Текст книги "Алмазы Цирцеи"

Автор книги: Анна Малышева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 7

Все началось зимой, вскоре после новогодних праздников, когда Александра лежала на кушетке в мастерской, до подбородка укрывшись акриловым покрывалом, которое из-за мороза прямо-таки стреляло голубыми искрами статического напряжения. Морщась от этих надоедливых уколов, художница прихлебывала из кружки остывающий кофе, мысленно прикидывала, что сегодня все-таки придется сходить в магазин за продуктами, и пыталась решить, не разумнее ли будет вообще обойтись без обеда и ужина. Она третий день была нездорова, ее лихорадило, поднялась температура. Мастерская выстыла, единственная проржавевшая батарея центрального отопления, приткнувшаяся в углу, под скатом крыши, оставалась ледяной. Две электрические батареи, расставленные в стратегических местах – возле кушетки и умывальника – сутки работали на полную мощность, существовать можно было только рядом с ними. Александра, почти никогда не болевшая, все же простудилась и, как все по природе своей здоровые люди, тяжело переносила это состояние.

Она пребывала в какой-то тяжелой полудремоте, где мешались обрывки мыслей и сновидений. Иногда ни с того ни с сего начинала вспоминать покойного мужа, иногда думала о том, что надо бы хоть до конца морозов переехать к родителям. Или к подруге – Катя будет рада, она боится одиночества. «Когда я одна, я почему-то часто думаю о смерти!» – призналась ей как-то подруга. «А что о ней думать? – засмеялась тогда Александра, не любившая разговоров на отвлеченные темы. – Когда мы есть – смерти нет, смерть придет – нас не будет».

Рядом с кушеткой на полу запел заряжающийся мобильник. Александра, увидев номер знакомой маклерши, также занимающейся антиквариатом, ответила. Они были знакомы лет двенадцать, и за это время Альбина подкинула ей не одно выгодное дело. А с тех пор, как та стала инвалидом, перенесла несколько операций на ногах и перестала выходить из квартиры, Александра и вовсе стала ее правой рукой. Она совершала сделки по указанию этой опытной, во всех щелоках вареной маклерши, получала свой процент и давала заработать Альбине, которая, лишившись подвижности, очень быстро спустила все сбережения и продала все, что могла, оплачивая бесконечные операции. Ее магазинчика в переулке, выходящем на Старый Арбат, давно уже не стало. Вместо гипсовой Венеры Милосской, подсвеченной фиолетовыми неоновыми трубками, в его витрине теперь красовалась вывеска ломбарда. «Мне-то казалось, что заработкам конца не будет, да волка ноги кормят, а я безногий волк! – горько шутила Альбина, деля со своей подручной заработки. – Ни связи не помогли, ни опыт. Если бы не ты – на лекарства бы не хватало».

– Привет, – сипло сказала Александра в трубку, услышав голос старой знакомой. – А я тут валяюсь. Грипп, что ли, прицепился? Холод в мансарде собачий.

– Я тоже плохо себя чувствую!

Как многие серьезно больные люди, Альбина не любила, когда кто-то при ней говорил о своих болезнях. Художница, снисходившая к ее слабостям, поспешила сменить тему:

– Что нового? Может, есть дельце для меня?

– Ты же болеешь, – все еще с обидой проговорила та.

– Ничего, ради дела встану. Чем так лежать, душу вымораживать, лучше наглотаюсь таблеток и буду бегать.

– Что ж… Мне прислали два черновых каталога – из Франции и Бельгии. Французский аукцион будет в середине февраля, бельгийский не раньше апреля. Но бельгийский, я посмотрела, сплошное дерьмо. А вот в Версаль стоит поехать. Эх, были бы у меня ноги здоровы!

– Что ж, поеду. – Александра протянула руку и включила старую железную лампу, ютившуюся на табуретке рядом с постелью. В мастерской стремительно темнело, маленькие, насквозь промерзшие окошки уже почти не давали света. Иней на стеклах стал серо-розовым от закатного солнца.

– Тогда отправляйся завтра же к потенциальным заказчикам, промывай им мозги. Адреса с утра продиктую, приезжай ко мне часов в десять. Хорошо бы раскрутить кого-нибудь на оплату ознакомительной поездки. Есть исключительные штучки – туалетный столик Марии-Антуанетты, например.

– Альбина! – с укоризной произнесла художница.

– Ну хорошо, времен Марии-Антуанетты, – с усмешкой поправилась та. – Но что тебе стоит продать людям немножко вранья и немножко счастья? Это одно и то же. И только за это платят деньги.

– Кроме столика что-нибудь есть? Не люблю я мебель.

– Бесконечные сервизы, парочка охотничьих ружей семнадцатого века в отличном состоянии… Это для одного коллекционера из Екатеринбурга, мужик точно возьмет. Есть баварское стекло и неплохие вышивки. Да сама увидишь. Все с описаниями и фотографиями, само собой. Это Версаль, а вот Брюссель – товар пожиже. Однако и там стоит покопаться. Обрати внимание на одно панно. По снимку трудно судить, но, кажется, вещь в очень хорошем фламандском вкусе. Конец восемнадцатого века, резьба по дубу.

– Чем оно примечательно?

– Тем, голубка, что двести с лишним лет провисело на одном и том же месте. – В голосе Альбины послышалась улыбка. – Вкратце приведена история его хозяев. Распродают родовое гнездо, понимаешь ли. Предки копили, а этим нужны деньги. Не наше дело осуждать, благодаря таким мы и существуем. Но ты понимаешь, когда вещь продается от хозяев впервые, это чего-то стоит.

Закончив разговор, Александра заставила себя выбраться из постели, натянула еще один свитер, набросила на плечи пальто и принялась готовить грог. В шкафчике над умывальником нашлась последняя таблетка аспирина. Женщина твердо решила к завтрашнему утру встать на ноги. В постели тем временем заворочалась и принялась потягиваться недавно приблудившаяся кошка, жалостно тощая, черная, как сажа. Зверек был явно недоволен тем, что хозяйка, возле которой он грелся, встала.

– Мы живем с тобой, как нищие, голубушка, – вздохнула женщина. – И я даже не могу тебе обещать, что это изменится. Если нас выставят из мастерской, придется снимать квартиру, а на это у меня нет денег. Или идти к родителям, но это значит – все время выслушивать нотации насчет того, как я бездарно погубила свою жизнь и стала никем. Или никем не стала. К тому же тебе они не будут рады, о, нет. Так что мы остаемся здесь.

Поняла кошка что-нибудь или нет, но она задрала свою острую мордочку и выразительно мяукнула, глядя прямо в глаза Александре своими яркими зелеными очами.

– Надо бы тебе имя какое-то дать, что ли, – заметила женщина, снимая вскипевший чайник с раскаленной докрасна плитки. – Но стоит ли? Ты же все равно удерешь, как только запахнет весной. Удерешь ведь?

Кошка мяукнула еще раз, протяжно и будто обиженно. Спрыгнув с кушетки, она подошла к кухонному столу и, брезгливо тряся головой, поужинала холодными вареными макаронами с остатками подливки. Слушая недовольное пофыркивание, с которым зверек расправлялся с очередным куском теста, Александра грустно улыбалась. Иной раз у нее возникали мысли, могла бы она стать хорошей матерью? Если бы могла иметь детей, если бы врачи еще десять лет назад не вынесли приговор, заставивший ее уйти с головой в работу? «Конечно, я не решилась бы держать ребенка здесь, в холодной мастерской, без горячей воды, ванны и прочих удобств. Пришлось бы каждый день готовить, стирать. И… Многое еще, чего я даже не умею. Пришлось бы стать совсем другим человеком, а я не представляю себя другой. Так что, может, к лучшему, что я одна…» Она делала такой вывод всякий раз, задумываясь на эту тему, но горечь все-таки оставалась.

Александра так и не дала имени приблудному зверьку, да и кошка, будто торопясь оправдать ее прогноз, удрала – и не весной, а намного раньше, в первых числах февраля. А восьмого числа художница повесила на дверь мансарды замок, который использовала только во время длительных отлучек, и уехала в Париж.

Версальский аукцион оправдал надежды, ей удалось совершить несколько выгодных сделок, в том числе незапланированных. Одну их них она увела из-под носа у местного антиквара из квартала Ла Жеоль, схлестнувшись с его тощим рыжим представителем, безпрестанно набавлявшим цену. Битва шла за очаровательный комодик рококо, на который Альбина обеспечила заказ, и московское предложение победило. Были успешно куплены и охотничьи ружья для екатеринбургского коллекционера. А вот туалетный столик, который оборотистая Альбина предлагала выдать за личную мебель Марии-Антуанетты, при ближайшем ознакомлении оказался вопиющей подделкой, неспособной обмануть даже простака. Его единогласно признали неверно датированным и тут же сняли с торгов.

Когда были проданы картины, сервизы и мебель, стали расходиться мелочи – эмалевые миниатюры, письма, фотографии, карты и архивы. Александра радовалась удачному дню и решила, что вполне может себя побаловать, что-нибудь купив для собственного удовольствия. Денег у нее почти никогда не водилось, она и сама не знала почему, зарабатывать порой случалось недурно. Александра твердо решила потратить не более четырехсот евро. Под конец аукциона, когда торги за каждый лот продолжались не больше минуты, эта цена была вполне реалистична.

Она прислушивалась к выкрикам аукциониста, попутно набирая эсэмэс для Альбины о совершившихся сделках, но никак не могла ни на чем остановиться. Продавался всякий хлам – альбомы с поздравительными открытками, значки, пачки старых пожелтевших писем, перевязанные лентами с конфетных коробок. Все уходило за бесценок или вовсе не находило покупателя. Наконец объявили нечто интересное, задержавшее внимание художницы. Она сунула в карман мобильный телефон и вслушалась в то, что рассказывал охрипший аукционист.

– Предлагается полный архив фламандского купеческого семейства с 1631 по 1637 год. Учет расходов, переписка, непогашенные и погашенные векселя, выкупленные долговые обязательства. Огромный интерес для коллекционера и историка. Семья неких Ван Хейсов из Брюгге. Начальная цена – двести евро.

Вероятно, среди людей, присутствовавших на аукционе, не оказалось ни коллекционеров документов такого рода, ни любителей истории Бельгии. Многие начали вставать, шумно двигая стулья, кто-то бесцеремонно говорил во весь голос по телефону. Но Александра сидела неподвижно, пытаясь уловить нечто, ускользающее в самый дальний угол ее цепкой памяти искусствоведа. Брошенное аукционистом имя всколыхнуло некую смутную тень, и женщина упорно преследовала этот призрак, пытаясь его определить, назвать. «Ван Хейсы из Брюгге. Кто такие? Купцы? Почему я это имя знаю? Ван Хейс не художник, но тут что-то связано с художником…»

Она кусала губы, ерзала на стуле и почти машинально подняла руку, показывая свое желание участвовать в торгах. Аукционист, собиравшийся уже снять объявленный лот, радостно указал в ее сторону молоточком:

– Четыреста евро, мадам?

– Черт бы тебя с ними взял, – сквозь зубы проговорила женщина, уяснив себе, что в мгновение ока приобрела совершенно бесполезный и наверняка ужасающе нудный архив. «Лучше бы я себе дубленку на распродаже купила. Хожу в линялой куртке на рыбьем меху, в Европе это терпимо, но в Москве прямо стыдно, да и холодно! У самой вечно долги, и вот вам, пожалуйста, покупаю долговые обязательства, которым чуть не четыреста лет!»

На этом торги закончились. Александра, помаявшись в очереди, оформила все свои приобретения, произвела оплату доставки, проследила за упаковкой. То была обычная рутина, уже не будившая в ней охотничьих инстинктов. Приходилось к тому же торопиться, обратный билет у нее был на вечер того же дня.

С собой в аэропорт она взяла только охотничьи ружья и архив Ван Хейсов, умещавшийся в небольшой картонной коробке из-под шоколадных батончиков. Ружья запрещалось пересылать, как огнестрельное оружие, их можно было только сдать в багаж, соответствующим образом упаковав и оплатив. Архив купеческого семейства, по ее мнению, не стоил денег, которые пришлось бы потратить на его пересылку. Александра уже всерьез ругала себя за эту покупку. «Любительница истории! Оборванка! Вечно без гроша! Едва чуть-чуть заработала и тут же купила кучу бумажного хлама!»

С ружьями в аэропорту пришлось повозиться, несмотря на все прилагавшиеся к ним справки и разрешения на вывоз. В результате Александра прошла паспортный контроль в последний момент и последней поднялась по трапу самолета. Коробка все время ужасно ей мешала, женщина то совала ее под мышку, то несла, прижав к груди, все больше проникаясь ненавистью к этим бесполезным документам.

Наконец она устроилась в кресле, поставив коробку на колени. У Александры не было с собой ни книги, ни журнала, и она решила покопаться в бумагах во время полета. Когда самолет взлетел и можно было расстегнуть ремень, женщина уселась поудобнее, сняла крышку с коробки и, достав пачку туго связанных, желто-коричневых от старости бумаг, принялась осторожно их разбирать.

Ей сразу попалась серия долговых расписок. Александра догадалась, с чем имеет дело, лишь по цифрам, значившимся тут и там, и нескольким подписям в конце – явно заемщика и поручителей. Фамилии были сплошь фламандские, язык, как она решила, также фламандский, впрочем, художница не взялась бы отличить его от голландского. «Все равно не смогу прочесть и понять, в чем тут дело. И не очень интересно, если честно!» Фамилия Ван Хейса значилась тут и там, но Александра не смогла догадаться, занимал ли он деньги или сам давал кому-то в долг.

Потом ей попалась пухлая, растрепанная тетрадь, сшитая суровыми нитками. Пролистав ее, женщина убедилась, что перед ней полный отчет о расходах семьи Ван Хейсов с 1631 по 1635 год. Записи делались четким бисерным почерком, по-фламандски и по-французски. Последний язык Александра знала в совершенстве и уже могла кое-что прочитать, но ничего интересного в своем приобретении по-прежнему не находила. «Конечно, любопытно узнать, сколько стоил пучок редиски или пара селедок в тридцатых годах семнадцатого века. Но все же это не причина портить себе глаза… Можно было найти более увлекательное чтение!»

Стюардесса катила по проходу тележку, вкрадчивым тихим голосом предлагая напитки. Александра взяла апельсиновый сок и снова уткнулась в коробку. Опять векселя и долговые расписки, пухлая пачка, везде имя Ван Хейса. «Наверное, он был ростовщиком. От скуки можно сдохнуть! Вот купила так купила! И что мне почудилось там, на аукционе…» Но снова по краю ее памяти скользнуло смутное воспоминание, тут же утонувшее в тени.

Александра досадливо поморщилась, сделала глоток и, поставив стаканчик рядом с коробкой на откидной столик, вынула большую связку исписанных слежавшихся листков. Ей с трудом удалось отделить верхний, так они приросли друг к другу за столетия. У женщины возникло ощущение, что к этим архивам никто до нее не прикасался, по меньшей мере лет триста.

В центре листки были светлее, чем по краям. Их покрывали ровные строчки, выписанные тем же бисерным почерком, буковка к буковке. Казалось, писала машина, а не человеческая рука – ни помарки, ни соскользнувшего росчерка. «Ну, это бы заинтересовало графолога, наверное. Кому же мне удастся это спихнуть? За четыреста евро – никому!»

Александра бегло пересмотрела и пересчитала письма. Их оказалось более двадцати, они охватывали краткий период – 1635 и 1636 годы. Автор писал по-французски. Его личность, как и личность адресата, художница установила без труда. В переписке состояли две женщины, очевидно, сестры. Начинались письма стереотипно: «Моя дорогая Доротея!», а заканчивались так же, как под копирку: «Вечно любящая тебя Каролина». Александра прочитала половину одного письма, заглянула в другое, третье и окончательно убедилась, что это замужняя старшая сестра, уехавшая из родного города Брюгге, писала младшей. Младшая, Доротея Ван Хейс, судя по всему, была очень молода, так как Каролина то и дело пускала в ход оборот: «Написала бы больше, но ты ведь еще совсем дитя!» Александра почувствовала, что эта переписка начинает ее увлекать, и уже не жалела о напрасно потраченных деньгах. Напротив, сейчас ее томил и тревожил азарт, знакомый лишь коллекционеру, внезапно приоткрывшему дверь в прошлое. «Даю голову на отсечение, этих писем никто до меня не читал! Может, скука смертная, а может, целый роман!»

Письма в основном содержали приветы родным, жалобы на разлуку и хозяйственные советы. По некоторым признакам Александра предположила, что матери сестер давно не было в живых. Каролина, выйдя замуж, передала младшей сестре бразды ведения хозяйства, как и свою тетрадку учета расходов. Советы она давала самые детальные – у какого торговца лучше покупать мясо, как выбрать свежую рыбу, нанять здоровую служанку, стирать тонкое белье с кружевами так, чтобы они не пожелтели. Александра читала все с большим интересом, хотя ее словарного запаса хватало уже не всегда. В конце каждого письма неизбежно тянулись жалобы.

Каролина, в частности, писала: «Мы все, молодые девушки, мечтаем скорее выйти замуж. Нам кажется, что мужчины какие-то удивительные существа, чувствительные, добрые, сильные, рядом с которыми мы будем счастливы и спокойны… Дорогая сестра, как обманчивы мечты! Я ведь тоже надеялась, что не буду знать забот с таким человеком, как Гаспар. Помню, когда он сделал мне предложение, я даже возгордилась… Ведь он, вдовея столько лет, будучи уважаемым и состоятельным человеком, мог жениться на любой юной красивой девушке из почтенного семейства. А выбрал меня, ничем не замечательную, далеко не красивую, да уже и не молодую – ведь в канун свадьбы мне исполнилось двадцать шесть лет… Значит, говорила я себе в греховном ослеплении, во мне есть что-то притягательное, неотразимое, перед чем не смог устоять мой Гаспар… Ах, не за мою ли тогдашнюю гордыню меня и наказывает сейчас Господь?! Не проходит дня, чтобы я не забралась в какой-нибудь угол этого большого неуютного дома на углу Рыночной площади и Еврейской улицы и не оплакала плоды своего тщеславия! Как далеко от Амстердама мой милый Брюгге, отец, братья и ты, моя дорогая, драгоценная сестра! А ведь мне хотелось уехать сюда вместе с Гаспаром, я мечтала увидеть свет, новый мир, новые лица… О, как я просчиталась!»

Стюардесса несколько раз подряд обратилась к Александре, предлагая обед, но та не сразу ее услышала. Услышав все же, удивилась. Ей казалось, они только что взлетели. Взглянув на часы, женщина обнаружила, что полет длится уже час.

– Я не буду есть, не хочу, – отрывисто произнесла она, беря следующее письмо.

Теперь Александра сразу пропустила нудные приветы и советы и с места в карьер принялась читать жалобы, интересовавшие ее больше всего. И то сказать, Каролина была очень в них изобретательна. Она писала так: «Милая сестра, моя замужняя жизнь невыносимо тяжела и скучна. Ты помнишь, я всегда говорила тебе, что хотела бы выйти за человека неординарного, талантливого, не такого, как наш отец и старшие братья… Словом, не за купца и не за ростовщика. Казалось бы, Гаспар как раз таков. Но что вышло на поверку? Он омерзительно скуп, относится ко мне как к последней служанке, выдает на расходы какие-то гроши, в которых потом требует отчета. Мне стыдно, попросту стыдно перед прислугой за наши скудные обеды, и я потихоньку докладываю свои собственные деньги из тех пятисот золотых флоринов, которые мне подарил на прощание отец. Я держу их в маминой шкатулке, запирая ее на ключ, который ношу на шее. Муж, мне кажется, догадывается, что без этих скромных добавлений на наш стол никогда не попало бы ни мясо, ни масло, ни свежая рыба, но ни о чем меня не спрашивает. Мне страшно с ним, Доротея! Есть еще кое-что, о чем я пока даже говорить не хочу, но, может, после решусь… Ах, будь он со мной чуть-чуть ласковее, я простила бы ему и скупость, и ужасные манеры, я подарила бы его самой горячей любовью, ведь, Господь свидетель, выходила я за него по любви! Но он все молчит. Мы вместе садимся за стол, ложимся в одну постель, но муж остается для меня чужим. Как одиноко, как холодно мне в этом доме, где все хранит память о его первой жене и о долгих годах вдовства! Наступит ли день, когда эти стены признают меня своей хозяйкой? Я так малодушна, что почти не верю в это…»

Последующие несколько писем (бумаги были сложены в пачку строго по датам) жалоб не содержали, но Александра догадывалась по их натянутому, страдальческому тону, что писавшая женщина крепится из последних сил, пытаясь сохранить какую-то ужасную тайну. И она оказалась права. Письмо, отосланное Каролиной в Брюгге после шести месяцев замужества, летом 1635 года, содержало настоящий крик отчаяния.

«Доротея, ах, Доротея! Я пыталась выносить свое положение с мужеством, призвала на помощь все христианское смирение, доступное мне, но душа болит от нанесенных ей ран, и некому поведать горе, кроме как тебе, сестра… Увы, я признаюсь тебе в своем страшном открытии, которое хотела скрыть… Гаспар – игрок! Он так бесчувственен ко мне, своей жене, и к своему искусству, которое некогда принесло ему состояние и славу, потому что вся его душа целиком поглощена демоном наживы! Нет, он играет не в карты, не в кости, он играет на бирже! Это туда он уходит каждый день чуть свет и возвращается под вечер сам не свой, с пустым, обезумевшим взглядом. Карманы его камзола вечно набиты расписками, векселями, какими-то измятыми бумажками, которые он перебирает, сидя у камина и торопливо поглощая остывший обед. Так изо дня в день. В мастерскую он не заходит и заказов больше не берет, даже самых выгодных. Его могут исключить из гильдии, но он глух ко всему, что не является биржевой игрой.

Служанка, которая живет в его доме уже сорок лет и помнит Гаспара еще юношей, говорит, что этой страстью он заболел два года назад. Тогда в Амстердам пришла чума, вспышки которой случаются и по сей день. На бирже стали играть все кому не лень, чтобы вложить и приумножить свои сбережения. Людей умирало все больше, а те, кто остался жив и продолжал работать, ломили несусветные цены, забыв стыд, совесть и страх Божий. Свободные деньги появились даже у последних ремесленников, а мелкие торговцы нажились на чуме и быстро разбогатели. Биржевые маклеры воспользовались всеобщим безумием, и вскоре весь город был охвачен страстью к легкой наживе. Марта говорит, что хозяин давно потерял голову, и с его бесконечными комбинациями на бирже у него теперь может не оказаться и половины былого состояния.

Вечером, когда муж вернулся, я бросилась перед ним на колени, умоляя сказать мне, в каком положении наши дела, взглянуть на меня как на жену и советчицу, а не как на служанку и любовницу… Ведь я после смерти дорогой мамы вела наш дом в Брюгге более пяти лет, и весь город дивился тому, как разумно и расчетливо я это делала… Его ответ был ужасен. Он посмотрел на меня покрасневшими глазами и хрипло, грубо выдохнул прямо мне в лицо, обдав винными парами: “Я богат и стану, с Божьей помощью, еще богаче в ближайшее время. Не тебе давать мне советы. Я-то ведь не спрашиваю, сколько моих денег ты за полгода припрятала в шкатулку, ключ от которой носишь на шее!” Доротея, я не смогла встать с колен. Он сердито удалился в спальню, прихватив с собой тарелку, на ходу глотая куски жаркого, покрытые застывшим салом, беря их прямо пальцами. До меня доносилось отвратительное чавканье и сопенье, он глотал еду, как животное. Потом громко заскрипела кровать, и Гаспар раздраженно крикнул, чтобы ему принесли подогретого вина с корицей, потому что он-де простудился на бирже. Марта, которая подслушивала наш разговор за дверью в коридоре, метнулась к нему с загодя припасенной кружкой. Тогда я поднялась наконец, опираясь на спинку стула…

Ах, если бы отчаяние могло убивать, ты бы уже не прочитала этого письма… Какой толк в том, что мы еще богаты? Муж оскорбил меня, обвинил в воровстве, и я даже не смогла поднять голос в свою защиту. Ведь он не может думать, будто я ворую из денег на хозяйство! Он наверняка знает, что я добавляю свои деньги, и все же осмелился меня попрекнуть… На душе так черно… Я виновата перед тобой, сестра, ведь, прочитав мое письмо, ты можешь воспылать отвращением к замужеству и к мужчинам. Не все они таковы, милая Доротея, наверное, не все… Помнишь ли, когда о моем замужестве еще только говорили в Брюгге, жена окружного судьи предостерегала меня от возможной ошибки? Эта достойнейшая женщина с истинно материнской мягкостью изрекла слова, которые сейчас горят передо мной в сумраке столовой, как огненная надпись, появившаяся на стене перед Валтасаром и его нечестивыми сотрапезниками. Она сказала: “Итак, Каролина, поскольку вы лишились матери, я должна предостеречь вас вместо нее. Вы приняли предложение от человека, которого едва знаете, который хотя и родился у нас в Брюгге, но давно уехал и до сего дня жил на чужбине. Ни о его привычках, ни о вкусах и склонностях вы не знаете ничего. Кроме того, он годится вам в отцы, ему уже пятьдесят два года, он ровно вдвое вас старше. Не надеетесь ли вы с ослеплением, свойственным всем девушкам, изменить вашего мужа к лучшему, если вас вдруг что-то в нем не устроит? Увы, должна предупредить – даже молодые люди меняются с трудом, люди же в возрасте Ван Гуизия – никогда! Вы будете жить с ним, томясь невозможностью чтолибо изменить и кляня себя за ошибку. Тем более он увозит вас в Амстердам, где ваша семья будет лишена возможности подать вам помощь и совет. Подумайте еще раз, Каролина, если идете замуж по расчету. Но если в вашем сердце поселилась любовь, которую умудрился вызвать этот мрачный, странный, уже не молодой человек, то не думайте вовсе! Выходите за него и молите Господа, чтобы он благословил ваш союз!” Ах, она читала в моем сердце яснее, чем я сама! Тогда я не сомневалась в том, что люблю Гаспара и не перенесу, если свадьба отложится или сорвется!

Доротея, я гибну, задыхаюсь от горя… Я бы велела нанять дорожную карету и отправилась к вам, в Брюгге, бросив здесь все вещи из приданого, только бы не видеть больше этого жестокого, черствого человека, одержимого одной любовью – к деньгам… Но мое здоровье последнее время требует заботы и покоя. Я ношу под сердцем дитя, дорогая сестра, и ты узнаешь это первая… Ты, а не он – это яснее всего скажет тебе о том, на что похоже мое замужество! Мой христианский долг призывает терпеть, долг жены и матери – заботиться и смиряться. Быть может, моя жертва не будет напрасной, и я сумею разбудить в этом человеке хоть искру любви и сострадания к тому малютке, которому суждено появиться на свет… Мне страшно думать, что причиной внезапного сватовства Гаспара являлось лишь мое приданое, деньгами из которого он теперь всецело распоряжается… Марта говорит, он выгнал из дома обоих сыновей от первого брака, едва те подросли, придумав какой-то повод, обвинив их в непочтительности. Цель – не выделять им денег из наследства покойной жены, как он обязан по закону. Не ждет ли и моего ребенка та же страшная участь? Вот какими тревогами я терзаюсь, милая сестра, вместо того чтобы радоваться. Сон не идет ко мне, и я пишу, пишу, боясь остаться наедине со своими ужасными мыслями…»

Александра давно дочитала письмо, но еще некоторое время держала его, остановив пристальный взгляд на имени Ван Гуизия. Как только она прочла его впервые, по ее щекам забегали горячие мурашки, кровь прилила к лицу. Отчаянно захотелось пить. Она схватила со столика забытый сок и залпом опустошила стаканчик.

«Вот почему имя Ван Хейсов показалось мне знакомым на аукционе! Теперь я все вспомнила. У Ван Гуизия была жена из рода Ван Хейсов, эта несчастная Каролина! Барельеф на ее надгробии, изготовленный в мастерской Ван Гуизия, предположительно им самим, экспонируется теперь в Южной церкви, в Амстердаме. Туда же перенесен и ее прах. Там написано: “Здесь лежит Каролина Ван Гуизий, урожденная Ван Хейс, да покоится ее душа с миром!” Изображена крылатая фигура, уносящая в небо молодую женщину, завернутую в плащ, как в саван, с распущенными волосами, с закрытыми глазами. Я очень хорошо помню этот барельеф, он довольно необычен. Вот удача так удача!»

У нее мелькнула мысль о возможном написании статьи. Как минимум стоит перевести письма, хотя бы выборочно, сопроводив их необходимыми комментариями. Александра знала несколько некоммерческих изданий, которые ухватятся за такую сенсацию. Манила и возможность сделать себе имя за рубежом. Она не видела в этом ничего невозможного. Такой шанс выпадает раз в жизни, редко повторяясь дважды. «Мне все-таки удивительно повезло! Ван Гуизий – ведь это фигура, великий мастер с мировой известностью! Конечно, его слава не так широка, как у его соотечественников и современников Рубенса и Ван Дейка, но это и понятно. Резчики по дереву никогда не были так же популярны и имениты, как живописцы! Какое открытие! Удивительные письма! Даже жутковато становится, будто следишь в щелочку за жизнью давно умершего гения, находясь в его доме, в его спальне, буквально за плечом у его жены, а он об этом не подозревает!»

Художница жадно схватила следующее письмо.

«Милая Доротея, я все ему сказала. Гаспар несколько минут смотрел на меня таким странным, застывшим взглядом, будто не понял или не слышал. Потом разомкнул губы и с одышкой проговорил: “Что ж, я сумею обеспечить тебя и ребенка. Тебе не придется на меня жаловаться. Мои старшие сыновья оказались неблагодарными и дерзкими, но тем больше получит младший. Он будет богат, этот мальчишка!” И муж потрепал меня по щеке своей жесткой, покрытой шрамами от порезов ладонью. Вчера он был со мной почти ласков. Приказал подать лучшего вина и заставил меня тоже выпить, шутил и смеялся, так что даже старая Марта развеселилась. Когда старуха смеется, ее коричневое лицо становится похоже на пустой кожаный кошелек, покрытый глубокими складками. Похихикав и выпив с нами стакан вина, старуха пожаловалась, что наша Адельгейде, молодая девушка-поденщица, ежедневно приходившая прибираться и помогать на кухне, заболела и попала в больницу. Гаспар выругался и сплюнул в камин, на шипящие уголья. “Будет ли конец этой чуме, – крикнул он, – в городе совсем не осталось народу! Ты вот ругаешься, Каролина, что я перестал работать, а на кого мне работать, скажи на милость? Кто не помер еще, тот уехал, а те, кто остался, не думают больше об украшении своих жилищ моей знаменитой резьбой. Прошло то время, драгоценная женушка! Сейчас можно заработать лишь на бирже, вот так-то, и клянусь Господом, завтра я сделаю кое-что для тебя и для твоего мальчишки!” Муж выпил еще два стакана, один за другим, язык у него развязался, глаза заблестели, и он начал так поглядывать на меня, что Марта поспешила уйти на кухню. Увы, Доротея, Гаспар бывает со мной ласков только пьяный. Когда он трезв, то все ворчит из-за непомерных расходов. А в моей шкатулке осталось уже меньше четырехсот флоринов… Как я ни изворачиваюсь, то и дело приходится отпирать ее и выдавать Марте монету-другую. Цены ужасно выросли, а мой муж ничего знать не хочет. Будь его воля, мы бы питались одним водянистым супом с прогорклым маслом и селедкой. По его мнению, этого вполне достаточно».