Текст книги "Саломея"

Автор книги: Анна Малышева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– О, она редко сознается в чем-то по своей инициативе, разве когда припрешь ее к стенке! Но что мы тут стоим, идемте, выпьем чаю! – И женщина жестом пригласила окончательно упавшую духом гостью в столовую, видневшуюся за приоткрытой дверью справа по коридору.

Гостью ждали – на столе, покрытом белоснежной накрахмаленной скатертью, стоял чайный сервиз, корзинка с печеньем, хрустальные розетки с вареньем. Достав из-под ватной бабы огромный заварочный чайник, Наталья Павловна наполнила две чашки, и одну из них поставила перед Еленой, присевшей к столу:

– Давайте успокоимся и придем в себя. Я сама не своя, в голове ничто не укладывается, руки будто чужие… Вот возьму какую-то вещь и забуду, зачем взяла? Стою, смотрю на нее, а в голове все Кира да Вадим… Мерт– вый. Подумать только, три дня тому назад я лежала в больнице и думала, что хуже мне уже не будет, так при– хватило… А теперь кажется, что это были легкие, спокойные дни.

Елена молча пила горьковатый зеленый чай, заваренный слишком крепко, и оглядывала комнату. Кира сказала правду, в квартире был явный переизбыток книг. Елена еще не видела остальных трех комнат, но могла судить по столовой и обширной передней, больше похожей на холл. Все стены сплошь были зашиты простыми стеллажами из некрашеной лиственницы, а полки забиты рядами и стопками книг, связками брошюр и рулонами свернутых карт. Человек, обитавший здесь, жил книгами и ради книг, – это становилось ясно даже с закрытыми глазами, стоило вдохнуть застоявшийся, чуть затхлый запах огромной библиотеки.

Наталья Павловна поймала взгляд Елены, которым та обводила бесконечные полки, и слабо улыбнулась, касаясь губами края дымящейся чашки:

– Да, впечатляет. Особенно когда пытаешься хоть немного прибраться в этих хоромах, вытереть пыль… Ничто не помогает. У Вадима была астма, я говорила ему, что книги однажды его задушат… Но видите, вышло иначе. Разве можно что-то предугадать? Я все думаю, думаю об этом – какая яркая у него была жизнь и какой страшный конец! Кому он помешал, кто на него поднял руку? Ясно, что не бедняжка Кира, но кто тогда?

– Неужели у следователя нет на примете других подозреваемых? – Елена поставила опустевшую чашку, и Наталья Павловна, не слушая возражений, вновь наполнила ее.

– Я спрашивала его. Он все шутит, мерзавец! – Женщина неожиданно повысила голос и заговорила со сдавленным, яростным негодованием: – Он еще может шутить, схватив невинного человека! Говорит, что вообще никогда никого не подозревает, не в его это обычае, дескать. Просто ждет, когда наберется побольше улик. А на– счет Киры сказал, что тут же отпустит ее, если она сумеет четко объяснить, откуда у нее взялась голова.

– Но ведь понятно, что голову ей подкинули!

– Это вам и мне понятно, а он желает знать, кто это сделал. И я его за это не осуждаю! – Наталья Павловна вздохнула. – Все против Киры, все! Ну, не приезжала бы она хотя бы сюда в ту ночь, так нет! Именно тогда ей и понадобились вещи! А теперь в показаниях консьержки значится, что Кира вышла из подъезда с тяжелой черной сумкой, и следователь намекнул, что она вполне могла унести голову. Да еще эта проклятая баба показала, что Кира выглядела расстроенной. Что она в этом понимает!

– Консьержка – это Анастасия Петровна? – припомнила Елена дотошную цербершу из соседнего подъезда. – Такая худенькая, в красном берете?

– К счастью, нет! – неожиданно перекрестилась хозяйка. – Она заступила на дежурство позже, в семь утра. Уж это такая язва, не приведи Господь, и к тому же ненавидит Киру! Она бы ее так перед следователем расписала! При желании ведь можно уничтожить человека парой слов, вы со мной согласны?

Елена полностью согласилась с этим, с горечью осознавая, что улик против Киры становится все больше, а возможностей для ее оправдания – все меньше. Она с робкой надеждой поинтересовалась:

– А что, время смерти профессора совпадает с визитом Киры? Об этом вы не спрашивали?

– Он сам мне сказал – да, у нее была возможность убить отчима. Он умер на рассвете, между пятью и шестью часами утра. Именно незадолго до шести она и покинула квартиру с сумкой.

– Ну почему ей так не везет?! – воскликнула женщина. – Смертельно не везет, если допустить, что она ни в чем не замешана!

– Вот именно, если допустить, – эхом откликнулась тетка Киры. – А если она все же виновна, то вела себя крайне глупо, попадаясь всем на глаза. Она ведь пожелала вахтерше доброго утра, представляете?!

Елена только всплеснула руками. Наталья Павловна многозначительно покачала головой:

– Впрочем, все это меркнет перед загадкой, как и почему Вадим вдруг вернулся из командировки в ту ночь? Когда оказался в квартире – одновременно с Кирой или все же после нее? Врет она, что не встречалась с ним, или нет? Почему Вадима, если он приехал на рассвете, после отъезда Киры, не видела вахтерша – ведь с пяти до семи утра она безвылазно сидела на своем месте и пила чай? А вот в течение своей смены она несколько раз задремывала, ложилась на диванчик, и в это время мимо нее мог бы незаметно пройти человек, у которого был свой ключ от подъезда. У Вадима он был.

– Да, единственный способ доказать невиновность Киры – найти свидетеля, который видел, что профессор приехал позже… – пробормотала Елена. – Но это, как я понимаю, невозможно?

Наталья Павловна вновь покачала головой, на этот раз с видом глубокого уныния.

– И он никак не мог незамеченным пройти утром мимо вахтерши?

– Увы, никак.

– Она так уверена в себе? Ведь это значит…

– …что Вадим был наверху всю ночь или часть ночи, – вместо нее закончила фразу Наталья Павловна. – То есть виделся с Кирой.

– Вы сами способны в это поверить?

– Не спрашивайте, – тихо и жутко проговорила та, и ее блестящие черные глаза вдруг померкли, будто подернувшись тусклой пленкой. – Если я перестану ей верить, кто же у нее останется?

Некоторое время женщины молчали, слышалось только тиканье больших настенных часов, заключенных в массивном ящике красного дерева, очень похожем на гроб. Елена не могла оторвать взгляда от этих гробоподобных часов. Ее мучила какая-то смутная догадка, тесно связанная со временем, и она терзалась до тех пор, пока вдруг не вспомнила.

– Профессора убили с пяти до шести. А Кира ушла незадолго до шести?

– К сожалению, да.

– Но это значит, что она невиновна! – торжествующе заключила молодая женщина.

Наталья Павловна с изумлением взглянула на нее, ее тонкие черные брови сдвинулись, выдавив на переносице глубокую морщину:

– Не понимаю, как это?

– После того как было совершено убийство, преступник прибрал квартиру, причем очень тщательно! Кира не смогла бы совершить все это в течение часа, даже меньше, чем часа!

– Ну, если на то пошло, Кира вообще неважная хозяйка, – после короткой паузы заметила Наталья Павловна, причем морщина на переносице сделалась еще глубже. – А что, это следователь вам сказал, что в квартире убрались после убийства?

– Нет, это я собираюсь ему сказать! – слегка смутилась Елена.

Ей вдруг стало не по себе под испытующим взглядом черных глаз, и она смутно поняла, отчего эту женщину так дружно недолюбливали Кира и Михаил, во всем остальном радикально расходившиеся. «Она смотрит так, будто имеет право допросить тебя и обыскать!»

– Я ведь была в квартире, когда обнаружили тело, – напомнила гостья, стараясь не встречаться с женщиной взглядом и оттого смущаясь еще больше. – Меня пригласил Михаил… И я, как только вошла, сразу поняла, что там была сделана очень тщательная, профессиональная уборка. Сперва думала, Михаил накануне свидания вызывал клининговую службу, но оказалось, он не успел этого сделать.

– Очень интересно, – задумчиво заметила Наталья Павловна, опуская наконец глаза и играя чайной ложечкой, попавшейся ей под руку. Она была заметно озадачена услышанным. – Значит, вы считаете, что убийца хотел затереть свои следы?

– Конечно. Зачем же еще вылизывать квартиру, когда нужно срочно оттуда удирать?

– Логично, – согласилась с ней женщина, продолжая звенеть ложечкой о край хрустальной розетки.

В этом тихом мелодичном звоне, поднимавшемся к давно небеленому потолку, покрытому таким же тонкими трещинками-морщинками, как лицо Натальи Павловны, было что-то очень печальное. Елена вдруг представила себе, как эта хрупкая маленькая женщина совсем одна сидит в огромной пустой квартире, от пола до потолка забитой книгами, и с маниакальным упорством постукивает ложечкой о край розетки, чтобы услышать еще хоть какой-то звук, кроме собственного, слегка свистящего дыхания.

– Вы только представьте, – завороженная этим звоном, Елена заговорила тише, будто боялась кого-то разбудить, – она должна была убить отчима, потом отрезать голову, тщательно убраться… Какой там час?! Она не справилась бы и за два!

– Значит, у нее был сообщник! – внезапно разбила в прах все ее вычисления Наталья Павловна и, положив ложечку, поднялась из-за стола. Елена машинально последовала ее примеру. – Кира ушла и унесла голову, а он тем временем навел наверху порядок.

– Но тогда его должна была увидеть вахтерша, когда он уходил!

– О! – отмахнулась та. – Они же осматривают только на входе, а на выходе можно проскочить так, что и описывать будет нечего. Тем более утром, когда из дома уходит такая масса людей. Поди пойми, кто у кого ночевал?

– Вы говорите так, будто верите, что Кира на пару с кем-то это сделала! – возмущенно воскликнула Елена.

– Я только пытаюсь мыслить трезво, – возразила женщина. – Мне самой очень хотелось бы надеть розовые очки и думать, что сам собой объявится убийца, во всем признается, и девочку освободят. Или следователь вдруг согласится смотреть на дело нашими с вами глазами, отпустит Киру и возьмет за горло кого-то другого. Но… Так ведь не бывает.

И Елена была вынуждена с ней согласиться. «Тем более, как допустить невиновность Киры, если та по какой-то роковой случайности оказалась на квартире в то время, когда совершалось преступление? Каждый спросит, как это могло получится, что она не столкнулась с отчимом, если находилась с ним на одной территории в один и тот же час? Если она не убийца, то лгунья, и кого-то явно покрывает. Кто остался наедине с профессором, когда Кира уехала на рассвете? Кто мог проделать всю эту жуткую, хладнокровную операцию с расчленением тела и уборкой квартиры? Кира твердит, что была в квартире одна… А факты говорят другое. Похоже, она знает убийцу, и еще… Посторонний человек не сумел бы подкинуть ей голову!»

– А если она действительно ни при чем, то профессор и убийца оказались в квартире сразу же после ее ухода, – произнесла женщина вслух, подводя итог своим умозаключениям.

– Разве что по волшебству, – уныло ответила Наталья Павловна, мгновенно уловив ход ее мыслей. – Я боюсь за Киру. Она ведь не такой человек, как мы с вами, может сказать что-нибудь ужасное, себе во вред, совершенно этого не сознавая. Этот Журбин показал одно место в протоколе, так у меня волосы дыбом встали! Она ему напоследок заявила: «Если я это и сделала, то ничего не помню!» Ну, кто, кто из нормальных людей способен такое ляпнуть?!

– Невероятно!

– Я каждую минуту жду и боюсь, что она себе навредит! – вздохнула женщина, окончательно сникнув. – Молилась бы за нее, но молитва на ум не идет – только начну и сразу вижу эти страшные фотографии, которые показал следователь, – тело, голову, ванную всю в пятнах… И опять этот страшный вопрос, как иголка в сердце: «А если она?! Если она?!» – Тряхнув головой и страдальчески поморщившись, будто от приступа боли, Наталья Павловна предложила: – Хотите, покажу, как жил Вадим? Тут и Кирина комната осталась в сохранности, даром что она давно здесь не бывала. Здесь вообще ничего с годами не менялось, разве что книг становилось все больше…

Елена с готовностью согласилась осмотреть квартиру. Ее глодало любопытство, и к тому же она чувствовала, что хозяйке не хочется ее отпускать и вновь оставаться одной. Они прошли в кабинет профессора – огромный, невероятно захламленный, набитый книгами от пола до потолка. Книжные стопки до половины закрывали окно, громоздясь даже на широком подоконнике. «Наверное, днем здесь очень темно», – подумала Елена, с опаской разглядывая это пыльное книжное море. Дыхание ее спутницы сразу сделалось еще более свистящим, будто что-то душило женщину.

– Видите? – с грустью проговорила та, обводя рукой стены. – Он был настоящий книжный червь, сидел здесь сутками, выползал только к завтраку, обеду и ужину. С одной стороны, с ним было очень просто – угождай его желаниям, соблюдай режим, и только. С другой… Иногда он бывал невыносим. Капризен, как ребенок, даже глуп, если хотите! Знаете, когда человек посвящает свою жизнь тому, что существовало очень давно или не существовало вовсе – как древний единый материк Пангея, которым он занимался, – границы реальности для него становятся очень зыбкими.

– И? – осторожно вымолвила Елена, потому что та вдруг замолчала.

– И он может совершить нечто антиобщественное, – с бледной улыбкой закончила Наталья Павловна, будто предлагая принять свои слова как шутку.

Ее улыбка, к слову, не нравилась Елене. Каждый раз, когда женщина улыбалась, ее сухие тонкие губы растягивались, облипая крупные желтоватые зубы, явно вставные. В этот миг Наталья Павловна напоминала экспонат из музея восковых фигур – с желтушным цветом лица, жесткими черными волосами, зубами неестественного вида. Живыми казались только глаза, но это также производило неприятное впечатление, будто они были пересажены с другого лица.

– Кира, наверное, рассказала вам, что отчим ее домогался? – Наталья Павловна не сводила с гостьи испытующего взгляда.

– Это правда? – вопросом ответила та.

Хозяйка тихо, невесело рассмеялась:

– И да, и нет. Впервые она мне пожаловалась, когда ей было всего двенадцать, тогда же у нее стал страшно портиться характер, девочка сделалась просто маленьким чудовищем… И одновременно начала стремительно хорошеть, превращаться в красивую девушку. Я не знала, верить ли ей? Стала за ними наблюдать. Вадим после смерти жены иногда заводил какие-то краткосрочные романы с девицами не самого безупречного поведения. Его можно понять, он был мужчина в расцвете сил, не пил, не курил, каждое утро бегал в парке… Зачем ему было хоронить себя раньше времени? На девиц я закрывала глаза, хотя всегда просила не приводить их в квартиру, где живет девочка. – И задумчиво добавила, будто про себя: – Ну, правда, он меня не слушался.

– Значит, Кира видела, как отчим встречается с проститутками? – не выдержала Елена.

Вопрос не смутил женщину своей прямотой. Та лишь кивнула, продолжая задумчиво смотреть в пространство:

– Да, к сожалению. Вадим просто не пожелал понять, почему это плохо для девочки. Он считал, что все нормально. Он многого не понимал совсем… Не считал важным. Был этаким сверхчеловеком, со своей личной моралью.

– И как сверхчеловек, считал себя вправе приставать к девочке, которая видела в нем отца?

Наталья Павловна, будто проснувшись, широко распахнула глаза и изумленно посмотрела на гостью:

– Что вы! Он к ней вовсе не приставал. Я ведь все выяснила досконально, тогда же, и все эти годы держала руку на пульсе. Ведь это мой долг, я поклялась когда-то ее матери, что Кира не останется без присмотра, и сдержала слово, хотя мне это стоило большой крови… Я все о них знала и могу подтвердить перед кем угодно – Вадим к ней не приставал. Кира это выдумала! Она придавала огромное, абсолютно вывернутое наизнанку значение каждому слову, каждой, самой невинной ласке, которую он себе по-отечески позволял… Она сама сотворила ад, в котором жила, придумала себе роль жертвы, а уж прикрывшись этой маской, закатывала такие скандалы, что чертям становилось тошно! Было даже заявление в милицию… Говорю и сама не верю!

– Так все это неправда? – нахмурилась Елена.

– Это правда для Киры, – ответила женщина, протягивая руку к выключателю. – Потому что она давно живет в воображаемом мире, полном волшебников и чудовищ. Я тоже чудовище в ее глазах, а ведь, если разобраться, родная мать возилась с ней куда меньше, чем я в свое время. Благодарности я не требую, справедливости не прошу… Хотелось бы только, чтобы она меня не оскорбляла, хотя бы перед посторонними… Признайтесь, ведь Кира наговорила про меня такого, что хоть осиновый кол в спину вбивай?

Елена уклончиво покачала головой, и Наталья Павловна снова наградила ее мертвенной улыбкой, так пугающе контрастировавшей с ее живым взглядом:

– Знаю, знаю. Не хотите выдавать девочку – не нужно. Я ведь на нее не в обиде. Наверное, этим и испортила ее, всегда все прощала. Жалко ведь, сирота… И Вадим, как ни крути, не отец ей, а настоящий-то гроша ломаного не стоит… А мать, пока была жива, больше обращала внимания на мужа, чем на дочь, или у зеркала крутилась. Кокетка была страшная, Вадим тратился на нее бесконечно, а ей все было мало!

В мягком голосе женщины зазвучали резкие, презрительные нотки, и Елена снова увидела ее такой, какой, должно быть, Наталья Павловна была в глазах Киры – злой сплетницей, не желавшей пощадить память ее покойной матери.

– Два шкафа с платьями, куча драгоценностей, о косметике и духах я не говорю. Спальня была набита до отказа, и даже после ее смерти я не сумела все раздать и распродать. Идемте, кстати, покажу ее скромную обитель. Там тоже немногое изменилось.

Елена молча последовала за ней и увидела комнату, обставленную мебелью красного дерева. В глаза сразу бросалась огромная, купеческого вида кровать, накрытая ярким атласным покрывалом с золотыми кистями по углам. Кисти спускались на толстый ковер пастельных оттенков, застилавший комнату полностью и глушивший шаги. На окнах висели тяжелые цветастые занавеси на шелковой подкладке, вдоль дальней стены, по обеим сторонам кровати, громоздились темные шкафы с резными дверцами. Рядом с окном возвышался туалетный столик с высоким, в потолок, зеркалом – алтарь чьей-то красоте, на котором давно уже не приносили жертв.

– Маша обставила все антикварной мебелью, – фыркнула Наталья Павловна с таким видом, будто этот выбор уязвлял ее вкус. – Истратила бешеные деньги, гордилась этой дурацкой спальней, как своим самым высшим достижением… И не прожила в ней больше года. Представьте, какая ирония судьбы! Я после ее смерти хотела все продать на аукционе, благо цены тогда резко выросли, но Вадим запретил. Сказал, что он мебелью не торгует и пусть все останется, как было при жене. Сам-то он тут не спал, видели маленький диванчик в кабинете? Там и ютился. Поди пойми – почему? Я думаю, ему эта спальня тоже не нравилась.

– Тут очень красиво все-таки, – сдержанно проговорила Елена. Ей почему-то было неприятно слышать, как критикуют покойницу, будто это было нечестно по отношению к Кире. – И ткани все подобраны с большим вкусом, выдержан восточный стиль начала прошлого века… Я ведь в этом разбираюсь, дизайн интерьеров – моя специальность.

– Вот как? – покосилась Наталья Павловна. – Ну, значит, это я ничего не понимаю.

В ее голосе звучала сдержанная обида, но Елена решила не обращать на это внимания. «Я ведь к ней в подруги не набиваюсь!»

– Скажите, а в шкатулке из слоновой кости в самом деле были такие баснословные сокровища? – неожиданно спросила она, не сводя глаз с туалетного столика.

Наталья Павловна подавилась воздухом и сухо закашлялась, схватившись рукой за горло. Отдышавшись, она подозрительно поинтересовалась:

– А вы откуда знаете?

– Следователь сказал и дал прочитать список украденного. А спросилось как-то само, просто пришло на ум, что эта шкатулка была бы здесь очень кстати.

– Она и стояла как раз там, куда вы смотрите! – Наталья Павловна протянула руку в сторону зеркала. – Здесь Маша просиживала часами, играла, как дитя, примеряла побрякушки. Наряжала и Киру, та с детства привыкла, что драгоценности принадлежат также и ей. Когда Вадим купил ей квартиру напротив, она утащила шкатулку туда. Мое дело сторона, конечно, драгоценности не мои, я их вообще не ношу, не люблю… – Женщина снова закашлялась, мучительно и долго. – Но я всегда считала, что такие ценности нужно хранить в банке, от греха подальше. Меня никто не слушал, и вот результат! Ведь Кирина квартира даже не стояла на сигнализации! Заходи и бери, что хочешь! Это чудо, что ее только сейчас обворовали!

– Если драгоценности пропали, это опять же доказывает невиновность Киры, – задумчиво проговорила Елена, обводя взглядом роскошную, похожую на музейную выставку спальню. Этот интерьер, при всей его мрачноватой, вычурной красоте, наводил на нее грусть. Она никак не могла представить здесь живого человека, молодую красивую женщину, умеющую смеяться, кокетничать, в шутку увешивать драгоценностями маленькую дочь. – Зачем девушке воровать у самой себя?

– Чтобы отвести подозрения! – быстро ответила Наталья Павловна, словно ждала этого вопроса. – А еще, украсть мог сообщник, который, как вы сами предположили, остался в квартире после убийства, чтобы замести следы.

– Я ничего такого не предполагала! – возмутилась молодая женщина. – О сообщнике все время говорите вы!

– А вы думаете, обошлось без него? – довольно ядовито осведомилась Наталья Павловна.

– Я… Я… – осененная внезапной догадкой, Елена заговорила не сразу. – Скажите, вот на этой кровати ваш покойный кузен развлекался с девушками по вызову?

– Как?! – воскликнула та, а поняв, что слух ей не изменил, сухо подтвердила: – Да, и что с того?

– Ведь его убили на кровати, вы знаете? На кровати, не в ванной! Тело потом завернули в покрывало и перетащили, это я точно знаю и могу доказать!

– Может быть, но что с того? – все еще враждебно повторила Наталья Павловна.

– Я думаю, его убили по наводке одной из этих девиц, – твердо произнесла Елена. – Непонятно, правда, почему он повел проститутку на квартиру к падчерице, но это не так уж важно. Та обратила внимание на шкатулку, и у нее, видимо, имелся под рукой сообщник, достаточно сильный и жестокий, чтобы совершить такое чудовищное преступление.

После краткого молчания Наталья Павловна несколько раз выразительно хлопнула в ладоши:

– Браво! Вот бы следователь с вами согласился!

– А он знает, что профессор пользовался услугами ночных бабочек?

– Еще бы! Разве наши сплетницы во дворе промолчат!

– Тогда у него тоже есть такая версия. – Елене даже стало легче дышать, она будто стряхнула с себя сонное оцепенение, пропитавшее воздух в этой огромной безмолвной квартире. – Да, против Киры многое, но не все! Эти украденные драгоценности, например, в ее пользу, и покрывало со следами крови тоже! Наконец, найдутся свидетели, которые видели тем утром убийц, и ее выпустят…

– Вашими бы устами… – отмахнулась Наталья Павловна, с интересом, впрочем, слушавшая ее монолог. – Ну что ж, покажу вам еще ее комнату, и пора нам по домам. Я ведь не здесь живу, – пояснила она, встретив вопросительный взгляд гостьи. – У меня, слышите, астма? Рядом с этими книгами начинаю задыхаться.

– Так, может, не станем задерживаться? – предложила Елена, взглянув на часы и тихонько охнув. – Так поздно! А я не на машине сегодня…

– Ну, эту комнату вам стоит увидеть! – решительно заявила женщина, причем на ее губах снова появилась тень улыбки.

Елена хотела спросить почему, но промолчала, решив, что не стоит спорить с хозяйкой из-за пары минут. Та вышла из спальни и открыла следующую дверь по коридору.

– Вот ее логово, – в голосе Натальи Павловны звучала грустная ирония. – Здесь тоже ничего не меняли с тех пор, как она ушла. Прихоть Вадима… Я вот думаю, может, в этом нежелании перемен было нечто суеверное? Может, он подсознательно надеялся, что жена и дочь вернутся, если оставить в их комнатах все, как было? Ведь иногда мы сами не понимаем, почему поступили так или иначе…

Елена уже не слушала ее. Остановившись на пороге, она обозревала небольшую, самую тесную из виденных здесь комнату. Тахта, покрытая пледом, письменный стол, шкаф для одежды, стеллаж с книгами – обычный набор, характерный для комнаты подростка. Необычными были плакаты, густо залепившие стены. Именно они заставили женщину сперва отшатнуться, потом присмотреться и на– хмуриться. Это были постеры готических и металлических групп, щедро украшенные сатанинской символикой, окровавленными телами и зловеще загримированными лицами. Плакатов было несколько десятков, что казалось явным перебором для комнаты столь небольших размеров. Помещение напоминало склеп, сплошь разрисованный жуткими фресками, а не спальню пятнадцатилетней девушки. Наталья Павловна, стоя за плечом у оцепеневшей гостьи, испустила тихий смешок:

– Впечатляет? Это ее тогдашнее увлечение.

– Она слушала такие группы?

– Нет, слушал ее мальчик. А Кира, как всегда, слепо скопировала его увлечение, она ведь очень ведомая натура. Ее на что угодно можно подбить, если только поласковей… Вот чего я никогда не умела, так это кривить душой, хитрить с девчонкой. Потому она меня и невзлюбила.

– По-моему, все это надо сорвать и выбросить! – обернулась к ней Елена.

– Зачем? – пожала плечами та. – Это же просто картинки. Я к ним так пригляделась, что уже не замечаю.

– Зато если их увидит следователь… вы же понимаете, сейчас против Киры может сработать даже такая ерунда, как вот этот плакат! – И Елена указала на огромный постер, изображавший ни больше ни меньше как расчлененный труп, над которым с отсутствующим видом сидела забрызганная кровью голая девица с бельмами на глазах, вооруженная зазубренным топором. – Надеюсь, ЭТОГО он еще не видел?

– Можно и снять. – Взглянув туда, куда указывала гостья, Наталья Павловна негромко засмеялась. – Только, знаете, черного кобеля не отмоешь добела. Кира себя скомпрометирует безо всяких плакатов. Это пугающе откровенное создание, причем она во всем видит только черную сторону. Не хотела бы я смотреть на мир ее глазами!

– А может, у нее психическое расстройство? – неуверенно предположила Елена, продолжая разглядывать постеры и проникаясь к ним все большим отвращением. Она не смогла бы провести в этой комнате больше получаса и уж конечно не сумела бы уснуть. «А та здесь жила!» Женщина впервые подумала о Кире с неприязнью.

– Кто знает? – печально откликнулась Наталья Павловна. – Я не раз говорила Вадиму, что девочку нужно показать психиатру, но он, как всегда, не слушал. Даже когда Кира прокусила мне руку…

– Руку?!

– Желаете взглянуть? – спросила та, засучивая рукав свитера.

Елена осмотрела тонкий полукруглый шрам, украшавший правое запястье хозяйки, и в ужасе покачала головой:

– Зверство какое! Как это случилось?

– Ей было одиннадцать лет, как раз недавно осиротела, начался переходный возраст… А я купила ей не те джинсы, как выяснилось, – мягким, смиренным тоном рассказывала женщина, явно находя удовольствие в своей жертвенной роли. – Когда она вцепилась в меня зубами, я думала – конец, перекусит вены, истеку кровью. Ведь Кира только с виду хрупкая, а хватка у нее, как у бультерьера! Видите, наложили шов!

– Из-за джинсов?!

– Да что там! – отмахнулась Наталья Павловна, опуская рукав. – Я вся ходила в синяках, в ссадинах! Она толкала меня, пинала, подстерегала в темном коридоре, выпрыгивала из-за угла, ставила подножки… Ей доставляет удовольствие мучить людей, понимаете?

– Просто поверить не могу! – воскликнула Елена, бросая прощальный взгляд на комнату. Внезапно ее внимание привлек плакат, висевший над постелью, в самом изголовье. В отличие от других это был графический рисунок. Вглядевшись в черно-белую репродукцию, Елена даже узнала картину.

– Обри Бердслей, – сказала она машинально, почти думая вслух. – У меня есть дома альбом.

– Ах, это? – Наталья Павловна также взглянула на рисунок. Пожав плечами, женщина выключила свет и прикрыла дверь. – Это ей Вадим подарил на пятнадцатилетие. В качестве мести, можно сказать. Кира ведь, знаете, называла его Царь Ирод. Ну, а он увидел где-то этот плакат с Саломеей и преподнес ей.

– Саломея, – еле слышно пробормотала Елена, идя вслед за хозяйкой к входной двери. – Да, это Саломея.

Наталья Павловна обернулась:

– Вы что-то сказали?

Елена покачала головой и ничего не ответила.