за ухом и теперь тихо сопел там.
Августе понадобились все силы, чтобы оттолкнуть негодяя.
Увидев, что негодяй улыбается, Августа еле сдержалась, чтобы не врезать по бесстыжей, самодовольной физии, уж очень хотелось посчитаться за все – за все бессонные и провокационные ночи, – но это было бы чересчур. Было бы слишком много чести, и Ава срывающимся голосом сквозь зубы процедила:
– Только попробуй.
Продолжая расплываться в счастливой улыбке, Мотя поднял вверх обе ладони, и Ава выскользнула из квартиры.
*
Поцелуй Мэри Пикфорд – вот что это было.
Впору было не чистить зубы и не умываться, чтобы сохранить память о нем.
О бромиде Мотя, естественно, даже не вспомнил, ночь провел практически без сна, а утром со всей очевидностью понял, что пропал. Увы и да.
Матвей Степура вдруг понял, что страстно желает жениться на своей соседке и желает наследника – еще одна неожиданность, ставшая открытием.
Полдня Мотя носился по квартире с потрясшей его до основания идеей, как с больным зубом, ровно до прихода Витасика, с которым они снова поехали в автоцентр.
Но даже в процессе покупки авто Мотя все время помнил о поцелуе, более того – переходя от одной лоснящейся от самодовольства модели к другой, Мотя явственно представлял в каждой из них Августу.
Пройдя все муки выбора, Матвей наконец остановился на проверенном не одним поколением автомобилистов БМВ. Это был компромисс между шиком и практицизмом, но цена заставила задуматься.
Выходило, что он в состоянии оплатить только одно полноценное удовольствие из двух – либо машину, либо свадьбу. Острова можно было пристегнуть и к тому и к другому. Правда, свадьба в комплекте с островами вызывала большое сомнение.
Что-то следовало из списка исключить.
Рассуждал Мотя следующим образом.
По закону Мерфи, если купить машину – можно зуб дать, что деньги понадобятся на свадьбу. Если отказаться от машины, то, по тому же самому закону, девушка его отвергнет, и он, как дурак с мытой шеей, отпуск проведет холостяком, без машины и в четырех стенах, не осчастливив своим присутствием ни единого самого плевого, самого худосочного островка в океане.
Не то чтобы Мотя не был уверен в успехе сватовства, просто хотел исключить всякий риск.
БМВ был заменен на «шевроле» и Матюша чуть не зарыдал, увидев, во что превратилась его мечта о кабриолете.
– Сегодня же обмоем твою первую тачку, – безапелляционно заявил Шутихин, присутствовавший при историческом событии. – Блин, опять ты меня обошел.
Матвей пожал плечами:
– Хочешь – поехали вместе на севера, деньгу зашибать.
– А у вас там есть телестудия? Я только на телевидении умею, больше нигде.
– У нас есть рация, будешь диджеем, – предложил альтернативный вариант Степура.
– Скучный ты, Мотя.
– Это я еще от наркоза не отошел.
– Так давай, клин клином, – нашелся Шутихин, – девчонок позовем, посидим, как в прежние времена. А то я уже две недели трезвый и злой.
– Слушай, Витася, а ну их, этих девок, – неожиданно скривился Мотя, – надоели.
– Так новых искать уже времени нет, – забеспокоился Витасик.
– Давай вдвоем.
– Ты это брось, – Витасик погрозил пальцем, – не знаю, что там тебе отрезали или пришили, но домогательств не потерплю, не посмотрю на двадцатилетнюю дружбу.
Ближе к вечеру зловредный Шутихин приволок-таки с собой прежних нудисток – Тоню и Таню. Удовольствия от общества Матвей ровным счетом никакого не получил, но, по крайней мере, разобрался, кого и как зовут. Одиллию звали Тоней, а блондинистую Одетту – Таней. Хоть какая-то польза от визита.
Ссылаясь на здоровье, Матвей с трудом выпроводил быстро набравшихся гостей и включил телевизор.
Несколько минут совершенно бессмысленно пялился в экран, мысли все, как металлическая стружка под действием сильного магнита, съехались в одну сторону – в сторону соседней квартиры.
С момента, когда он поцеловал Августу, прошли сутки. Неужели целые сутки? Или всего сутки?
Матвей поднялся с дивана и принялся ходить по комнате: шесть шагов в одну сторону, шесть – в другую. Сменил направление – вышло четыре шага. Клетка.
Наследнику нужен дом, для дома нужны деньги.
Жениться и уехать на север? Матвея обдало ужасом. Как же он не подумал об этом?
Сначала надо работу найти, а потом уже свататься. Или наоборот? А то вдруг что-то пойдет не так… Никаких вдруг. Она ответила на его поцелуй. Ответила!
Матвей представил Августу, вспомнил упрямые губы, смешавшееся дыхание, и его так проняло, что даже глаза защипало.
«Что это? Любовь, что ли? – с легким ужасом подумал он. – Или правда наркоз не выветрился?»
Семья – это одно, а любовь – это как-то слишком мелодраматично. Правда, любовь проходит, как и наркоз, так что есть надежда избежать мелодрамы.
Вечер пятницы Августа любила за обещания.
Представляла любимой чашкой, полной кофе. Или чая – по настроению.
Ты держишь ее в руках и знаешь, что тебя ждет много глотков-удовольствий. Первый глоток сделан, но все еще впереди – чашка почти полная.
Точно так же и с пятницей: ты знаешь, что это только первый глоток, а впереди еще суббота и воскресенье.
Если в пятницу уехать к подруге, то можно заболтаться под наливку и остаться ночевать.
Сидеть на летней веранде, слушать треск цикад и перешептывание листвы и строить планы, которым не суждено сбыться.
Например, о семье.
К сожалению, визит к подруге отменялся из-за Сергея: его фура стояла на ремонте, и он торчал у сестры, как три тополя на Плющихе.
Но эта пятница, как чашка, полная чаю, обещала много других мелких глотков-радостей: пирожное «картошка», два отличных фильма на разных каналах и продолжение сериала «Интерны».
Мечты о тихом пятничном вечере накрылись медным тазом – это Ава поняла еще на подступах к дому.
Дружок соседа (верный оруженосец, наглый, как танк), та же шмара, что за солью приходила, и еще одна, с таким же вызывающим макияжем и с таким же куцым умишкой, – Августа почти столкнулась с этой сворой во дворе.
Вовремя засекла, прибавила шагу и увела лифт перед самым носом у разудалой компании.
Ехала в гордом одиночестве и злорадствовала:
– Так вам и надо. – Будто лифт был последним в этом году.
Стоило попасть домой, уши, как у боевого коня, принялись ловить каждый звук в квартире соседа. За стеной разгоралось веселье.
Судя по звукам, сидели на кухне. Ну и черт с ними, ей дела никакого нет. Абсолютно никакого дела…
Да как он может? Сволочь! После того, что у них было?!
Пятница, которую она так любила, превратилась в кошмар. А о ночи даже думать не хотелось.
Сволочь, сволочь, сволочь!
Теплая компания по соседству испортила настроение, пятница дала крен, но Августа не теряла надежду. Случаются же чудеса на свете. Вдруг пробки выбьет или шмара окажется эпилептичкой.
Всегда надо надеяться на лучшее. Нельзя раскисать.
Можно еще что-нибудь придумать для удовольствия – пенную ванну, например, или что-нибудь другое, такое же приятное. Нужно подумать, что. Да хоть тот же Gipsy Kings.
Между бровями Августы залегла едва заметная складочка: черт бы все побрал.
Ее задрипанный «сони» в подметки не годится аппаратуре, которую она видела у соседа. На такой аппаратуре хард-рок слушать – все равно что под турбиной самолета стоять. И как он ухитрился здоровье сохранить в этом грохоте? Нонсенс.
Во времена инквизиции авторов и исполнителей такой музыки сожгли бы на костре. Ну, не сожгли бы, но «лицензию» на производство бы отняли – это точно. «Тут и без соседа хватает шума, – негодовала Августа, – не зря ведь городские быстрей теряют слух, чем деревенские. Он всех глухими сделает, поганец».
… Ужина не было, но Данька начистил картошки – так-так-так…
Интересно, кого он сегодня поколотил? Ни с того ни с сего Данька картошку чистить не станет – и к гадалке не ходи.
Сейчас она по-быстрому поставит картошку на огонь, левой пяткой нажарит навагу, и – ужин готов.
– Кому ты сегодня фейс начистил? – подступила с вопросами Августа, как только Данька освободил тарелку.
– Никому. – Выглядел братец невинным младенцем.
– Как же, рассказывай, – пресекла попытку выкрутиться Ава, – а то я тебя не знаю.
– Ой, конечно, ты же все на свете знаешь, – съехидничал Данька. – Если хочешь знать, я вообще на улицу не выходил – занят был.
– Чем это? Опять в стрелялки резался?
– Не угадала. Я у Матвея в гостях был.
– У… какого Матвея? – Голос Авы предательски дрогнул.
– У соседа нашего, который за меня вчера заступился.
– И что ты там делал? – Ужас сковал сердце, будто сосед был явным, откровенным педофилом.
– «Храброе сердце» и «Последнего самурая» смотрели. И еще ели кукурузные хлопья.
Названия этих фильмов Августе ни о чем не говорили, судя по всему, это были тупые боевики – что еще может смотреть примитивная личность? Опасность сохранялась.
– Откуда вдруг такая дружба?
– Да ниоткуда. Просто он нормальный парень.
– Какой он тебе парень?
– А кто? Дяденька, что ли? – хихикнул братец.
– Прекрати! – В трудные, как эта, минуты отсутствие педагогического мастерства Ава компенсировала голосом.
– Да чё такое? – поднял острые плечи Данька. – Чё такое-то?
Ответ нашелся не сразу.
– То.
– Ты чё? – захлопал Данька белесыми ресницами. – Правда влюбилась в него?
В Аву будто кипятком плеснули.
– Закрой рот! Во-первых: речь не обо мне! Речь о тебе! Он же старше, может втянуть тебя в какое-нибудь сомнительное дело. Или курить научит. Или материться.
– Этому меня и без Матвея есть кому научить, – философски заметил Данька. – А у Матюхи сильная коллекция фильмов, мы с ним сговорились вместе смотреть.
– Представляю эти фильмы. – Августу даже передернуло. – Я не разрешаю тебе ходить в эту квартиру.
– Начинается, – возмущенно затянул братец. – Это еще почему?
– И попробуй только его к нам привести, – неясно пригрозила Ава.
– Что он у нас забыл? Ты видела, как у него дома? Живут же люди. – Данька мечтательно вздохнул.
– Ага. Атрия с имплювием только не хватает. – Августа и сама не могла объяснить, откуда в ней столько яда.
– Чё-чё?
– Ничё. Старайся, учись хорошо, – напомнила брату Ава, – и не ерунде всякой, типа игры на гитаре, а настоящему мужскому делу.
– Это какому же? – Спор имел давние корни, и пока в нем победителей не было.
– Поступишь в медицинский, станешь хирургом, – произнесла Ава с мечтой в голосе.
– Началось, – буркнул Данька, – уж лучше ветеринаром.
Августа фыркнула:
– Нашел профессию, – и тут же умоляюще посмотрела на брата: – Дань, хоть ветеринаром, хоть милиционером, только не рок-музыкантом.
– А вдруг у меня талант?
– Тогда сиди за пианино не час, а четыре часа в день, – поставила точку в споре Августа.
Вещевой рынок шевелился и гудел, как пчелиный рой. Ава прижимала к боку сумку и перетекала с толпой от одного торгового места к другому.
Ноги уже гудели.
В ее гардеробе не было ничего лишнего, только самое необходимое, и время от времени приходилось возмещать изношенные вещи. Делала Августа это на рынке. Невероятно, но факт: шмотки, купленные в рядах, были недорогими, но сидели на ней идеально, не расползались через неделю, не теряли форму и цвет после первой стирки. Правда, Ава владела одной военной хитростью – не жалела на поиск времени.
Действовала Августа неторопливо, вдумчиво примеряла, придиралась, торговалась яростно, как на восточном базаре, но результат того стоил.
В поход на рынок Августа готовилась основательно, даже бутерброды с собой брала, которые запивала невкусным рыночным кофе в бумажных стаканчиках.
Все проделывала, как алкоголик-одиночка.
Выбравшись из толпы, Ава подгребла к киоску, от которого распространялся кисловатый запах пережаренного кофе, и встала в очередь.
За ней сразу пристроился неприятного вида субъект в душегрейке, из которой торчали голые и тощие руки в татуировках, и Августа высокомерно отвернулась.
Почти сразу ею овладела какая-то истома, следом за этим Ава испытала то же, что обычно испытывала, ставя диагноз, – толчок в груди и вспышку в сознании. Что-то ей говорило, что вот сейчас, в эту самую минуту ее грабят.
Медленно, как в рапиде, она обернулась, в тот же момент субъект отпрыгнул и кинулся бежать. Ава не мигая смотрела на ровный разрез на сумке, в то время как ублюдочный тип заталкивал за пазуху ее кошелек и конверт с заначкой.
– Стой! – крикнула она, очнувшись, и сорвалась с места.
Рынок был родной стихией щипача, он знал все ходы и выходы, уже через минуту Ава потеряла его из виду и выскочила в параллельный проход.
Всклокоченная, неопрятная голова карманника мелькнула в толпе и скрылась в одном из боковых ответвлений. Августа, ни на что особенно не надеясь, рванула в ту же сторону.
Вор бежал к центральному выходу, уже на бегу поняла Ава, и понеслась наперерез – перехватить злодея у выхода с рынка.
Они выскочили из рядов одновременно, и Ава видела, как карманника вынесло на дорогу, прямо под колеса глянцевому «шевроле», едущему в крайнем ряду.
Раздался визг тормозов, удар, и неудачливого щипача отшвырнуло на бордюр. Ава взглядом проследила траекторию полета взметнувшегося тела – снова как в замедленном кадре.
Несколько секунд она стояла соляным столбом, только воздух со свистом вырывался из легких. Глухой стук тела о тротуар вернул ее к жизни.
Августа подлетела к пострадавшему и присела над ним на минуту раньше, чем из «шевроле», плюясь во все стороны и изрыгая проклятия, выскочил водитель.
– Он живой? – раздался срывающийся голос.
Не веря ушам, Ава повернула голову:
– Ты?
– Я еду, а он выскакивает, – пробормотал Матвей. Он присел рядом с неподвижными ногами в кроссовках с дырявыми подошвами, спрятал лицо в ладони и продолжал бормотать: – Я еду, а он выскакивает. Я еду… а он… выскочил…
В этот момент виновник ДТП открыл глазки и уставился на Августу мутным, непонимающим взглядом:
– Ты кто?
– Врач, – строго предупредила Августа, следя за реакциями пострадавшего. – Где болит? – Быстрые пальцы обследовали худые плечи, ключицы, спустились к ребрам.
– Голова.
– Руками, ногами шевелить можете?
– Вроде да.
Матвей выглянул из ладоней и попытался улыбнуться:
– Ух ты. Что ж ты, чудак-человек, летишь сломя голову и по сторонам не смотришь?
Тощие ручонки, торчащие из душегрейки, дернулись.
– Мне полагается компенсация, – заявил пострадавший и сел.
– Так он от меня удирал, – объяснила Ава, – он у меня деньги спер.
– Ничего я не спер, – на высокой ноте начал ворюга, – и вижу я тебя впервые, коза драная. Убери руки, хватит меня щупать!
– А это что? – Августа обнаружила под душегрейкой затрапезный фартук домохозяек, по бледно-зеленому полю которого была рассыпана красная смородина, с вместительным нагрудным карманом, в котором прощупывалось нечто твердое.
Ава, не церемонясь, выудила свой кошелек. Там же оказался и конверт, но окончательно пришедший в себя прохиндей вдруг принялся отчаянно вырываться и выкрикивать еще в младенчестве сорванным голосом:
– Господа! Товарищи! Граждане! Земляки! Честные люди! Видите? Видите? Грабят средь бела дня!
Вокруг уже образовалось кольцо зевак, нашлись и сочувствующие:
– Отпустите человека.
– Что делается, что делается, – причитала какая-то тетка с грудью матери-героини, – сбивают на машинах и обыскивают, вместо того чтобы помощь медицинскую оказать. Где милиция?
– Полиция, полиция! – вспомнили и заволновались честные граждане.
Стоит только черта помянуть.
Патрульный наряд приближался с неотвратимостью судьбы, и потерпевший – он же обвиняемый вдруг заткнулся, присмирел и позволил вытащить из кармана фартука конверт с деньгами.
Публика ахнула, и новая волна возмущения прошла по цепи:
– Да как же так можно – чтоб средь бела дня?
– Мафиозники чертовы, никого не боятся. Все куплено у них, на машинах новых разъезжают, а за копейку удавятся и последнее у человека отберут.
– Граждане, – попыталась внести ясность Ава, – это вор, он ограбил меня на рынке, сумку разрезал, вот. – Сумку с улыбкой Гуинплена Августа продемонстрировала уже подоспевшим патрульным.
– Посторонитесь, граждане. Что произошло? – недовольно поинтересовался старший, разорвав кольцо зевак, и Августа почувствовала смутную вину за предоставленное беспокойство.
Матвей поднялся, отряхнул колени.
– Я еду, а он выскакивает, – зомбированным голосом повторил он.
– Да, – подтвердила Ава, – он выскочил, потому что убегал от меня, потому что подрезал мою сумочку.
Карманник оказался личностью известной. Взглянув на него, патрульный осклабился:
– Давно не виделись, Веревка. Давай выворачивай карманы.
Щипач не желал сотрудничать с правоохранительными органами и выворачивать собственные карманы тоже не желал. Этим пришлось заняться патрульным, в результате чего на свет были извлечены инструменты: складная опасная бритва с потемневшей металлической рукоятью и упаковка бритвенных лезвий.
– Есть, – удовлетворенно произнес патрульный, – еще один срок набежал тебе, Веревкин.
– Докажи, начальник, – вскинулся ворюга, – я законы знаю.
– Докажем. Гражданочка вот заяву на тебя напишет, и докажем.
Августе идея не понравилась, но высказываться она не торопилась.
Напарник патрульного кивнул на бампер «шевроле»:
– Менять придется.
– Только купил, – отошел от стресса и принялся страдать Матвей, – вот же непруха. И все из-за тебя, урод. – Мотя сжал кулаки.
– Э-э, – пресек неблаговидные намерения патрульный, – разберемся. Кто, у кого, что стянул, кто, кого сбил, кто на кого налетел. Разберемся.
– И так все ясно, – высказала свое мнение Ава. – Деньги я вернула, поэтому претензий у меня к нему нет. Я пойду?
– А у вас к Веревке, то есть к гражданину Веревкину, есть претензии? – с надеждой спросил патрульный у Матвея.
Матвей покосился на прикинувшегося ветошью гражданина Веревкина. В нежной Мотиной душе шевельнулось смутное сомнение в платежеспособности вора: особо удачливым он не выглядел. На эту мысль наводили дырявые кроссовки, душегрейка, надетая на фартук, и христарадные брючата.
– Нет у меня претензий к гражданину Веревкину, – обреченно пробубнил Мотя.
– Ну и зря, – разочаровалась тетка, несколько минут назад митинговавшая в защиту гр. Веревкина. – По нему тюрьма плачет, а мы все такие добренькие, только хуже себе делаем.
К этому моменту толпа заметно поредела, сцену до конца досмотрели только самые стойкие.
Вернув деньги, Ава со все возрастающим сожалением смотрела на сумку: вот на что придется потратиться, вместо джинсов.
– Устя, – позвал Матвей, – ты сейчас куда?
– Сумку покупать. – После потрясения она даже забыла удивиться: Устей ее называла только Любочка.
– Могу проводить тебя, быть, так сказать, твоим верным паладином.
– Какая честь, – хмыкнула Ава. – А как же подруга по невинным шалостям? Не приревнует?
– У меня уже две недели никого нет.
– И вчерашний вечер ты провел в полном одиночестве, – ядовито произнесла Августа. Желание влепить пощечину наглому соседу грозило стать непреодолимым. Враль несчастный.
– Не совсем. Ко мне ненадолго заглядывали друзья, но спал я один, – со значением глядя в серые, подернутые дымкой глаза, сказал Мотя.
Происхождение этой дымки было загадочным. По косвенным признакам Мотя догадался, что Августа злится. Во всяком случае, трепещущие ноздри, нахмуренный лоб и срывающийся голос никак не вязались с героической попыткой улыбнуться и придать лицу равнодушный вид.
