Текст книги "Самый бешеный роман"
Автор книги: Анна Богданова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Пока мы думали, как назвать кота, незаметно выгрузили Олимпиаду Ефремовну, потом отвезли маму и, наконец, машина остановилась у моего подъезда.
– Спасибо, Влас.
– Да не за что, – проговорил он и замолчал.
– Я пойду, – не то спросила, не то сообщила я.
– Я тебя на «Тверской» ждал. Почему ты не приехала? – Я не ожидала, что он в этом признается, и чуть помедлила с ответом.
– Я не смогла, извини, а твоего телефона у меня нет. Так что предупредить не было возможности, – запинаясь, врала я.
– Возьми, – и он протянул мне визитную карточку: на глянцевой плотной бумаге было напечатано: «Андреев Влас Олегович. Генеральный директор «Автомаш».
Ну, естественно, адрес и телефон.
– Какое у тебя платье завидное! – заметил Влас и едва заметно усмехнулся – он издевался.
– А у тебя ботинки. Ну, пока, пойду я.
– Угу.
И когда я оказалась дома, до меня неожиданно дошло (после «завидного платья» и после этого прощального «угу»), что у него точно так же, как и у меня, не было никакого желания заново знакомиться и тем более соединяться со мною узами брака. Он просто отвез свою дражайшую бабушку к подруге на день рождения, потому что слишком уважает ее и не может ни в чем отказать. Вот и все!
Мне стало ужасно неприятно, и, странно, после этого вывода я вдруг стала о нем думать: «Но ведь он ждал меня в метро. Зачем это ему? У него наверняка кто-то есть, в отличие от меня. А может, просто было интересно посмотреть на меня? И теперь, когда он увидел распухшую, отечную девицу, у него пропал ко мне весь интерес? И зачем только я напялила это розовое платье! Оно меня так полнит! Но тогда почему он мне дал свою визитку? Ничего не понимаю!»
Мои размышления прервал телефонный звонок. Это был Женька.
– Куда пропала, подруга? – прогнусавил он в телефонную трубку. – Тебя тут Икки обыскалась. У нее страшная депрессия, не хочет идти на работу, говорит: «Уволюсь».
– И правильно сделает!
– А где она работать будет?
Об этом я как-то не подумала с самого начала. Нужно было сначала подобрать что-нибудь и только потом срывать ее из аптеки.
– Послушай, Жень, а тебе не нужен литературный агент?
– А зачем он мне? Проценты платить за просто так? Может, тебе нужен?
– Не-а. Ну, как же ей помочь-то!
– Слушай, у нее ведь медицинское образование?! Так?
– Так.
– Вот пусть она к Пульке и идет работать! – обрадовался Женька – ему показалось, что он придумал нечто гениальное.
– Кем? Она ведь фармацевт, а не сестра-акушерка!
– Да, проблема. Надо ей было на медсестру обучаться…
Овечкин был хорошим человеком – добрым и отзывчивым, но порой говорил такие глупые вещи, которые могли вывести из себя кого угодно. У него была одна особенность, которая меня раздражала, – мечтать по-пустому и постоянно говорить о том, что при своем таланте он зарабатывает слишком мало денег. Вот и теперь он пустился в бестолковые рассуждения, что было бы, если бы Икки была медсестрой, а не фармацевтом:
– Знаешь, сколько сейчас сиделки зарабатывают? Сто долларов в час! А если бы она была пластическим хирургом, то это вообще… Золотое дно!
– Жень, ну хватит! – раздраженно воскликнула я. – Человеку помочь надо, а ты опять за свое!
– Ну а что, представь, если б она пластическим хирургом была?! Или стоматологом! Они тоже хорошо зарабатывают. Уехала бы в Израиль…
– Почему в Израиль? С какой стати ей туда ехать? Каким образом? – почти кричала я.
– Ну, вышла бы замуж и уехала бы, и там стоматологом работала! Или была бы художником, уехала бы в Америку и продавала бы там свои картины. Я слышал, там за это неплохо платят. Главное – жилу найти.
– Жень, до свидания. Ты не можешь ничего придумать, а я сегодня слишком устала, чтобы выслушивать твой бред.
– Да ладно, я чего-нибудь придумаю. Без работы не останется. А где ты была-то? Тебя замуж еще не выдали?
И я рассказала ему все: и про перевернутый «стол», и про Зожоров, а главное, про Власа и его «угу».
– Представляешь, даже ему я показалась толстой! Что же говорить о Кронском! Он не обратит на меня никакого внимания. Я не знаю, что делать!
– Начни бегать по утрам, – предложил Овечкин.
– Я ненавижу бег и вообще спорт. Я могу только плавать.
– Да, наверное, ты и не сможешь бегать. Тебе будет больно.
– Чего? – не поняла я.
– Ну, у тебя грудь, я бы сказал, немаленькая. Она будет колыхаться, и тебе, наверное, будет больно.
– Все, пока, – сказала я, но совсем на него не обиделась. Я знаю, многие, очень многие мечтают, быть может, чтобы у них была такая же грудь, как у меня, но я считаю, что из-за нее я кажусь еще толще. И если б мне это сказал кто-то другой, я бы оскорбилась, но из уст Овечкина это звучало просто-напросто детским лепетом.
– А может, тебе начать в бассейн ходить? – не унимался он.
– Жень, до свидания. Я устала сегодня.
– Ну, давай, – нехотя попрощался он.
Потом я написала заново сорванные мамой объявления-памятки – уж пусть лучше Влас думает, что я алкоголичка и маразматичка, чем я забуду выключить газ или снова выйду на улицу в разных туфлях!
Потом я решила позвонить Икки и хоть как-то ее утешить. Однако сделать это было невозможно (она совсем меня не слушала, а только рыдала в трубку, периодически выкрикивая, что теперь в аптеке ее загрызут и ей ничего не остается сделать, как повеситься на люстре). Закончив разговор, я тут же нырнула под одеяло, радуясь, что этот ненормальный день закончился.
* * *
Теперь-то уж я не буду такой недотепой! Мне надоело выходить из дома в разных туфлях, в свитерах с вишневыми пятнами на груди. Я надеялась увидеть в понедельник героя своего романа и поэтому, чтобы не ударить лицом в грязь, начала чистить перышки с субботы.
Боже! Как я запущена! Двух дней едва ли хватит, чтобы привести себя в порядок. Чтобы ничего не забыть, я все записала на листочек:
1. Ничего не есть (нужно сбросить хотя бы пару килограммов).
2. Покрасить голову.
3. Сделать маникюр на руках (и на всякий случай на ногах).
4. Перемерить весь свой гардероб и приготовить что надеть. Что не нужно, запихнуть обратно, чтобы по ошибке не нацепить.
5. Подвергнуть себя экзекуции и вывести на ногах волосы.
6. Накрутиться на бигуди или не надо? Не знаю.
7. Сделать маску лица (может, даже две).
И все-таки я наверняка что-то забыла. Определенно, забыла, но может, вспомню?..
Итак, я готовилась к встрече с моим героем все выходные напролет. Я была страшно занята и ощущала давно забытое чувство – словно я нечаянно проглотила батарейку. Я суетилась, металась по квартире, руки дрожали, ступни были ледяными, а внутри все клокотало и переворачивалось от мысли о том, что я его увижу.
Вспомнила! Я вспомнила, что забыла! Это ведь самое главное:
8. Не терять самообладания.
9. Соблюдать дистанцию.
10. Не вешаться на шею.
В понедельник днем я вышла из дома, похудевшая ровно на 2 кг и скрипящая от чистоты, лосьонов и масок; волосы блестели, ногти мне все-таки удалось накрасить (правда, с третьего раза)… Может, с одеждой я несколько переборщила – оделась так, как будто собралась в театр средь бела дня: черная длинная юбка с разрезом (по крайней мере, видна хотя бы одна моя красивая нога), шикарный приталенный пиджак из лайки (наверное, единственная приличная вещь в моем гардеробе) и туфли на шпильках, за счет которых я совсем не смотрелась толстой.
На меня глазели прохожие, и сегодня я была уверена, что они действительно любуются мною, а не высматривают вишневое пятно на свитере.
Я приехала в редакцию в 13.00, пробралась на нужный этаж и битый час поджидала Кронского на лестнице, делая вид, что перекуриваю.
14.00. Герой моего романа еще не появился. Я могла бы уже давно забрать авторские экземпляры книги, приехать домой и заняться делом. А сейчас от зверского количества выкуренных сигарет и голода у меня раскалывается голова и темнеет в глазах.
14.30. Кронского еще нет, а я все стою на лестнице и курю. Может, он уже уехал и я теряю время? Нет, это невозможно! Для кого тогда я так старалась все выходные? Для чего подвергала себя экзекуции и выводила волосы на ногах?
15.00. Его нет. Я в отчаянии швырнула бычок в урну и отправилась за авторскими экземплярами, чуть не плача от обиды и несправедливости.
Я даже спрашивать о нем у Любочки не стала – правда, очень хотелось, так и подмывало, но я помнила о восьмом и девятом пунктах своего списка: о потере самообладания и соблюдении дистанции. Я запихнула книжки в сумку и вылетела на лестницу – урна с моим бычком слабо дымилась. Что же делать? Что делать?! Я чувствовала себя виновницей разгоравшегося пожара, бросила сумку на пол и принялась плевать на тлеюший мусор, пытаясь попасть на свой проклятый окурок. Глаза слезились, а из урны валил дым.
– Черт! Черт! Черт! – выругалась я и, задрав над урной ногу, хотела было уже предотвратить пожар шпилькой собственной туфли, как услышала за спиной знакомый хрипловатый голос.
– Что это вы тут делаете, а, прелестница?!
Я обернулась и увидела его – высокого, стройного, с зачесанными назад волнистыми волосами, в черной рубашке с несколькими расстегнутыми верхними пуговицами, в обтягивающих кожаных брюках… У меня закружилась голова – то ли от едкого дыма, то ли от вида моего героя.
Нужно немедленно ему что-нибудь ответить – что-то умное и загадочное, иначе все, я его потеряю навсегда, и мне ничего не останется, как повеситься на люстре. В голову, как назло, ничего не лезло, да и что я могла ему сказать, стоя на одной ноге, как цапля.
– Книги! Мои книги! – неожиданно для себя воскликнула я, глядя на разбросанные по полу авторские экземпляры.
– Ваши книги?! – Он, кажется, был удивлен. – А вы что, тоже писатель?
– Ну, да, – растерялась я.
Он собрал книжки и твердо сказал:
– Пойдемте, я вас провожу до первого этажа. Не тащить же вам такую тяжесть!
– А… Тут… Ведь может быть пожар… – заикаясь, пролепетала я.
– Они этого не допустят.
Когда мы добрели до первого этажа, выяснилось, что у меня нет машины и он не может допустить, чтобы такая очаровательная девушка тащила сама эти кирпичи.
– Но вас ведь ждут, наверное, – сказала я – у меня пока получалось не терять самообладания, соблюдать дистанцию и не вешаться на шею.
– Подождут, – пренебрежительно ответил он и усадил меня в машину.
В этот момент я витала где-то в небесах и не верила своему счастью. Мне казалось, что в своем лабиринте сна я наткнулась на самый лучший, который только можно придумать, что он сейчас оборвется и я снова увижу радужный дурацкий плакатик: «Дорогая, просыпайся, тебя ждут великие дела!» Однако этого не происходило (наверное, снова не могу найти выход).
Пока мы ехали, я находилась в полуобморочном состоянии, поэтому даже не помню, о чем мы с ним говорили, но то, что мы разговаривали, – это точно. Я еще чем-то насмешила его, это я помню, потому что теперь знаю, как он заразительно смеется. В себя я пришла, когда машина остановилась у моего дома. И тут произошло такое! Такое! Короче говоря, именно в эту минуту я напрочь забыла о восьмом, девятом и десятом пунктах, то есть «не терять самообладания, соблюдать дистанцию и не вешаться на шею». Но если честно, я в этом совершенно не виновата. Хотя, наверное, приличная девушка принялась бы отбиваться – вот мой просчет, моя ошибка.
Итак, когда машина остановилась, он посмотрел на меня очень серьезно и внимательно – и вдруг как накинется на меня!
Он буквально вдавил меня в дверцу и… поцеловал. Поцелуй этот был таким долгим, таким неожиданным, таким непохожим на все предыдущие, будто я вкусила приторного, ароматного меда, отчего вся онемела и чуть было окончательно не потеряла рассудок.
Нет, никакого просчета и ошибки с моей стороны тут не было. Ну какая бы девушка стала отбиваться? Только ненормальная.
Я сидела совсем отупевшая, мимо проходила какая-то старуха в зимней шапке и остановилась посмотреть, как мы целуемся. Мне стало не по себе. Старуха отвела от нас мутный взгляд, плюнула и пошла дальше.
– Может, подниметесь ко мне, донесете книжки? – сказала я – вот здесь я точно потеряла самообладание и определенно стала вешаться на шею. Зря это. Очень напрасно.
Книжки-то он донес, но домой ко мне так и не зашел – сказал, что поедет в редакцию посмотреть на пожар, а мне позвонит как-нибудь на днях. Да уж, позвонит! Он потерял ко мне всякий интерес, как только я пригласила его к себе. Теперь он считает меня доступной и совсем не таинственной. Все рухнуло в одну секунду! Столько сил было затрачено, чтобы хоть как-то обратить его внимание на свою скромную персону, а потом все испортить! Правильно все говорят, что я чокнутая! Но зачем же он меня тогда поцеловал?..
* * *
У меня и у Икки все было просто ужасно – хуже, кажется, некуда.
Я целыми днями ждала звонка Кронского и не могла выйти из дома, потому что дала ему только домашний телефон – тогда, в машине, вдавленная в дверцу, я совсем забыла, что у меня есть мобильник. Я старалась ни с кем не разговаривать, боясь, что он позвонит, а у меня будет занята линия. Я мылась в душе с открытой дверью под тонкой струйкой, опасаясь, что не услышу звонка. И вместо того чтобы писать роман об убийстве на рассвете, я подолгу сидела и гипнотизировала телефон, так, что глаза от напряжения становились красными. Мне казалось, что таким образом я телепатически передаю свое желание – свою энергию любви. Но эта энергия почему-то передавалась всем, кроме моего героя.
Периодически звонил Женька и, успокаивая меня, гнусавил в трубку:
– Ну что ты сидишь, как затворница! Пошли хоть по магазинам прошвырнемся, к лифчикам приценимся.
– Ни за что! – категорично кричала я.
– Не понимаешь ты психологию мужиков, – назидательно говорил он. – Вот если он позвонит, а тебя дома нет, это его заденет, заинтригует. И у него появится спортивный интерес до тебя дозвониться. Азарт, понимаешь?
– Ни за что! – стояла я на своем, хотя знала, что Овечкин прав на сто процентов.
Пульхерия звонила не так часто – ее всецело поглотил роман с анестезиологом. Родители у нее были в отъезде (ребро Гоголя, судя по всему, все еще не найдено), и мне даже казалось, что Пулька заразилась от него (как бы это получше выразиться) – короче, стала вся какая-то непонятная и туманная, точно страстная любительница опиума. Я решила, что она наконец-то влюбилась, а когда сказала ей об этом – туман мгновенно спал, и она закричала, что никогда и ни в кого не влюбится.
Последний звонок Пульки сразил меня наповал. Она сообщила мне потрясающую новость и попросила никому не говорить под страхом смерти. Однако уже к вечеру эту новость знали все члены нашего содружества, хотя я к этому не приложила ни малейшего усилия. А новость была такова: Анжелка Поликуткина (в девичестве Огурцова) опять была беременна и собиралась рожать. Пулька намекнула ей на аборт, но та взревела в религиозном экстазе:
– Господь сказал: «Плодитесь и размножайтесь!»
Но на самом деле все было куда приземленнее высоких «православных принципов». Дело в том, что Анжела с Кузей прописаны в хрущевке, которая не сегодня завтра пойдет на снос, и ей просто необходим еще один ребенок, чтобы получить квартиру побольше.
Икки звонила чаще всех. Ее положение, пожалуй, было еще хуже моего, несмотря на то что кандидоз она с горем пополам вылечила. Самым ужасным была травля в аптеке. Помимо того что ее депремировали, ей еще объявили бойкот. Но бойкот этот был какой-то странный – только на пятьдесят процентов. Сотрудницы скупо разговаривали, если им было от нее что-то нужно, но когда подходило время обеда и Икки просила подменить ее, этого никто не слышал – будь то Кургузая, Вонючка, Обезьяна, Дуся или Женщина с монголоидной внешностью и злыми глазами. Они делали вид, что или страшно заняты, или вдруг разом все оглохли и ослепли. Одним словом, в такие минуты Икки превращалась для них в человека-невидимку. Но стоило ей только выйти из подсобки, нет – не так – она даже не успевала выйти из подсобки, как за спиной слышался гнусный шепоток, напоминающий змеиное шипение: «Алкоголич-ч-чка подз-забор-рная. А с-с виду так-кая прилич-чная, так-кая тих-хоня. И не подумаеш-шь… Было бы кому работать, не задумываясь уволила ее по статье!» Последняя фраза говорилась уже во весь голос, потому как женщина с монголоидной внешностью и злыми глазами думала, что Икки давно стоит за прилавком и ничего не слышит. Но не тут-то было! В конце концов Иккино терпение лопнуло: она без разрешения покинула свой пост, села в уголок и написала заявление об уходе. Это ее действие произвело неописуемый эффект на коллектив аптеки «Лекарь Атлетов»:
– Да как ты можешь! Мы тебя не отпустим!
– У нас и так кадров не хватает!
– Уже начались простуды, скоро грипп пойдет! Как мы тут справляться-то будем?!
– Ищи себе замену!
Тогда Икки, которая умеет очень долго терпеть, взорвалась подобно атомной бомбе.
– При взрыве освободилось огромное количество ядерной энергии, – констатировала она, забежав ко мне вечером. – Взрыв вызвал большие разрушения и огромные человеческие жертвы.
А дело было так.
Икки вдруг впервые повысила голос и дала отпор всему этому осиному гнезду:
– Как я могу отсюда уйти? «Легко»! Не отпустите? Кишка тонка! Замену себе найти? Фиг вам! Как вы тут без меня справляться будете – мне наплевать! Кадров у вас не хватает? Конечно, где вы еще найдете такую дурочку, как я? Я здесь одна за голую зарплату работаю! И без премий, между прочим! А у вас тут у каждой свой интерес есть! Знаю я все ваши делишки. Вот поеду в офис и все расскажу!
О чем конкретно собиралась поведать Икки в офисе, ни Вонючка, которая отрывала подарочные трусики от упаковок с памперсами, ни Кургузая, которая постепенно вывозила аптечную мебель перед грядущим ремонтом «Лекаря Атлетова», ни Дуся, которая отпускала снотворные таблетки за взятки, ни Обезьяна, которая консультировала народ о совместимости и несовместимости препаратов, выуживая дорогие подарки с населения, ни женщина с монголоидной внешностью и злыми глазами, которая вовсю спекулировала учетными препаратами, не знали. И поэтому все они очень даже испугались. Заведующая со злостью подписала заявление, и началось недельное мытарство Икки.
ХОЖДЕНИЕ ПО МУКАМ
Получить расчет и уволиться из «Лекаря Атлетова» оказалось не так-то просто. Для начала нужно было получить «обходной лист», который должны были подписать все сотрудники осиного гнезда – мол, претензий не имеем в том смысле, что Икки не воровка. Подписать его якобы забыли, и Икки принялась добросовестно «обходить» те пункты, которые были указаны в листе.
Она, как нормальный человек, отправилась в офис за трудовой книжкой и расчетом. Проторчав там целый день, узнала, что никто ей ничего не даст, пока она не отвезет спецодежду на окраину города.
На следующий день Икки поехала на окраину города, однако спецодежду не приняли, потому что в конторе забыли расписаться в обходном листе.
На третий день она снова поехала в офис. Попала в обеденный перерыв и битый час мерзла на улице, пока он не закончился.
– В том дворике, – рассказывала Икки, – ходят не люди, а сплошные толстые кошельки, набитые деньгами! А машины! Ты бы видела, какие у них там машины стоят!
В конторе ей сказали, что ничего не подпишут. Пусть едет в свою аптеку, чтобы получить подписи от каждого члена коллектива.
Это затянулось еще на два дня, потому что поймать сразу всех «бойкотисток» не представлялось никакой возможности – работа ведь посменная.
И когда вконец измотанная бедная моя подруга получила все «закорючки», сдала форму и приехала за расчетом, то получила такую смехотворную сумму за месяц работы (а работала она почти без выходных из-за сложных отношений Дуси со своим «котиком»), которой хватило бы только на пять пачек изделия № 2.
И вот теперь моя подруга сидит без работы и без денег. Меня мучают угрызения совести. А Женька звонит и предлагает «работу»:
– Может, ей сценарий написать?
– Ну, какой сценарий! Человек никогда этим не занимался! – возмущалась я.
– Научится. Чего там сложного-то. А может, ей пойти стриптизершей поработать, я слышал, ей хорошо танец живота удается! Или фильм, что ль, ей попробовать снять? Жаль, она не режиссер, но там тоже ничего сложного нет. В два счета можно научиться. Слушай! А что, если ей китайский язык начать учить? Будет переводчиком с китайского – это сейчас очень ценится.
– Овечкин, ты же знаешь, я не могу занимать телефон – я жду звонка.
– Можно подумать, ты одна страдаешь от неразделенной любви. Я, между прочим, тоже влюбился!
– В кого?
– У тебя есть последний номер «Литобра»?
– Да, кажется, был, только я его еще не раскрывала.
– Ну так раскрой! Страница 41! – нетерпеливо воскликнул он.
Я нашла журнал и принялась листать – ужасно интересно, по кому теперь сохнет Женька! Нашла. На 40-й странице были столбики текста, а на 41-й… Боже мой! Меня будто кипятком ошпарили – во всей красе, закинув ногу на ногу, в кожаном кресле сидел Кронский и смотрел мне прямо в глаза, а сверху заголовок: «Лучшие люди нашего времени».
– Ну, что ты там замолчала-то? Нашла? Видишь, мужик в белом костюме в кресле сидит?! Я погиб! Я влюбился. И это надолго.
– Я т-тоже, – заикаясь, сказала я.
– Чего, тебе тоже нравится?
– Овечкин, ты совсем обалдел! Это же Кронский! Ты бы хоть статью прочитал!
– А статья совсем не о нем, статья о трудностях перевода с китайского языка на русский, – мне показалось, что до него еще ничего не дошло.
– Овечкин! Я целую вечность жду от него звонка, стараюсь не занимать телефон, не хожу с тобой лифчиками любоваться, не ем, не сплю, а ты, видите ли, влюбился!
– Так это и есть твоя неразделенная любовь? И он тебя целовал? – Овечкин, казалось, был разочарован.
– Целовал! И еще как целовал!
– А к мужскому полу он совсем равнодушен? – Надежда еще звучала в его потухшем голосе, но чувствовалось, она была последней.
– Совершенно! – крикнула я и бросила трубку.
Не знаю почему, но я была в ярости, хотя хорошо знала о любви Овечкина к мужчинам. Он влюблялся только в фотографии, и дальше этого дело не доходило. Но почему он влюбился именно в того же, в кого и я? Мало фотографий, что ли?
Да еще звонила Мисс Бесконечность. Правда, по приезде Зожор звонить она стала значительно реже и могла не объявляться по два дня, удивленно вопрошая:
– А что, мы разве с тобой не разговаривали?
В день рождения, когда мы второпях убегали от «сыночка», Гузки и опрокинутого «стола», я забыла взять ее роман, и она решила прочесть мне свою «эпопею» по телефону.
– Начало. Мои воспоминания! – продекламировала бабушка. – Откуда идут корни? А идут они из Владимирской губернии, села Судогда, – взвизгнула она и продолжала: – Мама Анна Алексеевна и дедушка Петр Ильич жили очень бедно…
– Петр Ильич – твой отец, – поправила я ее.
– Какой отец! Это мой дед! Будешь мне еще указывать!
– Да-а, все смешалось в доме Облонских.
– Не перебивай! Жили очень бедно. Семья большая – одних парней пять человек. Прошло время. – Она сделала многозначительную паузу и продолжала. – Как семья оказалась в Москве? Дедушка подрабатывал – заменял пожарного: бил в какую-то колотушку, звонил в колокольчик. На одном из пожаров дедушка Петр украл банку варенья. Пережить такой стыд, позор он не мог. Семья переезжает в Москву. Так мы стали москвичами, – повествовательно заключила она.
– Все? – облегченно спросила я.
– Почему это все? Ничего не все! – и она продолжила читать еще выразительнее, срывающимся голосом – того и гляди прослезится: – Спасибо, дедушка! А где жить? – Снова пауза. – Прошли годы. Началась война. Брата Ивана берут на фронт. Он быстро сдружился с Галиной Павловной (она была директором школы), и родилась Люба. Ивана тянет домой… – Пауза. – А где жить? – Пауза. – Прошло время. Школу, в которой я работаю, переименовывают в интернат для умственно отсталых детей. – Молчание. – Прошло время. Жору забрали в армию. Остаемся я, мама и Поля. Пришел Жора. Прошло время. Теперь живу с сыночком. – Она снова замолчала.
– Все? – с надеждой спросила я.
– Нет. Еще эпилог есть. Эпилог, – торжественно объявила Мисс Бесконечность. – Что будет потом? – Снова тишина. – Пройдет время, и я умру. Вот теперь все.
– Что конец такой печальный?
– Все по правде. Это ж ведь эпопея. Ну, как?
– Буккеровская премия обеспечена, – оценила я.
– Учись, как писать-то надо! – воскликнула бабушка то ли с гордостью в голосе, то ли она плакать собралась (я не поняла) и повесила трубку.
Мой роман, несмотря ни на что, тоже медленно продвигался. Хотя я не ожидала, что, находясь в состоянии влюбленности, творить намного сложнее, чем в состоянии покоя. А все говорят, что творческому человеку непременно нужно быть в кого-нибудь влюбленным. Разговоры о музах и «музыках» – ерунда на постном масле. Это не только не помогает в написании любовных романов – напротив, мешает. Уж лучше бы я никогда не видела Кронского!
Но я собрала волю в кулак и целыми днями сидела за компьютером. Роман худо-бедно продвигался к середине. Моему герою-аптекарю (которого я окрестила Степаном), переполненному неистовой ненавистью ко всем подряд женщинам и вдруг влюбившемуся в прелестную женщину бальзаковского возраста, уже удалось с ней познакомиться.
А дело было так:
«Я уже упоминал выше, что я человек забитый, необщительный и неразговорчивый. Мало того – я мерзкий, гадкий и очень вредный человек. Я сам об этом знаю, мне и говорить об этом никому не нужно.
Трехнедельная слежка за прекрасной незнакомкой не дала ровным счетом ничего – разве только то, что я узнал, какие салоны и бутики она посещает, в какой фитнес-клуб ходит, в какие рестораны. И еще одно, пожалуй, для меня самое важное – судя по всему, она одинока, в том смысле, что у нее нет мужчины. Узнал я также, что у нее есть взрослая дочь, наверное, мне ровесница – омерзительная девица, сразу видно, много о себе думает и считает себя неотразимой. Ну и еще сделал вывод, что живут они безбедно. Это, конечно, немало, но в моем случае – бесполезно. Ведь я хочу овладеть ею.
И я придумал план. Подложить на лестницу возле подъезда банановую кожуру. Каждый день подкладывать! Не сегодня, так завтра она обязательно поскользнется, а я тут как тут, стою за углом и ожидаю, стало быть. И как только она упадет, я подлечу к ней и предложу помощь.
Мой план сработал, правда, пострадали одна старушка да маленькая девочка, но, как говорится, цель оправдывает средства. Третьей жертвой все-таки стала моя таинственная возлюбленная. Она растянулась на ступеньках, и тут же появился я – ее спаситель. Я помог ей добраться до квартиры, уложил в постель (ну не в том, конечно, смысле, в котором бы мне хотелось). Мы познакомились – у нее прекрасное, необыкновенное имя – Генриетта. Ее бил озноб, а сама она вся горела. Потом оказалось, что моя Дульцинея сломала лодыжку.
Мое сердце сжималось от жалости, к тому же это я был во всем виноват, но несчастный случай дал мне множество преимуществ. Теперь я, как спаситель, стал вхож в ее дом – прекрасный просторный дом. Я навещал Генриетту каждый день, приносил гостинцы – фрукты, конфеты. А она– то думает, что я положил глаз на ее отвратительную, самодовольную и напыщенную дочь. Она принимает меня за ребенка, ей и в голову не приходит, что люблю-то я ее. Люблю самозабвенно. И теперь это больше всего печалит меня…»
Я была очень увлечена, приближаясь к кульминационному моменту, как на словах «печалит меня» неожиданно зазвонил телефон. Я вздрогнула и недовольно сказала:
– Алло.
– Привет, поджигательница!
Я обомлела – это был он.
– Добрый день, – пролепетала я. – Что там, в редакции?
– В какой редакции?! Ее нет давно – все сгорело дотла.
– Как? – спросила я, и сердце мое бешено забилось. – Почему же тогда меня еще не арестовали? Почему я до сих пор дома и преспокойно пишу о любви закомплексованного юнца к женщине бальзаковского возраста? Я пойду в милицию и во всем признаюсь, – твердо заявила я.
В трубке послышался смех.
– Да я пошутил!
Господи, какая я наивная! Я всегда попадаюсь на самые глупые розыгрыши. Вот и сейчас я действительно поверила, что из-за моего окурка сгорела редакция.
– Можно сегодня приехать к тебе в гости? – спросил Алексей – он все еще смеялся.
Я незамедлительно согласилась, сказав, что не могу отказать «Лучшему человеку нашего времени».
Боже! Что я наделала! Он приедет через час: в квартире бардак, угощать нечем – разве что крабовыми палочками с яблоками. Больше в доме у меня ничего нет, потому что все это время я тосковала, страдала от любви и почти ничего не ела. Может, есть какой-нибудь рецепт салата из яблок с крабовыми палочками? Но все равно мне нечем его приправить – ни сметаны, ни майонеза. И тут мне в голову пришла гениальная идея! Заправить салат подсолнечным маслом и посыпать сверху тертым мускатным орехом. Я ринулась на кухню, искромсала два зеленых яблока, туда же добавила мелкую стружку натертых крабовых палочек, перемешала, сдобрила подсолнечным маслом, выложила в фарфоровую салатницу и все это густо присыпала мускатным орехом… И все-таки чего-то недоставало – какого-то маленького, завершающего штриха. Я задумчиво смотрела на улицу – в мое окно настойчиво упирались ветки татарского клена с жухлыми буро-желтыми листьями. Недолго думая, я открыла форточку, выбрала листочек поприличнее (лимонного цвета) и украсила им салат. Получилось превосходно! И все-таки чего-то не хватало! Я сорвала еще лист, и еще и решила покрыть всю поверхность салата осенними листьями. Ободрав всю ветку, я воплотила решение в жизнь. Получилось настоящее произведение кулинарного искусства.
Теперь нужно хоть как-то привести себя в порядок. За десять минут приняла душ, высушила голову, оделась по-спортивному – джинсы и свитер (ну не искать же мне колготы до его прихода и не гладить выходную юбку!), нанесла скромный, естественный макияж. Ногти, конечно, красить было бессмысленно…
Осталось самое главное – соорудить что-нибудь на голове.
Дзззз-зззз…. Телефон.
– Алло, – разъяренно гаркнула я в трубку.
– Ты чего орешь! – послышался не менее разъяренный голос мамы.
– Мне некогда, очень некогда, я спешу!
– Тебе вечно некогда! Только у меня всегда есть время! Ты звонила Власику?
– Нет. А почему, собственно говоря, я ему должна сама звонить?
– Потому что это тебе надо выходить замуж, а не ему!
Вот глупость-то!
– Хорошо, я позвоню вечером, – послушно сказала я только для того, чтобы она отвязалась.
– Честно?
– Да, конечно, нет никаких проблем. Позвоню, поболтаем, может, встретимся. – И меня понесло – я хотела утешить маму, чтобы ее душа хотя бы сегодня была спокойна. – По-моему, он неплохой парень. Состоялся в жизни. Подожди минуточку. – Я включила щипцы и принялась завивать волосы, продолжая релаксирующий разговор: – Реализованный человек. Имеет свой автосалон.
