Текст книги "Нежные годы в рассрочку"

Автор книги: Анна Богданова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

* * *

Спустя месяц после случая с плащом Геню вся родня провожала в армию. Всё смешалось в доме Гавриловых-Кошелевых – слёзы Зинаиды Матвеевны и Светланы, которую будущий воин привёл, чтобы познакомить с матерью, а заодно и попрощаться с любимой девушкой, громогласный гогот Василия – его дядьки, который к тому времени успел выгнать из дома Наську и в полной мере ощутил, вернее осознал, что так, как любит его жена – Полина, вряд ли кто ещё сможет. Павел (единственный, кстати, человек из всех присутствующих, понимающий язык племянника) поучал его быть везде и во всём осторожнее и хитрее:

– Не ходи куда попало, не слушай всякого – сиди да помалкивай. Я вон пошёл однажды послушал. И что из этого вышло? Из-за какой-то прокламации тянул лямку от звонка до звонка!

– Времена-то не те, дядь Паш!

– Не скажи, Генечка! Вляпаться-то во все времена можно, куда не нужно! – предостерегла неопытного юнца верная жена Павла Матвеевича Ирина Карловна.

– Ой! Сыночка! И на кого ж ты нас с Авроркой покидаешь! – заголосила Зинаида Матвеевна.

– Гень! А если война снова начнётся, так тебя и на фронт могут?.. – вылетело у Милочки, которая, сидя на кровати, сосредоточенно рисовала его портрет.

– Могут! – с гордостью ответил Кошелев, и Света вторым голосом присоединилась к будущей, возможно, свекрови.

– Ох! Не приведи господи! Если снова война, я не выдержу! – с тяжёлым вздохом проговорила Галина Тимофеевна, а её муж, уже тёпленький, закаркал:

– Др-р-рались по-гер-ройски, по-рррусски два друга в пехоте морской. Один пар-р-ень бы-ыл калужский, дррругой паренёк – костромской...

– Зин, а Зин! Как твой Гаврилов-то поживает? – с интересом спросила Катерина Матвеевна, на что сестра с претензией, силясь перекричать младшего брата, прокричала:

– Я-то откуда знаю?! И никакой он не мой! Я с ним в разводе! Звонит – а я трубку бросаю! Так-то! – Химичка (Галина Тимофеевна), навострив уши, жадно слушала каждое слово золовки.

– Правильно, маманя! Я в армию уйду – близко не подпускай этого Мефистофеля! – заявил Геня.

– А мой Дергач опять за своё взялся! – выпив залпом бокал красного вина, пожаловалась Катя.

– Что такое?

– Не любит он меня! Кажись по бабам шляется! Цельными днями нет его и нет!

– На работе поди! – выступила в защиту Лёни Зинаида.

– Как бы не так! От него «Красной Москвой» за версту несёт! – И младшая сестра безутешно заревела. Моментально ей составила компанию Гаврилова, Света завыла, Ирина Карловна, вспомнив пережитое, тоже захлюпала... Даже Галина Тимофеевна зашмыгала носом и, утирая глаза батистовым платком, прошептала:

– Ах! Девочки, если б вы знали, как я от всего устала!

И девочки, словно по команде, поднялись с мест и удалились в тесную кухню, недавно выкрашенную заботливой хозяйкой белой масляной краской, точно в больничной палате, – поплакать от души, чтоб никто не мешал.

– Ты-то от чего устала? – спросила Зинаида золовку-изменщицу.

– А думаешь, так легко с твоим братом жить? Чуть что, так у него истерика – мол, почему не я с Рейхстага знамя сорвал? И песню эту, одну и ту же, вечно одну и ту же... – Галина Тимофеевна не договорила и заревела пуще прежнего.

– Мой Дергач меня не люблит! А я снова от него беременная! Хоть вешайся! – плакала пьяными слезами Катерина – похитительница единственного рабочего костюма сестры.

– Сколько же я горя-то хлебнула, пока Павлуша по лагерям... – залилась Ирина Карловна от жалости к самой себе.

– А вы все думаете, что я по Гаврилову не скучаю? – вдруг выдала Зинаида, и тело её заколыхалось от рыданий. – Мы с ним, между прочим, одиннадцать годков бок о бок, нос к носу, душа в душу прожили! А что я одна? Ноль без палочки! Женщине завсегда мужчина нужон, иначе она уже никакая и не женщина, а не пойми кто!

– А если и правда война! Генечку-то и убить на фронте могут! – тихо вздрагивая, стенала Светлана.

– Чо это вы тут делаете? Вы ж всех нас в своих слезах утопите! – Василий смотрел на женщин с удивлением. – Да ничего с нашим Генькой не случится – отслужит, как все, и вернётся, женится, детей нарожает! Зин, успокойся!

– Нет, Вася! Тяжело как-то у меня на сердце! Ой, тяжело! – проговорила Зинаида. Но непонятно, почему тяжело было у неё на сердце – из-за проводов сына в армию или от тоски по Гаврилову?

А может, всё-таки действительно материнское сердце способно предвидеть и предугадывать удары судьбы, что в скором времени обрушатся на дитя? Вполне возможно, Зинаида Матвеевна, сама того не ведая, предчувствовала, что ничего хорошего её сыночка в армии не ждёт?

Как ни странно, Геня оказался таким же неудачником, как его дядя – Павел Матвеевич, в меньшей степени, конечно, но всё же. Вместо двух лет в стройбате он отслужил три года, как в морфлоте. И что ему в голову стукнуло взять и дезертировать после десяти месяцев службы? Многим юношам не нравится военная муштра, строгий режим и скудная еда, но далеко не все отваживаются на такой решительный шаг. Может, на Кошелева повлияло трепетное письмо Светика, что он получил в начале зимы, в котором девица, не стесняясь и не скупясь в словах, жарко признавалась ему в любви:

«...Жить без тебя не могу, – писала она круглым старательным почерком твёрдой четвёрочницы. – Каждую ночь ты мне снишься! Тоскую жуть как! Хожу сама не своя – всюду ты мне, Генечка, мерещишься. Никак не отпускает меня чувство, что ты рядом со мной сидишь и целуешь в губы, долго и... Ну как обычно и т.д. и т.п.», – в подтверждение своей безумной любви Светлана запихнула в конверт фото, где она неотрывно и, стараясь не моргнуть нечаянно, попыталась передать во взгляде на объектив всё своё – такое огромное, чистое и страстное чувство. Прочитав письмо, Геня ходил по части как неприкаянный – нежность, непреодолимое влечение и какое-то новое, ещё неизведанное доселе волнение охватило его. А на следующий день он не вернулся в часть после увольнительной, Геня рванул не куда-нибудь, а в славный подмосковный город Ногинск. И что самое интересное, он почти сумел добраться до объекта своего вожделения. Но почти, как известно, не считается!

Кошелева по иронии судьбы взяли на той самой платформе, где за месяц до армии он отчаянно дрался с несправедливо осуждённым бывшим зэком и где его новому, модному плащу пришёл конец. Со Светиком Геня так и не повидался – его скрутили, повязали и отправили обратно. По приезде в часть то ли на нервной почве, то ли от чрезмерного количества сгрызенных в товарном вагоне семечек, которые он стибрил вместе с трёхлитровой банкой у зазевавшейся старухи в драной телогрейке и платке, повязанном поверх мужниной шапки-ушанки, то ли так уж на роду было написано, у Кошелева открылись дикие боли в правом нижнем отделе живота – так, что казалось, кто-то методично, с поразительной систематичностью шпыняет в это место финкой.

Дезертира немедленно поместили в лазарет. Коренастый доктор с блестящими, живыми глазами тут же поставил диагноз – воспаление червеобразного отростка слепой кишки, то есть аппендикса.

– Срочно в операционную! – распорядился тот, и вскоре Геня уснул с маской хлороформа на лице.

Невозможно в точности предположить, каким образом Кошелеву помог его так кстати возмутившийся аппендикс. Но, быть может, его побег из части обернулся бы куда как хуже, чем ещё один штрафной год службы в стройбате?

Итак, Геня вернулся ровно через три года и сразу же, не заходя домой, рванул в Ногинск, к Светлане, которая вот уж как одиннадцать месяцев не баловала его письмами с пламенными признаниями в любви и вложенными в конверт фотографиями с томными, прямо скажем, «хотящими» глазами. «Это она оттого не пишет, что боится, как бы я снова из части не удрал», – так рассуждал Кошелев. Он свято верил, что девушка честно ждёт его, дабы по возвращении официально зарегистрировать нежные отношения. У Гени и в голове не было мысли, что его невеста вдруг может оказаться чьей-то женой.

Кошелев с нескрываемой радостью, находясь в крайнем возбуждении, вызванном предвкушением встречи с любимой, выскочил из электрички на злосчастную платформу славного подмосковного города Ногинска (центра текстильной промышленности) и, с лёгкостью перемахнув через чугунную ограду, а не спустившись, как все добропорядочные граждане, по лестнице, галопом помчался к дому обожаемой девушки. Миновав подворотню, в которой им было проведено много счастливых часов в упоительных поцелуях со Светкой, он блаженно улыбнулся, сердце его заколотилось ещё чаще, и Геня в два прыжка оказался напротив окна своей зазнобы. В глухом дворе-«колодце» было тихо, лишь изредка до Гениного слуха доносился весёлый детский смех из раскрытой форточки первого этажа.

Кошелев жадно взглянул на окна возлюбленной и, заметив, как кто-то поливает фиалки на подоконнике, подобрал с земли маленький, ничем не примечательный серый камешек и запустил в раму. Это был их знак – Геня всегда приветствовал невесту таким образом, невеста же выходила к нему через пять минут.

«Ща выйдет!» – подумал он с замиранием сердца и принялся считать секунды. Но, к его разочарованию, Светлана не вышла ни через пять минут, ни через десять. Кошелев то и дело плевал на ладонь, приглаживая растрепавшиеся на ветру волосы, да швырял гальку, метко попадая в облезлые, серые рамы.

Только спустя четверть часа занавеска окна пошевелилась, и Геня рассмотрел светловолосую голову своей дульцинеи.

Светка появилась через полчаса. Она шла к нему, переваливаясь из стороны в сторону, с виноватой улыбкой на лице.

Нечего сказать, девушка сильно изменилась за три года – она раздалась, подурнела, лицо её было отёчным...

– Чо это с тобой? – подозрительно спросил Геня, не поздоровавшись. Впрочем, этот вопрос был совершенно излишним – и без него сразу стало ясно, что Светка беременна.

– Генечка, ты прости меня. Так уж получилось, – пролепетала она, безвольно сложив руки на животе и шаркнув тапкой по асфальту.

– Как же так? Как же? Ты ведь ждать обещала... Ты такие письма мне писала! Я ведь из-за тебя сбежал тогда! Ну ты, Елизарова, и шкура! – со злостью выпалил он и хотел было ретироваться, как «шкура» схватила его за руку и торопливо заговорила:

– Генечка! Постой! Не уходи! Три года это слишком долго! Ты пойми! Если б ты тогда не сбежал, вернулся бы на год раньше, у нас бы всё получилось!..

– А как же у меня мать отца с фронта ждала восемь лет? Похоронка в сорок первом пришла, а она восемь лет после этого ждала, потому что не верила?!

– Ну, может, она не ждала, а просто никого рядом не было, – робко заметила она и посмотрела на Кошелева тупым взглядом.

– Вот не будь у тебя пуза, ща по соплям бы ка-ак дал за такие слова! Да я рад, что у нас ничего не получилось! С такой выдрой всю жизнь жить! Адью, лягушка! – И Геня, весело и нарочито громко насвистывая, пошёл прочь от Светкиного дома, от подворотни, стоя в которой часами, он когда-то был счастлив; от неё самой, этой легкомысленной и жестокой возлюбленной своей, которая растерянно стояла, широко расставив ноги и раскрыв от удивления рот, смотрела ему вслед, думая: «Зря я за Кольку вышла! Генька намного красивше! И в форме!»

Тут нужно быть справедливой. Кошелев не только много претерпел в армии, но также многое от неё и получил. Он вернулся оттуда совершенно другим человеком, как говаривала Зинаида Матвеевна:

– Пришёл наш Генечка с лицом Жана Маре и с туловищем Лефонида Жаботинского!

Тут она, несомненно, перегнула палку и пошла на поводу собственных симпатий. В этих двух мужчинах для Гавриловой соединились все те качества, которые непременно должны быть у каждого настоящего представителя противоположного пола, – мужество, сила, ум и красота.

Что касается Гениного туловища, то оно, конечно же, разительно отличалось от тела двукратного олимпийского чемпиона по тяжёлой атлетике: его ноги, хоть и крепкие, но не до такой степени, как у знаменитого штангиста; живот опять же – у Жаботинского он имелся, а у Гени вовсе отсутствовал, втянут был даже в связи со скромной армейской кормежкой в сочетании с большой физической нагрузкой (сюда можно ещё присовокупить тоску молодого человека по своей, как оказалось, непорядочной и вероломной подруге). Скорее, фигура Кошелева стала похожей на телосложение Аполлона Бельведерского, копия скульптуры которого представлена в Музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина.

Лицо же Гени, прыщавое и юношеское, с узковатыми (в мать) глазами, курносое, с пухлыми губами-шлёпками, стало серьёзнее, на него легла тень приобретённого за эти годы печального опыта (побег, удаление аппендикса, надбавка срока службы, измена Светки – всё это не прошло просто так). Глаза его после армии как-то округлились и казались больше, курносость тоже сама собой сгладилась, и хоть нос его и был похож на мамашин, всё же заметно «пообтесался», стал аккуратнее. Поразительно! Но даже губы его уменьшились! То ли от вынужденного молчания в страхе сказать что-то лишнее, то ли от того, что Геня за эти годы посерьёзнел и утратил былое простодушие, как, впрочем, и хитрый блеск своих узковатых глаз...

Вместо задорно торчащей в разные стороны тёмной шевелюры Кошелев стал носить приподнятый, зачёсанный назад пышный вихор, что, безусловно, придавало его образу солидности и внушительности.

Сняв солдатскую форму, он не вернулся к своим прежним широким штанам, тенниске и кепке – нет, он сменил это «архаровское» облачение на брюки-дудочки, рубашку и пиджак. Как не вернулся и к своим дружкам, компания которых сама по себе распалась – кто попал всё-таки в тюрьму, кто, скрываясь, покинул Москву и уехал в неизвестном направлении, а кто-то, подобно Гене, одумался и встал на правильный путь, свернув от прошлой бесцельной, вороватой жизни.

Короче говоря, Кошелева после армии не узнавали ни родные, ни близкие, а Зинаида Матвеевна, глядя на сына, порой от блаженства и прилившей гордости за него и слова не могла вымолвить. А уж когда узнала, что первенец решил поступить в железнодорожное двухгодичное училище, Гаврилова вообще чувствовала себя от счастья на седьмом небе. С выбором училища Геня определился довольно быстро, правда, он долго не мог решить, какую специальность лучше осваивать: слесаря по ремонту пути (то есть продолжить в какой-то мере семейную традицию и пойти по стопам своих родителей, которые, как известно, познакомились на вагоноремонтном заводе), или помощника машиниста? Кошелев раздваивался, сомневался с месяц, потом плюнул и, подумав, что мчаться по рельсам куда привлекательнее, чем их чинить, выбрал последний вариант.

* * *

Однако автор, описывая первую Генину любовь, его армейские годы и возвращение домой, совершенно упустил из вида жизнь своей героини и её матери! Ведь и в их судьбах что-то происходило, пока Кошелев нёс службу в строительном батальоне.

После печального и слезообильного вечера проводов сына в армию Зинаида Матвеевна, надев на лицо маску безутешной матери, у которой сын воюет чуть ли не на передовой, ходила так пару месяцев. Окружающие как во дворе, так и на работе (на часовом заводе) утешали её как могли – она же на их утешения покорно кивала головой, затем начинала плакать. С Авророй она была строга – теперь, когда сын в армии, а бывший муж давал знать о себе лишь по телефону, у Гавриловой появилась масса времени, которое использовалось исключительно на воспитание дочери.

Зинаида Матвеевна каждый вечер проверяла у девочки дневник, интересовалась, с кем та дружит, наблюдала часами из окна, что делает Аврора во дворе, и даже по выходным занималась с ней математикой. Этакая размеренная, как Зинаида говаривала, «жизнь ради дочери» круто изменилась после того, как Арочка после окончания учебного года была отправлена родительницей, подобно бандероли, в подмосковный пионерский лагерь на всё лето.

И вот тогда-то, в отсутствие детей, в полнейшем одиночестве, Зинаида Матвеевна заскучала и именно из-за этой своей тоски, которую связывала с нелёгкой службой сына, она тёплым июньским вечером, схватив телефонную трубку и услышав знакомый голос бывшего мужа, решила не бросать её сразу, а послушать, что ей так долго (вот уже больше полугода!) пытается сообщить неверный экс-супруг.

– Зинульчик! – возбуждённо орал тот. – Это я, твой Вовульчик! Как Аврик, как сама? Постой, постой! Зинька! Только трубку не бросай!

– Что ты хочешь? – спросила она, и «Вовульчик», окрылённый тем, что жена, нарушив многомесячный бойкот, подала наконец-таки голос, возопил:

– Как что хочу?! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – Тук, тук, тук, тук, тук, – возмутился он, отбивая мелкую дробь по стеклу телефонной будки. – Я не видел вас с Авриком сто лет! Разве так можно поступать, Зина? А? Ведь я ей не чужой! Я ей родным отцом прихожусь! Так почему же ты не даёшь нам видеться? Даже судья позволил, а ты не позволяешь! Учти, Зинька! Ты нарушаешь предписание... – тут Владимир Иванович заглянул в блокнот и бегло прочитал: – Государственного органа, ведающего разрешением гражданских споров! А это, знаешь ли, не шутки шутить! За это и ответить можно! Что ж это такое?! – Гаврилов с каждой минутой набирал обороты и входил в раж. – По телефону со мной разговаривать не желаешь! Сколько раз к вам домой приезжал – дверь не открываешь! – Владимир Иванович замолк на мгновение, чтобы вдохнуть побольше воздуха в лёгкие и разразиться с новой силой, как Зинульчик, вдруг хлюпая, проговорила:

– Володь! Генечку забрали! – И она безутешно зарыдала в трубку.

– В тюрягу загребли? – обрадовался бывший муж.

– Да при чём тут тюрьма-то?! В армию!

– Надо же! В армию! Взяли всё-таки! Так... – он хотел сказать «Так ему и надо, этому фигляру! Жаль, что только в армию, по нему давно тюрьма плачет и т.д. и т.п.», но чудом сдержал себя, выкрутившись из положения следующим образом: – Так выходит, у вас с Авриком никакой мужской защиты и помощи нет? Ай-я-яй! И гвоздь прибить некому! – с напускной печалью и состраданием молвил он, будто за одиннадцать лет хоть раз взял в руки молоток.

– Вот так вот, Володя! Такое у нас горе! – всё ещё шмыгая носом, проговорила Зинаида Матвеевна. – А Аврорка в лагере отдыхает.

– А ты? – спросил Гаврилов, затаив дыхание.

– А что я? Сижу, сыну письмо пишу.

– Одна?

– Одна. С кем же мне быть-то!

– Ой, Зинульчик! – с облегчением воскликнул Гаврилов. – Представляю, как тебе сейчас тоскливо! Как одиноко! И какая глубокая печаль переполняет твоё материнское сердце!

– И не говори, Володь! Прямо кошки на душе скребут! – призналась Зинаида Матвеевна, не предполагая, чем могут обернуться её слова.

– И ведь знаешь, Зинульчик, что самое ужасное во всём твоём состоянии?

– Что? – навострила ушки Гаврилова.

– Да то, что все, все будут сочувствовать, а ведь вот в твоё положение ни одна гнида не войдёт! Никто не поймёт тебя!

– Точно, Володь! В этом ты прав! Как никогда прав! Вот все вроде бы успокаивают – де, что ты так переживаешь, не один твой Генька в армии служит, все через это проходят! А какое мне до этих всех дело? У меня за свово сердце так и сжимается, так и сжимается. Я всё думаю, как он там? Сыт ли? Не обижают ли его?

– Ты, Зинульчик, хорошая мать! Просто образцово-показательная! С таких, как ты, нужно пример брать! – бессовестно льстил Гаврилов. Думал же совершенно иначе: «Это всё её сучья любовь! До двадцати лет лба конфетами да шоколадками украдкой от Аврика кормила!»

– И не говори, Володь, и не говори.

– Зинульчик, сегодня пятница... Выходные... Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – Тук, тук, тук, тук, тук. – Что ты будешь одна-то сидеть?! Так и с ума сойти недолго! Может, встретимся, сходим куда-нибудь?.. – закинул удочку находчивый Гаврилов.

– Ой, да ну что ты! – как-то неопределённо и неуверенно промямлила Зинаида, и Владимир Иванович решил действовать напролом: «Такого удобного момента, может, больше и не подвернётся, а сейчас, сейчас – самое время, когда Генька-падла в армии, а дочь в лагере», – подумал он и танком попёр на свою бывшую супругу:

– Зинульчик! Ты ничего дурного не подумай! Я ведь не из корыстных соображений! Мне от тебя ничего не надо! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – Тук, тук, тук, тук, тук, – Владимир Иванович явно нервничал. – Но ты сама посуди! Мы ведь прожили с тобой одиннадцать лет – не чужие же люди! Так почему обязательно оставаться врагами после развода. К тому же у нас общая дочь! Можно просто поддерживать дружеские отношения и в тяжёлую минуту помогать друг другу словом, делом, поступком, в конце концов! – говорил он горячо и, закрыв ладонью трубку, выкрикнул: – Отстань, падла!

– Вы уже десять минут беседуете! Имейте совесть! Немедленно освободите кабинку! Вы тут не один! – кричал очень порядочный с виду мужчина в парусиновых туфлях, щедро начищенных зубным порошком.

– Пшёл отсюда! У меня судьба решается! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – Тук, тук, тук, тук, тук. – Ща выйду, башку откручу! Это я не тебе, Зинульчик! Я из телефона-автомата тебе звоню...

– А что, вам так и не поставили телефон?

– Нет, Зинульчик, так и не поставили! – Гаврилов явно давил на жалость. – Ну так как? Может, встретимся? Посидим культурно...

– Ой! Ну я даже не знаю! – Зинаиде Матвеевне, как говорится, и хотелось встретиться с бывшим супругом, и кололось.

– Так я приеду часа через полтора. Жди, Зинульчик, – и Гаврилов поспешил повесить на рычаг трубку, дабы не услышать от неё отрицательного ответа.

Ровно через час и двадцать минут Владимир Иванович стоял перед дверью новой квартиры, выменянной при титанических усилиях жены в период бракоразводного процесса. Он был одет в тёмно-синий костюм, приобретённый (по знакомству) на втором этаже ГУМа, в шляпе цвета маренго и замшевых мышиных ботинках. В одной руке он держал три красные огромные (с кулак) гвоздики, в другой – авоську, из дыр которой призывно высунулись горлышко коньячной бутылки и четыре угла коробки конфет «ассорти». На груди, подобно ходящему ходуном колоколу на звоннице, созывающему народ к обедне, болтался фотоаппарат «Зенит».

Гаврилов сунул букет под мышку и, сняв шляпу, сдул с неё несуществующую соринку, снова надел, взял в руку цветы и, глубоко вздохнув, решительно позвонил в дверь.

– Кто там? – услышал он родной голос. Боже мой! Как он скучал по нему всё это время, как жаждал услышать не обыкновенное «аллё» из телефонной трубки, а что-нибудь другое, хотя бы «кто там»! Все эти долгие месяцы после развода Гаврилов не находил себе места, сначала пытаясь восстановить с женой прежние отношения, а потом уж был согласен на любые контакты, лишь бы иметь возможность видеть Аврика. Владимир Иванович так и не нашёл замену своему Зинульчику – вылечившись от триппера, он хоть и встречался без разбора со всеми подворачивающимися женщинами, но связи эти носили случайный, спонтанный и, я бы сказала, одноразовый характер, если, конечно, характер может быть одноразовым.

– Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – Тук, тук, тук, тук, тук. – Это я, Зинульчик, твой несчастный, бывший муж! – выкрикнул он слёзно.

Дверь распахнулась, и «несчастный, бывший муж» увидел на пороге не менее «несчастную» и «бывшую» супругу свою в выходном платье цвета прелой вишни, с укладкой на голове.

– Зинульчик! – воскликнул Гаврилов – у него аж в глазах потемнело от этой долгожданной встречи. Именно так Владимир Иванович и представлял себе это первое после стольких месяцев разлуки свидание – он в своём лучшем костюме, звонит в дверь, дверь открывается, и перед ним стоит она в неизменном выходном платье, а он, сняв шляпу с головы, говорит: «Зинульчик! Я вернулся!» И тут лицо бывшей жены озаряет счастливая улыбка, она не может сдерживать себя – кидается к нему на шею и плачет, приговаривая: «Ах! Володенька! Я так долго ждала тебя!» – Вот и я!

– Здравствуй, Володя, – сухо (в отличие от мечтаний Гаврилова) поприветствовала его Зинаида. На самом деле она очень волновалась, изо всех сил подавляя в себе радостные эмоции и немыслимое возбуждение, что так и рвалось на волю. Ах, как хотелось ей плюнуть на свои принципы и кинуться на шею к Володеньке! Зинаида Матвеевна даже отвернулась от него, дабы не выдать себя. – Проходи. Новый костюм, я смотрю...

– Да... Вот... Купил по случаю... На... Вот... Цветы, я тебе... Тут конфеты и... – Гаврилов растерялся совершенно. И куда делся его напор, наглость, расторопность?

– Спасибо, конечно, но не стоило беспокоиться...

– Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – Тук, тук, тук, тук, тук. – Значит, вот так вот и живёте... – промямлил он, войдя в большую комнату.

– Да, неплохо живём...

– Алименты регулярно получаешь? Как? Почта исправно работает? – поинтересовался он.

– Да, всё в порядке...

– Ага... Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – Тук, тук, тук, тук, тук. – Ага, это хорошо... – и он снова отбарабанил по косяку.

Они стояли друг напротив друга, запинаясь, словно ученики перед доской, не знающие урока. И непонятно, что с ними произошло за эти месяцы? Вот встретились два человека, которые прожили вместе одиннадцать лет, и, стесняясь друг друга, краснеют, мычат – фразы их пустые, обрываются на полуслове... Неужели они стали чужими людьми за каких-то семь-восемь месяцев разлуки? Или, может, они никогда и не были родными? И время показало, что не было родства душ, они обманывались, вот и всё.

– Зинульчик?..

– Да? Что? Я слушаю.

– Как Аврик-то?.. Не скучает без меня?.. Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – Тук, тук, тук, тук, тук.

– У Аврорки всё хорошо, скучает, конечно... Всё спрашивает... Вот только учится неважно... В этой четверти три тройки... Да, так и живём... Геня письмо прислал... Вот так вот...

– Значит, скучает... – заторможенно, как попугай, повторил Владимир Иванович и вдруг воскликнул, будто его ледяной водой неожиданно окатили: – Зинульчик! А ты-то, ты-то по мне скучаешь? Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – Тук, тук, тук, тук, тук. – Ну хоть чуть-чуть? Хоть вот столько вот? – И Гаврилов, выставив перед её носом мизинец, отметил на нём большим пальцем не более двух миллиметров. – Эх! Зинаида! – навзрыд не то крикнул, не то застонал он и вдруг набросился на неё с жаркими поцелуями. – Ах ты, чёрт! – И он в пылу страсти, сорвав с себя фотоаппарат, который в данный момент только мешал, повалил жену на кровать.

– Володя! Ну что ты такое делаешь-то?! Мы ведь в разводе! Нам же нельзя! – слабо сопротивлялась Гаврилова и вскоре замолчала, поддавшись безумному душевному порыву бывшего мужа.

Сегодня она как никогда чувствовала и понимала Владимира – каждое его движение, каждый вздох, каждый взгляд были будто её собственными. Такой гармонии и согласованности в любви у них никогда ещё не было – ни разу за все одиннадцать совместно прожитых лет.

Женщина закрыла глаза, и ей показалось, что она плывёт на спине и волны ласково, с какой-то необычайной заботой несут, покачивая, её тело, прямиком в рай. И вот огромный водяной вал, с осторожностью, нежностью и благоговением поднимает её к самому небу. Она вдруг перестаёт чувствовать, ощущать себя – она стала невесомой и воспарила к безмятежному, чистому лазурному небосклону. Волна отступила, зашелестев где-то внизу:

– Зинк! Ты прэлесть! Зин! Ну я, честное слово, никого, ни одну бабу с тобой сравнить не могу!

А «невесомая», внезапно обретя вес, сильно ударилась головой о прикроватную полку с пожелтевшими костяными слониками.

– Это недопустимо, Владимир! – задыхаясь, проговорила Зинаида Матвеевна. – То, что произошло сегодня между нами, – случайность, которая больше никогда не повторится!

– Напрасно, Зинульчик! По-моему, всё было великолепно! – воскликнул Владимир Иванович, застёгивая брюки. – В каком ты говоришь лагере Аврик?

– Я не говорила, в каком! – Зинаида насупилась.

– Так скажи! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – Тук, тук, тук, тук, тук. – В чём дело-то?

– В «Орлёнке», под Зеленоградом, в Подмосковье.

– Я надеюсь, ты не будешь препятствовать моим встречам с родной дочерью? – спросил Гаврилов, злобно сверкая глазами. Нет, они всё ещё оставались родственными душами, оттого-то краснели и не знали, что сказать друг другу в начале вечера, – они стеснялись своих чувств, вот и всё.

– Встречайся, сколько влезет! – рявкнула Зинаида. – Но смотри, Гаврилов! Если ты ей расскажешь, что между нами было, не видать тебе дочери!

– Да за кого ты меня принимаешь, Зинульчик! Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук. – Что я, падла, что ли, какая-нибудь последняя? – И Владимир Иванович, нацепив «Зенит» на шею, собрался уходить. – Я позвоню тебе в следующую пятницу. Может, встретимся!

– Хватит идиотничать-то, Гаврилов! – прогремела она, захлопнув дверь за бывшим мужем.

Зинаида Матвеевна, вся словно ватная, пошла на кухню, выпила рюмку коньяка и, сев за стол, разразилась рыданиями. Она плакала так горько и так долго, что горло даже заболело. Ей было обидно, больно – сердце разрывалось на части.

– Ну, почему? Почему так по-олучается? – спрашивала она у стен. – Чего хорошего, дак помалу, а плохого дак с леше-его!

Действительно, почему всегда всё происходит совсем не так, как нужно, как это представляется правильным и логичным человеку? Почему Зинаиде Матвеевне было суждено испытать ни с чем не сравнимое удовольствие любви только после развода с супругом. Если б она в браке хоть один разочек почувствовала нечто подобное, то никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах она бы не рассталась с мужем. А что теперь? Теперь было уже поздно – Гаврилов стал ничейным, если хотите, общим (общественным) мужчиной. И хоть она сказала ему, что это никогда не повторится, сама жаждала встречи с ним больше всего на свете, больше, наверное, чем возвращения драгоценного сына из армии. Эта любовь Зинаиды Матвеевны была новым витком в её жизни – она мучилась, терзалась, чувствуя вину перед Генечкой, томилась. Но нет худа без добра: теперь существование её обрело смысл – не замену его, этого смысла, вроде покупки телевизора «КВН», трюмо или слоников, а постоянное ожидание и жажду вновь испытать неземное удовольствие со своим экс-супругом.

Ровно через неделю, перед выходными Владимир Иванович позвонил своей бывшей жене, влюбившейся в него до беспамятства, во второй раз и уже уверенным, искренне весёлым голосом (без какой бы то ни было нарочитости и наигранности) воскликнул:

– Зинульчик! Как дела? Что делаешь сегодня, завтра?

– Ах, Володенька! Что я могу делать? Так, по дому колгочусь... – молвила Зинаида, а сердце её забилось, подобно набату.

– К Аврику не поедешь?

– Да надо бы, – рассеянно проговорила она, но влюблённой женщине в самом соку было не до Аврика.

– Так, может, вместе и съездим? – предложил Гаврилов.

– Ты что, с ума, что ли, сошёл?! – взбунтовалась она. – Зачем мы вдвоём-то поедем? Ребёнок ещё подумает, что мы сойтись решили!

– Да, Зинульчик, ты права, ты права, я об этом как-то не подумал! А ты со мной и вправду сойтись не хочешь? Нет? А?