Текст книги "Искатель, 2000 №3"

Автор книги: Анна Малышева

Соавторы: Лоуренс Блок,Джек Ричи,Джеймс Нобл,Станислав Зотов,Василий Головачёв,Александр Андрюхин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

– Что это означает? Меня… убьют?

Алексей Петрович усмехнулся.

– Вовсе необязательно. Я ведь остался жив?

Костя непонимающе посмотрел на отца.

– Ты хочешь сказать…

– Я в свое время тоже получил несанкционированный доступ к секретной информации. Со мной поговорили, и я согласился не оглашать сведения. С тех пор я молчу.

– И никогда ни с кем не пытался поговорить на эту тему?

– Никогда.

– Да, па, ты терпеливый человек! Что же ты узнал, интересно? Не расскажешь?

– Может быть, позже, когда помирать буду, – Алексей Петрович засмеялся и посерьезнел. – Обещай молчать, как молчал я.

– Но мне никто не…

– Обещай!

Константин поежился под взглядом отца, кивнул нехотя.

– Хорошо, обещаю. Хотя не понимаю, что в этой информации секретно. Мне ж никто не поверит, даже если я об этом книгу напишу.

– Ты забыл об одном: силы, пересылающие знания через мозги ретрансляторов, принадлежат разным уровням разума, причем зачастую конкурентным. Если о полученном тобой файле узнают другие, тебя просто ликвидируют.

Константин вздрогнул.

– Я не знал…

– Теперь знаешь.

– Ничего себе подарочек судьбы! На фига мне это? Я же не просил…

– Никто из нас не просил, но свобода выбора не в наших руках. Эту свободу надо заработать.

Константин с интересом заглянул в глаза отца.

– Не следует ли это понимать, что ты уже… заработал?

– Иди, мне надо подготовиться к встрече. Вечером поговорим. Но помни, что я тебе сказал. Никому ни слова!

Костя кивнул, посидел еще немного и вышел из кабинета Лемехова-старшего.

Перед глазами стоял необычной расцветки мохнатый таракан из сна, переданный ему лемуром. Преемник человека.

5.

Два дня он крепился, пребывая в состоянии творческого ступора, не делясь новостями даже с женой, что было немедленно замечено и оценено как попытка скрыть от нее увлечение другой женщиной. Загнанный в угол Константин попытался объяснить свое поведение неудачами на работе, потом плюнул и рассказал Лере все, что знал сам. Таинственный курьер, которому он должен был передать полученный пакет информации, не появлялся ни в снах, ни наяву, и Костя решил, что о нем забыли.

Рассказ на жену не произвел особого впечатления, она просто не приняла объяснения мужа всерьез и, обидевшись, в тот же вечер уехала к маме в Уссурийск. Лемехов остался наедине со своими мыслями, переживаниями и открытием, ценность которого сам он определить был не в состоянии. А ночью, в начале второго, когда он задремал, к нему заявился гость.

Сначала Костя не понял, что его разбудило – какой-то странный звук, напоминающий дребезжание погремушки. Проснулся, прислушиваясь к тишине спальни, и снова услышал тот же тихий звук, доносившийся со стороны трюмо. Затем послышалось шуршание и шипение, блеснули две желтые звездочки, похожие на чьи-то глаза. Облившись потом, Костя дернул за шнур торшера, вспыхнувший свет раздвинул границы мрака и высветил стоявшую на хвосте на трюмо огромную змею. Это был ромбический гремучник, укус которого смертелен, а дребезжание создавал его хвост, состоящий из роговых чехликов.

Константин сунул руку под подушку, где у него лежал пистолет (он – имел право носить оружие), и тут же отдернул, так как змея мгновенно соскользнула на пол и выросла над краем кровати, угрожающе поводя из стороны в сторону ромбовидной головой. Костя замер, млея. Мыслей не было, в душе гнездился темный страх, а в ушах раздавался голос отца: «Тебя нейтрализуют… молчи… никому не говори…»

Не надо было рассказывать жене, мелькнула запоздало трезвая мысль. Все бы и обошлось…

Раздалось шелестящее дребезжание – заработал хвост гремучника. И вдруг Константин с ужасом осознал, что это дребезжание складывается в подобие слов. Прислушался, не веря ушам.

– С-с-слуш-ш-шай… – Отчетливо прозвучало в ночной тиши. – С-с-смот-три с-с-сюда… мы с-с-созна-ем… с-с-скоро с-с-соберутс-ся с-с-обраттья… от-тдай с-с-сознание… будеш-ш-шь ш-ш-шжить…

– Какое знание? – пискнул Константин.

– Ты вс-с-се с-с-сзнаеш-ш-шь с-с-сам… с-с-сон… ш-ш-шжди… мы вернемс-с-ся…

Дребезжание прекратилось. Змея перестала гипнотизировать человека и струей жидкого металла пересекла спальню, исчезла. Константин расслабился, вытер слезящиеся глаза, сказал глубокомысленно:

– Бред!

Но явление гремучника не было ни бредом, ни сном, и он вполне осознавал это. А главное, Костя понимал, что змея представляла ту силу, которой информация не предназначалась, но которая была весьма заинтересована в ее получении, не меньше тех, кому он должен был передать полученный файл.

Но как они узнали?! – в смятении подумал Константин. И получил трезвый ответ собственного второго «я»: стены тоже имеют уши. Раз произнесенное слово живет, колебля не только воздух, но и вакуум. Имеющий уши (или соответствующую аппаратуру) да услышит.

Гадая, когда ждать визита собратьев ядовитого гада, Константин поплелся на кухню, включил свет, увидел на столе нечто вроде пупырчатого черно-коричневого подноса, подумал: вечно жена забывает прибрать кухонные принадлежности, – и вдруг с омерзением и ужасом понял, что идеальной формы «поднос» – на самом деле скопище тараканов!

Стоило ему подумать об этом, как круг «подноса» распался, тараканы разбежались по столу и тут же собрались в новую конфигурацию. Слабея от нахлынувших чувств, Константин ошеломленно раскрыл рот: насекомые образовали слово «Привет».

– Привет, – вслух проговорил он, сглатывая горький ком в горле.

Тараканы сломали строй, засуетились и сложились в целую фразу:

«Просим прощения получился сбой».

– Не по-понял… – выдавил Костя.

Новая перестановка.

«Тебе нельзя было делиться информацией».

– Я никому… только жене…

«Мы заберем информацию после достижения объема».

– К-какого объема?

«Объема памяти эгрегора данного дома не хватает для перезаписи твоей информации мы соберемся вместе жди».

– Вы хотите сказать, что все… э-э, тараканы соберутся у меня дома?!

«Для создания эгрегора потом мы уйдем».

– Сколько же вас соберется?

«Полноценный эгрегор объединяет десять в двенадцатой степени ячеек памяти».

– Господи, биллион, что ли?!

«Жди мы собираемся ни с кем не контактируй иначе погибнешь».

– Как вы докажете, что информация должна быть передана именно вам… то есть насекомым?

На стол высыпала еще одна «толпа» тараканов, сложность составляемых ими фраз увеличилась.

«Произошел подпороговый переход твоя система связи разбалансирована с этого времени ты выбываешь из сети ни с кем не контактируй пострадаешь ты и твои близкие».

– Я понимаю… я готов… сколько вас ждать?

«Уже недолго ляг в постель вспоминай сон».

Константину показалось, что тараканий эгрегор внимательно, с нажимом, посмотрел на него, как бы пытаясь подчинить волю. И Костя понял, что шансов выжить у него почти нет. В его памяти содержалась исключительно важная информация о том, как легко и просто уничтожить человечество, не прибегая к силовым методам типа ядерной войны. Эту информацию нельзя было передавать никому. Людям нужно было дать шанс воссоединиться с Природой планеты, сохранить ее и выжить самим.

В прихожей раздался звонок.

Костя вздрогнул, спотыкаясь на пороге спальни, подумал: наверное, это отец, – и пошел открывать. Но это был не отец.

6.

Дверь распахнулась от удара ногой, в прихожую ворвались двое мужчин в одинаковых темно-синих костюмах с пистолетами в руках, оттерли хозяина в кухню, один быстро осмотрел комнаты квартиры, вернулся и позвал кого-то с лестничной площадки:

– Заходите, Владислав Адамович.

В прихожую шагнул еще один гость, невысокого роста, но очень широкий, с квадратным мясистым лицом и редкими волосами. Глаза у него были прозрачные, бледно-голубые, умные, мерцающие иронией.

– Здравствуйте, Константин Алексеевич, – сказал он негромко, – делая жест рукой; ворвавшиеся первыми мужчины бесшумно вышли из квартиры, закрыв за собой входную дверь. – Поговорим?

– П-проходите, – промямлил Костя, вспоминая, что у него под подушкой лежит пистолет.

Они прошли в гостиную, Константин включил торшер, гость сел, кивнул на второе кресло:

– Присаживайтесь.

Костя сел.

– А теперь выкладывайте все, что знаете.

– Что я знаю?

– Не прикидывайтесь, Константин Алексеевич, вы принципал, и знаете, о чем я говорю. Вы получили интенсионал о некоем событии, мы хотим знать, что содержится в этом интенсионале. Вопрос понятен?

– По-понятен. – Костя с трудом удержался от нервной зевоты, вдруг замечая вползающую в комнату скользкую текучую струю: гремучник уже был здесь и привел с собой свою «гвардию». – А если я откажусь?

– Тогда мы предпримем кое-какие меры, чтобы узнать нужную информацию. У нас есть необходимая аппаратура. В результате мы все равно добьемся своего, а вы в лучшем случае станете идиотом. Подходит вам такая перспектива?

– Нет, – сжал челюсти Костя. – Кого вы представляете?

– Какое это имеет значение? Ну, скажем, конкурирующую структуру.

– Конкурирующую с кем?

Гость нахмурился, почувствовав в голосе хозяина какие-то подозрительные нотки торжества, огляделся.

– Мы чего-то не учли, Константин Алексеевич? Что-то вы оживились.

– Вы многое не учли, – кивнул Лемехов, наблюдая краем глаза за передвижением змеи. – Например, вмешательства еще одной конкурирующей структуры.

Гость внимательно поглядел на Константина, сунул руку подмышку, но достать пистолет не успел: гремучник сделал выпад и укусил его в подбородок.

Короткая агония, хрипы, конвульсии. Представитель неведомой конкурирующей структуры сполз на пол и застыл.

Константину стало плохо, мысли в голове бежали торопливо, но бестолково. Он не мог остановить ни одной дельной, вспоминая все те же слова отца: никому не говори о том, что узнал… Оставалось практически одно средство, гарантирующее срыв передачи тараканам или змеям полученной информации: самоубийство. Но очень хотелось жить!

– Там… на лестничной площадке… – сипло проговорил он, – двое других…

Змея остановилась напротив, заработала погремушка хвоста:

– Вс-с-се в порядке… они нейттрализованы… мы с-с-собралис-сь…

– Вовремя вы собрались, – пробормотал Константин, и тут его посетила гениальная идея. Можно было попытаться натравить змей на тараканов. Пусть воюют. А он посмотрит, чем это все закончится. Терять ему все равно нечего, кроме жизни.

– Вас ждут еще одни конкуренты, – сказал Константин, кивая на кухню.

Гремучник повернул голову в ту сторону. Он услышал шуршание прибывающих тараканов.

7.

«Собственно, с этого и началась великая битва двух ждущих своего часа царств: земноводных и насекомых. Вы знаете, чем она закончилась».

Поставив точку, Хмар-а-Птах спрятал коготь, которым писал на пробковом листе историческое исследование, подошел к выходу из пещеры и с высоты речного обрыва посмотрел на реку, над которой со свистом и писком металась стая молодняка. Пора было давать свисток на урок, начинался новый учебный год. Год третьего тысячелетия после Исхода, то есть после полного исчезновения змей, насекомых и людей. Год осознавания Летучими Мышами своего великого предназначения.

Александр АНДРЮХИН

ПРОГРАММА МИНИМУМ

1

Перед въездом в город их не заметила даже автоинспекция. Они пролетели мимо в ту минуту, когда сонный лейтенант тормознул у поста тяжело груженный КамАЗ, и четверо мотоциклистов в глухих дымчатых шлемах и кожаных куртках проскочили за грузовиком абсолютно незамеченными ни для водителя КамАЗа, ни для работников ГАИ. Орлы въехали в северную часть города и свернули к парку, переходящему в лес.

Часы показывали около десяти вечера, но было уже безлюдно. В этом городишке прохожие всегда исчезают засветло, и любая машина в такой час огромная редкость.

Они летели по бугристой, плохо асфальтированной дороге, не освещаемой ни одним фонарем и которая фактически являлась границей города, отделяющей окраинные дома от лесопосадки. По пути им опять-таки никто не встретился, кроме местной кривоногой татарки, которая с лопатой и ведром пыталась перейти дорогу. Они просвистали в сантиметре от ее носа, и она крикнула им вслед:

– Шайтан вас за ногу!

Мотоциклисты внезапно свернули с дороги и въехали в гущу лесопосадки. Они заглушили моторы и некоторое время сидели тихо, как бы прислушиваясь.

– А кто такой шайтан, и почему, собственно, за ногу? – серьезно спросил самый молодой, освобождаясь от шлема.

Трое других хмыкнули и стали сползать с мотоциклов. Тот, который интересовался шайтаном, зажег фонарик и отправился в гущу леса. Остальные зашуршали целлофановыми пакетами.

– Вот мы и на месте, – огласил поляну густой мужской бас.

И если бы не тьма собачья, то у того, который это произнес, можно было бы заметить благородную седину на висках и великолепные пшеничные усы. Кроме того, прямая спина выдавала в нем бывшего военного, а голову украшала солидная лысина. На вид ему было не более сорока. Другой был спортивного вида, лет тридцати пяти, прилично накаченный с короткой спортивной стрижкой. Несмотря на хиповую куртку и жеребячьи мышцы, лицо его было открытым и приветливым. При пристальном рассмотрении в нем улавливалась некоторая застенчивость, так свойственная русскому интеллигенту. Третьей была белокурая девушка лет двадцати. Это можно было разглядеть и без фонарика. Несмотря на юный вид, глаза ее были не по возрасту умны, и в них ютилась непонятная извечная печаль.

Мужчина закурил сигарету и как-то очень меланхолично вздохнул:

– А знаете ли вы, милостивые государи, в какое уникальное место мы прибыли? Это единственный в своем роде город, где еще продолжают строить коммунизм. Но главная достопримечательность в другом: это захолустье всегда славилось пышными красотками, да-да, Рахметов, вам, вероятно, будет любопытно, как холостяку, а тем паче любителю спать на гвоздях: так вот этот невзрачный сонный городок в прошлом веке был главным поставщиком невест для обеих столиц. Кстати, небезызвестная мерзавка Сушкова, так жестоко мытарившая Лермонтова, тоже была родом отсюда.

– Что вы такое говорите? – усмехнулся качок, хрустя в темноте галетами.

– И Княжну Мэри Михаил Юрьевич писал ни с кого попало, а именно с симбирской княжны Киндяковой. Подозреваю, что и Печорин был родом отсюда. Во всяком случае, герой поэмы «Сашка» истинный симбирянин. Об этом Лермонтов пишет прямым текстом. Но и это не все. Оказывается, и наша несравненная коллега, также из этих мест, – тонко усмехнулся патрон, покосившись на девушку.

– Просто фантастика!

Мужчины громко рассмеялись, а девушка нахмурилась. Это почувствовалось даже сквозь темноту. Но к счастью, среди кустов обозначился худощавый силуэт четвертого. Ему было лет двадцать пять, черноволос, строен, лицо не лишено артистического обаяния.

– Тут недалеко есть подходящая канавка, – произнес он.

И все как по команде поднялись с травы и поволокли свои машины в чащу вслед за парнем. Они бросили на дно канавы огромный кусок целлофана, скатили на него мотоциклы, туда же побросали шлемы и куртки, накрыли все это брезентом и тщательно завалили сухими ветками.

– Кажется, все! – отряхнул ладони бывший военный и вытащил из сумки цивильный джемпер. – Выходить будем по двое. Вы, Рахметов с Волковым, следуйте за нами метрах в пятидесяти. Как говорится, на всякий пожарный. А когда дойдете до трамвая, садитесь во второй вагон. Это для вашей же безопасности.

Они перешли дорогу и вошли в парк. На окраине парка находилось кольцо трамвая. Сквозь шелест листвы и едва уловимое дуновение ветра слышалась полуночная жизнь скучного волжского городка с привычным гулом городского транспорта.

– Мне кажется, шеф неравнодушен к нашей коллеге, – насмешливо произнес юноша с артистическим лицом, едва мужчина с девушкой скрылись из виду.

– Скажу больше, ради нее он бросил жену и двоих детей, – отозвался его товарищ. – Кроме того, он организовал ей побег из следственного изолятора. И сам бежал с ней. Точнее, за ней. Словом, история темная. Не советую интересоваться. Кстати, еще не советую ухаживать за этой мадам, нарвешься на полное непонимание. Еще не вздумай называть ее уменьшительно ласкательно. Нарвешься на грубость. А вообще, она баба ничего, если относиться к ней чисто по-деловому. Все прочее не бери в голову, тем более, что завтра понедельник.

2

Для Маскитова тот понедельник тоже был тяжелым. Точнее сказать, он ненавидел всякий понедельник, поскольку первый день недели всегда ассоциировался с больной головой и прорвой дел. Именно по понедельникам Маскитов активно ненавидел всех. Правда, и по другим дням он не пылал ни к кому особой любовью, но по понедельникам его ненависть приобретала неистовые оттенки.

Ровно в семь он встал угрюмей обычного и подошел к окну. За окном простиралась все та же невеселая картина: несколько тощеньких молодых яблонь и высокий бетонный забор, наглухо отгораживающий его от всего внешнего мира. В это утро небо как-то неожиданно заволокло тучами, хотя весь сентябрь стояла прекрасная солнечная погода. И надо же было исчезнуть солнцу именно в тот день, когда и без того на душе было точно кошки нагадили.

«Как я все ненавижу», – подумал он устало и саданул кулаком по подоконнику. Все плохо, очень все плохо. Приезжала из деревни мать и не выразила никаких восторгов по поводу его краснокирпичного коттеджа и новенького «Форда» в гараже. Два дня она смотрела на бетонный забор, а на третий заявила, что хочет опять в свои родные гнилушки с общим огородом.

Маскитов подошел к холодильнику, достал баночку пива и крепко задумался. Почему так скверно? Перепил. Это понятно. Но тут дело совсем в другом.

Он отхлебнул из блестящей жестянки и некстати вспомнил, что сегодня садиться за руль. Хотя пора привыкать к тому, что уже совсем скоро любой мусорок на перекрестке за одни номерные знаки будет заискивающе козырять Маскитову.

От такой мысли сделалось теплее, но тяжесть на душе осталась. Что еще? Ах, да! Вчерашняя телка в сауне. Эта малолетняя длинноногая тварь, еще не раздевшись, принялась гадать по руке, а он как олух развесил уши. И во всем виноват Канаев. У него такая привычка – подбирать девиц подобного рода.

Проститутка нашептала, что Маскитов в ближайшее время встретится с коварной женщиной, имеющей умысел погубить его, и, судя по всему, ее попытка увенчается успехом, поскольку у него, у Маскитова (самого крутого рэкетира в городе), слабый характер.

И черт с ней, с коварной женщиной, но сказать в присутствии Канаева про слабый характер – это высшая степень наглости. Канаев – тупой мужлан, который больше мешает, чем помогает в делах, однако у него власть. В конечном итоге молодость возьмет свое, Маскитов разделается с ним, но только после того, как утвердится в Москве.

Рэкетир с размаху врезал проститутке по лицу, и кровь фонтаном брызнула из носа. Она залила кровью весь предбанник и всем испортила настроение. За такие вещи убивают. Маскитов сильно помрачнел, и у него пропал интерес ко всему. Он покинул предбанник, сел за столик и стал пить рюмку за рюмкой. Это у него-то слабый характер, у Маскитова, который держит в кулаке весь малый и средний бизнес. Вот именно, что малый. А крупная рыба опять плавает вне его поля зрения.

Было заметно, что этот случай прекрасно поднял настроение Канаеву. Он очень завистлив и при случае всегда предаст.

Маскитов подошел к зеркалу, отразившему его угрюмую сущность, и едва узнал себя в этом опухшем сердитом существе. Выглядел он весьма несвеже и весьма немолодо: красная дряблая физиономия с коричневыми мешками под глазами, черные густые волосы ежиком, растущие почти от самых бровей, колючие, черные глазки, заплывшие со всех сторон. А ведь ему только двадцать шесть.

Он попытался пригладить ежик, щедро полив его одеколоном, и подумал, что неплохо бы бросить пить. Но разбуженная злоба опять накатила на него. Дела идут день ото дня хуже. Из трех свиноферм, оставленных в наследство от Хвостова, две пришлось закрыть, поскольку добыча желудей обходится дороже. Он закрыл бы и третью, но в столице требуют, чтобы продолжал работу. От трансплантации органов он имеет сущие гроши, хотя холодильники переполнены и размещены на его личной земле. Скорей бы стать депутатом. Тогда Маскитов будет ходить в шикарном галстуке и черном костюме от Кардена. Он будет холеным, чистеньким. Будет ездить на машине с личным шофером, и все вокруг будут почтительно расступаться и испуганно заглядывать в глаза. Но главное, у него отпадет необходимость подчиняться высокопоставленным дядям из столицы, которые много требуют и мало платят, хотя бы за кровавые потасовки. А небось сами за свежие трупы срывают хорошие денежки. Конечно, депутатство – совсем другой уровень бытия. Не зря же и ныне покойный Хвостов домогался депутатского мандата.

Маскитов отхлебнул еще пива и решил наконец принять душ. Что же еще такого змеилось в душе и никак не вылуплялось наружу? Уж не сегодняшний ли сон? Хотя из него он не помнил ни фрагмента, но холодное ощущение неслыханной мрачности отпечаталось внутри.

Почему все вокруг так мерзко? – думал он под душем и в столовой, когда пытался проглотить какую-то мерзость из блестящего пакета. – Что же так невесело и нелегко жить в этом паршивом местечке даже с приличными деньгами? Ничто не скрашивает жизнь: ни красивые барышни, ни золотые побрякушки, ни скупленная за бесценок недвижимость. И только власть, полная официальная власть над этим быдлом, именуемым народом, может успокоить душу.

И когда бандит выезжал из гаража на своем новеньком серебристом «Форде», еще большее уныние охватило его. Над головой беспросветная мгла, вокруг качающиеся полуобнаженные деревья, которые уже через месяц будут голыми, корявыми и уродливыми, а земля будет продрогшей, унылой и тоже до чертиков серой, и плохо одетые люди со скучными тупыми физиономиями будут шнырять, словно крысы, на фоне таких же серых «хрущевок», и промозглые ветра будут свистать и таскать всякий мусор по тротуарам. И такое мерзкое, холодное, неуютное зрелище наблюдается в этой полосе восемь месяцев в году.

Он застонал и неожиданно вспомнил, что сегодня ночью ему снилась змея, которая холодно скользила по его дряблому и почему-то старческому телу.

Маскитов поежился и выжал полный газ. Почему же ему так фатально не повезло. Почему он родился именно здесь, в убогом среднем Поволжье, а не где-нибудь на теплых берегах Франции или Греции? Чем он хуже хотя бы тех же негров или индейцев, имеющих возможность ежедневно купаться в океане и ходить в бордели?

Он катил на своем «Форде», глядел по сторонам и активно ненавидел все: неказистые домишки, покосившиеся заборчики, лишенные пышности деревца, но больше всего – прохожих. Вот кого бы давить и давить, и расчленять потом на органы, думал он с ядовитой усмешкой… и вдруг на трамвайной остановке улицы Чернышевского неожиданно увидел ее.

3

Приблизительно в это же время на той же улице в трехкомнатной холостяцкой квартире известного репортера Закадыкина просыпались вчерашние гости. Самый молодой из них, оторвав от подушки голову, заметил, что его наставник давно бодрствует и бодрствует чисто по-обломовски, не вставая с дивана. Рахметов по обыкновению пожирал очередную книгу, бесшумно переворачивая страницу за страницей, и зрачки его бешено бегали, словно ловили ту самую неуловимую русскую мысль, которая то куда-то бесконечно убегает, то к чему-то с кровью в горле призывает. Юноша спал на раскладушке и по причине ее сильной скрипучести часто просыпался, поэтому не очень хорошо выспался. Рахметов же выглядел бодро.

– Который час? – спросил Сережа.

– Отдыхай, – отозвался Рахметов. – Нам приказано не высовываться из квартиры. А жаль. Говорят, здесь пиво отличное.

– Мы одни? – повертел головой юноша, нашаривая на стуле брюки. – Шеф, как я понял, опять на задании с нашей коллегой.

В голосе стажера звучала едва уловимая ирония, но товарищ ее не поддержал.

– Ты прав, коллега уже работает. А шеф, я думаю, решил показаться семье.

– Он тоже из этих мест?

– Тоже! Я же тебе рассказывал. Майор помог ей бежать из следственного изолятора. И сам, разумеется, бежал. А куда деваться? Ведь он и был тем следователем, который вел ее дело.

Стажер присвистнул и в некотором замешательстве отправился в ванную. Когда минуту спустя он возвратился бодрым и умытым, то спросил полушепотом, с опаской поглядев на дверь:

– Что же она совершила?

Рахметов оторвался от книги и, внимательно взглянув на юношу, со вздохом изрек:

– Не старайся познать непознаваемое. История тут не простая. Если говорить коротко, она перерезала горло одному местному мафиози, да-да, тому самому, ради чьего наследства мы сюда прибыли.

Глаза юноши стали такими круглыми, что его товарищ расхохотался. Ему вдруг вспомнилось, как этого пацана с отчаянным лицом и самодельным плакатом на груди он встретил у метро Новослободской. На плакате, разрисованном разноцветными фломастерами, было написано: «Бескорыстные патриоты, откликнитесь!»

Патриоты не только не откликались, но даже не подымали глаз на явно спятившего парнишку. Они озабоченно прошмыгивали мимо, и им не было никакого дела до разваливавшейся Родины. Рахметов, понаблюдав немного, отвел пацана к своим в катакомбы.

– За что же она его, если это, конечно, не военная тайна? – продолжал допытывался стажер.

– Наверное, как и ты, решила побороть мафию в одиночку. Но это абсурд, дорогой коллега! Мафию обслуживают профессионалы из госбезопасности, те самые, которых упразднила новая власть. Только они никуда не делись. Они нашли свою нишу в криминальных структурах. Но и патриоты никуда не делись. Запомни это! И пускай мы вынуждены сидеть пока под землей, но это до поры до времени. Я имею в виду истинных патриотов, любящих национальную культуру, а не тех идиотов, орущих на площадях о нуждах своих хозяев.

– Это я уже слышал! – ответил Серега.

– Прекрасно! Тогда давай пожуем.

Они отправились на кухню, залезли в холодильник, но, кроме яиц, ничего не нашли. Это их не обескуражило. Друзья бодро поджарили глазунью из шести яиц, накрошили в нее лук, посолили, поперчили и жирно намазали горчицей. Затем все это уплели в один присест, облизали вилки и поставили на плиту чайник. Потом, когда сыто отвалились на спинки стульев, Рахметов, как бы продолжая незавершенный разговор, произнес:

– Так ты толком не рассказал, что у тебя стряслось на личном фронте?

– Но и ты не рассказал, что у нее с нашим шефом?

– Абсолютно ничего, – пожал плечами Рахметов. – Он просто ходит за ней хвостом, а она девица умная. Ничего себе не позволяет ни с ним, ни с кем-либо другим. А тебя, как я понял, патриотом Родины сделала личная обида?

– Почему же обида? – нахмурился стажер. – Может, у меня сердце болит за Отчизну?

– Отчизна отчизной, но именно личные обиды делают историю, а не «души прекрасные порывы». Про порывы сердца сочиняют историки, а что мы видим на практике? Обиженного Македонского, обиженного Цезаря, обиженного Наполеона! Еще неизвестно, состоялся бы Сталин, как диктатор, если бы над ним так не потешались товарищи по партии? Еще неизвестно, был бы двадцатый съезд, если бы Хрущева так не унижал Иосиф Виссарионович. Да и Ленин, честно говоря, не с хорошей жизни ринулся в революцию, он с позором проиграл два адвокатских дела. Кстати, и Гитлер если бы состоялся как художник, то вряд ли бы занялся политикой. Потому что политика, друг мой, – удел обиженных или крутых неудачников. Словом, выкладывай! Я пойму.

Пунцовая краска залила лицо молодого парня. Он отвернулся к окну и выдавил из себя через силу:

– В общем, история банальная. Жена у меня актриса, женщина красивая. Жили мы с ней на две актерские зарплаты, а какие сейчас у актеров зарплаты, тем более в провинции. В общем, узнаю я в один прекрасный день, что мою жену взялся спонсировать один из «новых русских». А сам понимаешь, за какие услуги эти животные могут отваливать деньги! Словом, в тот же вечер собрал я свой чемоданчик и укатил в Москву.

– И даже не поговорил с ней?

– О чем?

– М-да, – пробормотал Рахметов после неловкого молчания. – Может, не следовало пороть горячку? Может, все не так страшно, как тебе вообразилось? Должно быть, и дети есть?

– Дочь.

В эту минуту закипел чайник, и старший коллега не спеша сыпнул в чашку заварки. Затем налил кипятка и поставил на середину стола пакет со слипшейся карамелью.

– А почему, собственно, ты сразу решил ринуться в борьбу, а не на сцену какого-нибудь столичного театра. Ведь ты же талантливый актер с дипломом ГИТИСа.

– Кому это теперь нужно: разумное, доброе, вечное? – махнул рукой Сережа. – Толпе нужны «мыльницы» и порнухи. А «новых русских» нужно давить как тараканов.

Умудренный опытом товарищ укоризненно покачал головой и печально произнес:

– Благодари Бога, что встретил меня, а не какого-нибудь прохиндея. А то тусовался бы сейчас с уголовниками или либерал-демократами. Ведь из обиженных легче всего лепить пельмени для пушек. А давить не рекомендую, даже во имя добра. Ради чего, собственно, брать на душу грех? Убивая даже во имя справедливости, ты берешь на себя карму убитого.

– А как же бороться? – пробурчал Сережа.

– Вот чем! – ответил Рахметов, указывая на лоб. – Ибо только дурак берет на службу армию, а умный берет на службу мудрость, – сказал кто-то из древних. А Достоевский сказал, что отдать за Родину жизнь – это самое простое, а ты посвяти десять лет учебе, а потом своими знаниями принеси человечеству реальную пользу! Только тебя пять лет учебы ничему не научили. Свое образование использовать для терроризма – по меньшей мере глупо! Привыкни к мысли, что мы не революционеры и не узколобые националисты. Мы истинные патриоты, которые хотят, чтобы вся духовность и мудрость, накопленные нашей историей, не ушли в небытие.

– Только я хотел бы знать, как все это будет осуществляться на практике, – недоверчиво покачал головой актер.

– Скоро увидишь…

4

В ту же секунду девушка на остановке одним своим видом повергла в прах всех голливудских и Канарских красоток из цветных американских журналов. Пролетев мимо и трижды оглянувшись, Маскитов со вздохом подумал, что вот ведь какие рыбки еще попадаются в среднем Поволжье, можно сказать, ничуть не хуже, чем на импортных видеокассетах. И внутри у него все съежилось и закололо от какого-то приступа дикой обезьяньей грусти. О нет, она не его поля ягодка.

Но почему же? – запротестовала козлиная сущность. – Разве у него не достаточно денег? Разве он не хозяин этого заспанного клочка земли? Неожиданно свернув в ближайший закоулок и описав порядочный круг, Маскитов снова поехал по той же улице. Даже из-за угла было видно, что красавица еще не уехала, хотя трамвай уже, кажется, прошел. Почему-то лоб бандита покрылся испариной, и в коленях он почувствовал мелкую дрожь. Маскитов элегантно тормознул и широко распахнул дверцу.