Текст книги "Трюфельный пес королевы Джованны"

Автор книги: Анна Малышева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

А когда слуга ушел, громким шепотом подозвал гостя, все еще стоявшего у камина:

– Мне передали еще кое-что… Что не зря ты зачастил ходить по церквям, где тебя прежде и по большим праздникам не видели! Ни в Рождество, ни на Пасху, ни в Святую Троицу!

– И что же тебе сказали? – Черные круглые глаза врача, похожие на невидящие днем глаза ночной птицы, были неотрывно обращены к огню.

– Говорят, что ты причащаешься, заходя в одну церковь за другой, в те, которые еще открыты. В каждой тебе кладут в рот гостию, но ты не разжевываешь ее, а тут же выносишь за порог и сплевываешь в платок.

– Зачем же я это проделываю?

– Друг мой, я не решаюсь повторить то, что услышал.

В очаге громко треснуло огромное разгоревшееся полено, но громкий звук заставил вздрогнуть одну Александру, невидимо наблюдавшую сцену. Мужчины остались неподвижны. Врач смотрел на огонь, по его бледному, слегка озаренному пламенем лицу пробегали едва заметные судороги, похожие на круги, расходящиеся по воде. Пациент замер, выпрямившись и сев на постели; его круглое румяное лицо приняло крайне серьезное выражение.

– Говори, не бойся, – нарушил наконец тишину врач. – Я давно привык к тому, что любой мой поступок трактуется мне во вред. Забавно будет услышать, как расценили любезные горожане, ради блага которых я остался в Неаполе, ежеминутно рискуя жизнью, то, что я решил ввиду близкой смерти исповедаться и причаститься.

– Дружище, да я-то не верю этим мерзким сплетням, – жалобно проговорил его приятель. – По мне, так ты правильно поступил, где же еще искать спасения, как не в церкви? Я и сам, если бы не мои распухшие колени, потащился бы в Рим с паломниками, говорят, вскоре будет снова объявлен Святой Год.

– А вот этого я бы тебе и не советовал, – улыбнулся врач. – Нигде чума не чувствует себя так вольготно, как в многотысячной толпе, которая является скопищем миазмов, кашляет, чихает, ест, пьет, спит и совокупляется в такой тесноте и грязи, что до Рима добирается едва десятая часть паломников. Не увиливай от ответа! Что тебе обо мне сказали?

– Говорят, – голос пациента звучал виновато, он потупил глаза, перебирая кружевную оборку на рукаве рубахи, – тебя видели за городскими воротами, где ты передал несколько гостий прокаженному, который сидел там и просил милостыню.

– Я и подал ему милостыню, – пожал плечами врач. – Несколько монет и кусок хлеба, который был у меня с собой. Ничего другого я ему не давал.

– Но, дружище, ведь люди все видели… – сдавленно проговорил пациент. – А тебе лучше, чем любому другому, известно, что это прокаженные, стакнувшись с евреями, замыслили погубить всех христиан с помощью дьявола! Прокаженные добывают гостии, где только могут, и передают евреям, а те колют гостии иглами до тех пор, пока из них не начнет капать кровь Христова! Затем добавляют туда плоть и кровь совы, порошок из пауков, головы ящериц и жабьи лапы, а также высушенное сердце христианина! Из этой адской смеси они изготовляют мази, которыми потом мажут скамейки в церквях, частицы мази зашивают в мешочки и поручают прокаженным кидать их в колодцы! Отсюда и идет зараза!

– Остановись, друг мой, остановись! – врач улыбался, но его лицо было искажено. По впалому виску покатились, одна за другой, капли пота. Дышал он сдавленно, тяжело. – Хватит и того, что я услышал.

– Я твой друг, мы вместе росли, – пациент с досадой заглянул в опустевший кубок. – Я обязан тебя предупредить.

– Что же мне теперь делать, чтобы не навлечь на себя подозрения в составлении чумных мазей? – горько спросил врач. – Не ходить больше в церковь, не принимать святого причастия, не подавать милостыни?

– Дружище, я ведь не о том… Но ты знаешься с прокаженными…

– Как и с зачумленными!

– С евреями!

– Всего с двумя, один из них книготорговец, другой врач, весьма сведущий.

– Сведущий в колдовстве и отравлениях! – воскликнул пациент. – К тому же всем известно, что ты достаешь и читаешь еврейские и арабские книги!

– Прескверно знаю языки и с трудом читаю, а по моему ремеслу надо бы во сто крат лучше! Может, тогда я не был бы так беспомощен перед этим поветрием!

Оторвавшись наконец от очага, врач подошел к кровати и откинул шелковое вышитое одеяло, которым были прикрыты ноги пациента. Осмотрев разбухшие, шишковатые колени, он несколько раз ткнул пальцем в дряблую синюшную плоть и покачал головой. Затем взял пациента за запястье и, закрыв глаза, послушал пульс. Больной со страхом следил за выражением его лица.

– Счастливец, – открыл глаза и нарушил молчание врач, – ты не умрешь от чумы. Мне думается, ты умрешь от подагры!

– Что за шутки! – возмутился пациент. – Я мучаюсь от невыносимой боли, не могу перевернуться с боку на бок, чтобы не заорать так, что приходится зажимать рот! Не то услышат с улицы, решат, что в доме чумной больной, и выволокут меня в лазарет, чтобы завладеть моим имуществом!

– Дружище, ты сам делаешь все, чтобы твой путь к могиле стал короче и тяжелее, – улыбнулся врач, осторожным движением вновь прикрывая колени больного. – Повторяю тебе: не увлекайся вином, оно хорошо в меру! Не ешь много мяса, вовсе не ешь птицы и моллюсков. Брось грязных девок, гони приятелей, которые всегда готовы выпить за твой счет и сплясать на твоей могиле. И тогда, быть может, ты проживешь… еще несколько лет.

– Помогите мне, Сан Дженнаро и Пресвятая Дева! – с тоской возопил больной, позабыв о своих опасениях. – Да ты просто надо мной смеешься! Что мне твои несколько лет?!

В спальню вошел слуга с медным кувшином. Подойдя к очагу, он чуть отгреб совком угли и поставил кувшин на закопченный горячий камень.

– Ради нескольких лет паршивой жизни терпеть воздержание, которого нынче не придерживается ни один монах, ни один поп, ни даже сам папа!

– Дружище, – врач указал на окно, затянутое промасленной бумагой, точно так, как в его собственном доме. – Многим нашим согражданам осталось жить несколько часов, и ни я, ни Святой Себастьян, ни Пресвятая Дева ничего не смогут с этим сделать. Бесполезно молиться об исцелении, жертвовать свое имущество монастырям… Знаешь ли ты историю, которую все пересказывали на днях? Две богатые семьи, состоявшие в родстве и уже пораженные заразой, собрали все ценности и отправились к воротам ближайшего монастыря, чтобы пожертвовать их за свое спасение и искупление грехов. Они тщетно стучались у ворот. Им не открыли, как не открывают сейчас никому и нигде, боясь заразиться. По примеру прочих жертвователей, они оставили дары у ворот и стали возвращаться, но все умерли по дороге, в течение одного часа. Кто-то прошел несколько шагов, кто-то – сто, иные тысячу… Но никто из них не был спасен.

Пациент порывисто приложил палец к губам, скосив глаза на слугу, но тот с делано равнодушным видом продолжал подгребать потрескивающие угли к бокам кувшина, чтобы подогреть вино. Врач пожал плечами:

– Я повторю все, что сказал, перед кем угодно. Да, я, крещеный христианин, забыл думать о Боге, не ходил в церковь, не исповедовался и не принимал причастия. Я не соблюдал постов и не посещал воскресной мессы.

– Господи помилуй! – проговорил пациент, замирая с видом крайнего изумления. Слуга забыл о своем напускном равнодушии и слушал, раскрыв рот.

– И в милость Божию я не верил, – врач говорил задумчиво, словно сам с собой, не замечая своих потрясенных слушателей. – Но когда это бедствие впервые дохнуло на нас своей зловонной пастью, разом уморив сотни, тысячи людей, я поверил в Божий гнев! Когда я увидел, как молодые люди, здоровые и прекрасные, за три дня, а то и быстрее, превращались в омерзительные, покрытые язвами живые гноища, одушевленные, обезумевшие трупы, я дрогнул, задумался. А если, спросил я себя, это и впрямь бич Божий хлещет нас, Божьи стрелы поражают нечестивых и праведных без разбора?.. Война, голод, чума – вот три всадника Апокалипсиса. Конь блед и имя ему – Смерть! Что я могу сделать против него? Я помолился впервые за долгие годы…

– Ты правильно поступил, – дрожащим голосом проговорил пациент, косясь на слугу, впитывавшего каждое слово.

– Я помолился дома, но испугался собственного голоса, – врач криво улыбнулся. – Я пошел в ближайшую церковь. Она была полна испуганного народа, также черпавшего надежду в молитвах. В толпе я видел многих больных. Я сразу узнал эти опухшие красные лица, пятна на шее, возбужденный вид. Они теснились к здоровым, дышали им в лицо, старались прижаться, задеть край одежды.

– Негодяи! – посетовал мужчина в постели. – Говорят ведь, что так они стараются передать свою болезнь другим, чтобы исцелиться самим!

– Я шел из церкви в церковь, – не слушая его, говорил врач. – Везде одно и то же. Потом церкви стали пустеть, пустели дома, вымирали целые улицы. Утром я входил к больным, а вечером выходил уже от мертвых. Бич Божий свистел справа и слева, разя наповал, но меня не трогал, словно Он решил доказать мне свое могущество, сделать меня его свидетелем. Я был посрамлен в своем неверии… Я видел Господа в эти дни… Видел Его в смраде этой бойни, во рвах за городскими валами, куда сваливают умерших чумных, вперемешку с умирающими… В опустевших домах я встречал Его, в крысиных стаях узнавал Его… Это Бог гнева.

– Надо уповать на милость Божию… – пролепетал пациент, натягивая одеяло до подбородка. – А теперь, дружище, я хочу заснуть.

Последние слова заставили врача очнуться. Он с недоумением взглянул на приятеля, окончательно скрывшегося под одеялом, бросил взгляд на слугу, с лицемерно заботливым выражением на лице опускающего штофные занавеси по бокам кровати, чтобы свет не тревожил больного.

– Что ж, поспи, сон исцеляет половину болезней, – проговорил он. – Другую половину исцеляет смерть.

Врач подошел к ларю, на котором было сложено его облачение. С явной неохотой расставался он с теплой комнатой, с тоской поглядывая на пылающий в очаге огонь. Надев маску и закрепив ее на затылке и на шее ремнями, он мгновенно преобразился в чудовище устрашающего вида. Слуга осенил себя крестным знамением и попятился.

Врач вооружился тростью, поднял глухо звякнувший мешок. Не прощаясь, словно разом отгородившись от всего мира, он двинулся к двери. Когда она за ним закрылась, слуга воскликнул:

– Сохрани нас Сан Дженнаро от таких гостей! Хозяин, он ушел, колдун проклятый!

Выпростав из-под одеяла раскрасневшееся лицо, мужчина с неудовольствием спросил:

– Почему ты называешь его колдуном? Он все мне рассказал. Прокаженному он подавал милостыню, деньги и хлеб, а не гостию.

– А вы и верите всему, что он говорит, проклятый! Он режет мертвецов, оскверняет могилы, водится с евреями, а теперь еще и Тело Христово осквернил! – Слуга еще несколько раз перекрестился, его голос, лицо, вся фигура дышали такой яростной злобой, что хозяин поежился. – Люди видели их за воротами, его и мерзкого прокаженного, видели, как они шептались и сговаривались о чем-то, и говорили потом, что нельзя было решить, кто из них страшнее – этот, в своем дьявольском обличье, или тот, другой, на чье лицо гнев Божий наложил печать Зверя!

– Дай же мне вина! – плаксиво попросил больной. – Я не смогу уснуть, так он меня расстроил!

Подойдя к очагу, слуга, обхватив салфеткой нагревшийся кувшин, вытащил его из дотлевших углей и налил полный кубок вина. Коснувшись чеканного металла румяной щекой, он определил:

– В самый раз! – И, подавая кубок оживившемуся хозяину, фамильярно заметил: – Не пускали бы вы этого дьявола в дом, вот что я вам скажу! Недалек тот час, когда ему прижгут его поганый язык, которым он лижется с евреями и прокаженными и хулит Святую Церковь! Тут же вспомнят, что вы его привечали!

– Не лезь не в свое дело, – помрачнев, ответил больной. – Поставь кувшин рядом и проваливай! Я теперь усну.

Слуга, не прекословя, вышел. Уже с порога он метнул на человека в постели взгляд, значения которого Александра не поняла. Но он так напугал ее, что женщина, сделав усилие, наконец проснулась.

Поезд стоял. Из вагона выходили последние пассажиры. Взглянув в окно и увидев московский перрон, Александра вскочила.

После томительной духоты вагона морозный воздух ее опьянил. Остановившись на платформе, она жадно дышала, изумляясь реалистичности приснившегося только что сна. «Ну да, это, вне всяких сомнений, время королевы Джованны Первой, потому мне и снится зачумленный Неаполь. Сколько книг я перечитала за всю жизнь, сколько видела, ездила… Не удивительно, что я помню то, чего и “не помню”. Сейчас все эти мелкие сведения, которые я не принимала во внимание, высвобождаются во снах, теснятся, принимая такие четкие формы! Удивляться нечему!»

Спускаясь в метро, Александра оступилась на гранитных ступенях, усыпанных растоптанной снежной халвой, и едва не упала. Устояла на ногах она только потому, что вцепилась в поручень, тянувшийся вдоль стены. Сзади на нее немедленно кто-то натолкнулся. Поскользнувшись в очередной раз, она схватилась за поручень другой рукой, сердито обернулась с готовым сорваться возмущенным восклицанием… И замерла.

Ступенькой выше стоял мужчина, которого она видела сперва на подмосковной станции, потом в тамбуре соседнего вагона. Оказавшись лицом к лицу с Александрой, он в панике отступил назад, но сам споткнулся, и художница машинально удержала его от падения вперед, выставив руку.

Они молчали, но молчание это было красноречиво. Мужчина отводил глаза, продолжая часто моргать. Он не извинился, не поспешил прочь, как сделал бы случайный прохожий. Александра и не считала это столкновение случайностью. «Он шел за мной по пятам!»

– В чем дело? – спросила она наконец грубым низким голосом, которого до сих пор за собой не замечала. – Зачем вы за мной ходите?

– Я не… то есть… – Он и говорил, глядя в сторону, так что женщина едва разбирала слова.

– Но я вас вижу уже в третий раз. Вы ехали в соседнем вагоне.

– Да, я…

Александра ждала продолжения, но мужчина молчал.

Нахмурившись, она оглядывала его, напрасно пытаясь отыскать в памяти хоть какую-то точку соприкосновения с этим странным и явно испуганным человеком, не решавшимся лишний раз открыть рот. Внезапно ее обожгло:

– Вас не Виктором зовут?

– Я Виктор. – Мужчину передернуло. Втянув голову в узкие плечи, он заметно дрожал всем телом.

Эту дрожь Александра хорошо помнила – так трясло покойного мужа во время жестокого похмелья.

– Вы были у следователя?

– Был…

– Я тоже там была, – она прижалась к стене, освобождая путь новому потоку пассажиров, хлынувшему в метро.

Несколько минут говорить было невозможно – людская река текла сквозь них, с топотом, шумом, детским гомоном. В толпе перед праздниками было множество детей, которых привезли в Москву повеселиться. Виктор мог уйти, сорваться с места и исчезнуть в подземном переходе, художница не удержала бы его ни жестом, ни взглядом. Но мужчина остался стоять рядом с нею, поникший, дрожащий, несчастный.

– Вы отказались от прежних показаний? – спросила она, когда снова можно было расслышать друг друга. – Оказывается, вы все выдумали про женщину в красной куртке.

Виктор молча рассматривал тупые тусклые носки своих ботинок. Александра, не дождавшись ответа, не выдержала:

– Вы хотите поговорить или так просто, ради развлечения за мной следите?! Что же вы молчите?!

И, вспомнив похмельные мучения покойного супруга, Александра внезапно догадалась:

– Вам плохо?

Этот простой вопрос, по всей видимости, поразил мужчину. Он поднял глаза, виновато и все еще недоверчиво посмотрел на художницу… Но в его взгляде уже не было прежнего страха.

– Ну, так вы бы подлечились сперва… Вы понимаете, о чем я.

Александра старалась говорить так, чтобы в ее голосе не прозвучало презрение. Она слишком хорошо помнила страдания мужа, уже и не пытавшегося бороться со своей слабостью. Читать мораль человеку, который едва не расстается с душой, по ее мнению, было безнравственно.

– У меня нет денег, – хрипло ответил мужчина.

– Ну… – растерялась она. – Тогда возьмите…

Александра полезла в сумку за кошельком, но Виктор неожиданно схватил ее за руку:

– Я же не побираюсь! Я не просил! Я не к тому сказал…

– Тогда что вам нужно от меня?! – воскликнула она. – Вы ведь за мною следом приехали в Москву, так? Или нам было по пути?

– Я случайно вас узнал там, на станции…

– Узнали! – недоуменно покачала головой художница. – А разве мы раньше виделись?

– Я видел вас с нею, когда вы вечером приехали в поселок. Я был рядом с платформой, стоял на крыльце магазина, курил и друга ждал.

Снова хлынула толпа пассажиров, с очередной прибывшей электрички. Голоса детей, щебетавших и вскрикивавших, как выпущенные на волю птицы, сливались под гулкими сводами в один протяжный оглушительный звук. Переждав несколько минут, Александра переспросила:

– Вы видели нас с Мариной мельком позавчера вечером? И вы меня узнали сегодня?

– Не в лицо, а по куртке, – уточнил мужчина. – Куртка заметная.

– Да уж, куртка… – протянула Александра. – Зачем же вы сказали следователю, что Марину толкнула под поезд женщина в такой куртке?! Ведь вы не видели этого, все выдумали! Просто заметили нас вместе накануне ее гибели! Зачем сочинять такие ужасные вещи? Вы меня могли подставить, посадить даже! Как вам в голову пришло такое?!

Все больше распаляясь, она сыпала упреками, а Виктор стоял, потупившись, как провинившийся школьник, которого отчитывают дома за плохие оценки. В этом мужчине, лет на десять старше Александры, и впрямь было нечто детское. Теперь она совершенно его не боялась.

– Зачем же вы это придумали?! – повторила художница.

Александра была близка к тому, чтобы схватить мужчину за шиворот и тряхнуть, как нашкодившего кота.

– Это уму непостижимо! Неужели неясно, что так можно погубить человека?!

– Я не придумал…

Ответ был еле слышен, голос прошелестел и стих, художница даже усомнилась, что правильно расслышала. Но Виктор, внезапно осмелев, поднял голову и громче повторил:

– Я ничего не придумал, я это видел.

Очередной людской поток хлынул в метро. Александра, подавшись к собеседнику, крикнула:

– Уйдемте отсюда, нам надо поговорить!

Он покорно пошел за ней наверх. Оглядевшись на вокзальной площади, Александра направилась в пиццерию. Там она заказала пиво для Виктора, кофе для себя и два куска пиццы. Она рассудила, что ее спутнику не помешает перекусить и слегка унять дрожь, которая то и дело начинала его сотрясать. Забившись в угол (женщина выбрала самый удаленный от прилавка столик), Виктор упорно разглядывал красно-белую клетчатую скатерть. Он смущался, хотя его вид никого здесь шокировать не мог: публика обедала самая пестрая – от хорошо одетой молодежи, уткнувшейся в ноутбуки и планшеты, до транзитных пассажиров помятого вида. Сама Александра всегда и везде чувствовала себя как рыба в воде, и в дорогом ресторане, и в самой подозрительной забегаловке. Терялась она чаще за семейным столом, в домашней обстановке, от которой безнадежно отвыкла за долгие годы. Студенчество, съемные углы, случайные пристанища у друзей по всему миру, наконец, малопригодная для жизни мастерская – все это выбило ее из колеи обычного домашнего существования.

– Угощайтесь, – она придвинула к Виктору литровую запотевшую кружку с пивом. – И поешьте.

Он явно собирался отказаться, но виновато заморгал покрасневшими глазами и осторожно припал губами к краю кружки. Александра демонстративно отвернулась к окну. Взяв чашку кофе, она отпивала его мелкими глотками и разглядывала спешащую мимо витрины привокзальную толпу. За стойкой шумела кофемашина, в длинном зале остро пахло свежеобжаренными зернами, томатной пастой, печеным тестом. Было шумно, людно, и вся пиццерия напоминала быстро мчащийся плацкартный вагон, в котором все пассажиры одновременно решили перекусить.

Когда Александра снова взглянула на Виктора, кружка была пуста, по стенкам на дно сползала прозрачная беловатая пена. Мужчина положил вилку на тарелку, где оставался еще кусочек пиццы, и окрепшим голосом поблагодарил:

– Спасибо вам, а то я сегодня как-то…

– Бывает, – кивнула она. – Так что же, вам есть что мне сказать? Иначе вы бы не шли за мной?

– Есть. Только… – Он огляделся по сторонам, обводя взглядом людей за соседними столиками.

– Вы думаете, за вами могут следить? – догадалась Александра.

– Нет, наверное… То есть не то чтобы… Сам не знаю, на каком я свете, правда! – Он заговорил горячо и доверительно, угощение привело его в себя и развязало язык. – Вы думаете, я такой конченый алкаш, что не понимаю, что вижу, чего не вижу? Вот уж нет. У меня случается, конечно, черная полоса… Вот сейчас, например. А вообще, я же не подзаборник какой-нибудь! У меня высшее образование, между прочим!

Александра с тоской подумала, что надо было брать полулитровую кружку пива. «Если его развезло и он начнет мне рассказывать о своем славном прошлом, о достоинствах и судьбе-злодейке, все пропало!» Но собеседник, словно почувствовав ее опасения, собрался. Понизив голос, он продолжал уже не так эмоционально:

– Когда вы с Мариной сошли на станции позавчера, я сразу обратил на вас внимание. У нас ведь редко кто сходит, кроме своих. Марину я узнал, она к нам в поселок и раньше приезжала. А вас видел впервые … Вы прошли мимо и свернули в переулок. Лица вашего я не разглядел…

…А на следующее утро, в начале восьмого, Виктор пошел на станцию. Он собирался ехать в город, тот самый, где они встретились с Александрой.

– У нас электрички редко останавливаются, сами знаете, если пропустишь – два часа свисти в кулак. Так что я спешил.

…На площади было пусто, магазин и ларьки открывались в десять. Местные обыватели, ожидавшие электрички в Москву (всего три человека, припомнил Виктор), стояли в начале платформы по ту сторону железнодорожных путей. Мужчина пошел к переезду, где были положены доски для перехода, и тут увидел впереди двух женщин.

– Я сразу приметил вашу красную куртку, – взгляд Виктора скользнул по плечам женщины, и та инстинктивно сжалась, хотя вины за собой не чувствовала. – И конечно, решил, что это вы с Мариной возвращаетесь в Москву…

– А вы Марину знали? – не выдержала Александра, слушавшая, затаив дыхание.

– Несколько раз встречал, – кратко ответил мужчина.

…Пара, на которую он обратил внимание, тоже направлялась к переезду. Женщины беседовали, оживленно жестикулируя. Когда из-за поворота вылетел поезд, они остановились, пережидая. Та, что была в красной куртке, положила руку на плечо своей спутнице.

– А когда состав уже кончался, вдруг толкнула ее под вагон! – Виктор произнес эти слова хриплым шепотом и закрыл глаза, словно заново переживая увиденное. Вновь взглянул на слушательницу, он уже громче добавил: – Марина просто исчезла, ее как стерло. А когда последний вагон проехал, та, вторая, побежала через пути. Мне показалось, на ту платформ у, откуда поезда идут в Москву… Но может, и нет.

– То есть это все-таки было… – содрогнувшись, подвела итог женщина. – Но тогда зачем вы забрали показания? Ведь теперь это убийство будут расследовать как несчастный случай!

Виктор некоторое время молчал, разглядывая опустевшую пивную кружку. Потом пожал плечами:

– А вам-то разве не лучше от этого?

– Мне?! Нет! – твердо ответила художница. – Давайте сразу объяснимся: я не делала этого, ничего об этой второй женщине в красной куртке не знаю, и цвет моей собственной одежды еще не повод меня обвинять!

Испуганный напором собеседницы, Виктор снова часто заморгал. Очевидно, это была защитная реакция на любую опасность, мнимую или настоящую.

– Нет, я ничего… – залепетал он, виновато пряча взгляд. – Куртка была похожая, и их было двое, как накануне вечером. Вот я сразу и подумал, что с Мариной идет та же самая женщина… А забрал показания, потому что понял наконец: это были не вы, кто-то другой… Объясняться-то там, в полиции, долго, и мне никто уже не поверил бы. То одно, то другое… И так уже высказали мне, да еще пригрозили – мол, путаю их…

– Стойте, стойте, как вы поняли, что та женщина была не я?! – воскликнула Александра.

– Я вчера весь вечер думал… – Виктор несмело взглянул на нее и снова опустил глаза в стол. – Сравнивал… Вспоминал. И в конце концов до меня дошло, что я видел двух разных людей.

– А чем же мы так радикально отличались? – заинтригованная, поинтересовалась художница.

– Вчера утром с Мариной был мужчина.

Глава 9

Телефон, зазвонивший вдруг в сумке, нарушил оцепенение, сковавшее Александру при этом известии. Она, все еще ощущая себя не полностью проснувшейся (именно в такое состояние повергла ее услышанная новость), достала телефон и взглянула на осветившийся дисплей. «Марья Семеновна!» Женщина с трепетом нажала на кнопку ответа и приложила аппарат к уху.

– Где ты шляешься? – резко спросил знакомый голос, по обыкновению проглотив половину гласных.

Обитатели мастерских, знавшие суровую музу скульптора, гадали, является ли этот дефект речи врожденным или приобретенным, благодаря неудачно сделанным стальным зубам, наполнявшим рот старухи. Спросить у нее самой, разумеется, никто не решался.

– Третий день тебя нет! – продолжала Марья Семеновна. – Что я должна думать?! Что тебя тоже черти взяли, как всех тут у нас в доме?!

– Стас не вернулся? – робко осведомилась Александра. Спросить она хотела совсем о другом. То, что скульптор, раб своей буйной природы, надолго сбежал из-под надзора музы и няньки, она знала и так. Марья Семеновна, со своей стороны, прекрасно была об этом осведомлена, потому что возмущенно фыркнула:

– Это при тебе же он побежал на Якиманку, в притон, так? Что ж ты спрашиваешь? Забыла, что Стас там меньше двух недель никогда не проводит?! Ты бы о своем вспомнила…

«О своем» – так осторожная Марья Семеновна, будучи в курсе всех неприятностей и страшных приключений, которые и выжили художницу из насиженного гнезда, называла появление трупа адвоката в пустой мастерской, ключи от которой она отдала Александре. Старуха тоже видела его и была убеждена, что Александра причастна к этой смерти. Разуверить ее не удалось.

– Да… – судорожно сглотнув, отрывисто ответила Александра. – Что там у вас?

– Не у «вас», – передразнила ее старуха, – а у меня одной. Я одна во всем доме осталась. Одна.

Последнее слово она произнесла по слогам, и так выразительно, что Александра предположила: соседка имеет в виду вовсе не бегство оставшихся обитателей полуразрушенного особняка, а намекает на исчезновение тела адвоката, о котором ей также стало известно.

– Вы… были внизу? – в свою очередь, уклончиво спросила Александра.

– Была, – прозвучал в трубке краткий мрачный ответ.

– Там… ничего, да?

– Послушай-ка, милая! – в сердцах оборвала ее Марья Семеновна. – Ходить вокруг да около я не собираюсь! Ничего там нет и никого. Сама прекрасно знаешь! Но его нашли, адвоката твоего.

Александре показалось, что у нее останавливается сердце. Горло сжал удушающий спазм, она помедлила, прежде чем собралась с духом и спросила:

– Когда?

Старуха раздраженно фыркнула:

– Да позавчера еще! Днем. Когда ты сбежала…

– Я не сбегала… – слабым голосом возразила художница. – У меня срочные дела. А почему мне никто не позвонил? А… где он был?

– Что тебе звонить, ты же ни при чем!

Художнице показалось, что старуха произнесла это чрезвычайно ядовитым тоном. Тем не менее Марья Семеновна рассказала, что произошло, и услышанное повергло Александру в шок.

Позавчера, в тот самый день, когда Александра приняла решение покинуть свое жилище, ставшее опасным, один из местных жителей, обитавших в доме по соседству, обратил внимание на машину, стоявшую на обочине тротуара уже сутки. Переулок находился в самом центре, машин в нем парковалось множество, в рабочее время места для парковки найти было почти невозможно. Окрестные обитатели ставили машины во дворах, которые тоже не могли вместить всех желающих. Ночью, однако, переулок пустел. А этот дорогой новый внедорожник черного цвета, въехавший одним колесом на тротуар и оттого стоявший чуть накренясь, ночевал в переулке.

Потому он и бросился в глаза наблюдательному пожилому мужчине, чьи окна выходили как раз на место, где была припаркована машина. День близился к вечеру, когда он вышел в магазин и, проходя мимо внедорожника, бросил на него случайный взгляд. Боковые стекла были тонированы, но лобовое – нет, оттого он и разглядел внутри нечто привлекшее его внимание. А когда убедился, что глаза его не обманывают, немедленно вызвал полицию.

– Внутри сидел труп, – зловеще произнесла Марья Семеновна. – Да, он самый, адвокат этот. Ты же мне сказала, что он адвокат?

– Адвокат… – Александра едва шевельнула помертвевшими губами. – И… что?

– Что-что! Приехали, оформили и вывезли: его в одну сторону, машину на эвакуаторе – в другую. И все дела.

– Все? – не поверила художница. – А вас не допрашивали?

– Милая… – теперь Марья Семеновна заговорила с состраданием. – Да о чем меня спрашивать, если он сидел в своей собственной машине, на улице, а не у меня дома и не у тебя? Радуйся, что так все обернулось… Повезло тебе!

– И никто к вам не приходил? – Александра все еще не верила такому обороту дела. Она ожидала самого ужасного: обвинений в свой адрес, вопросов, на которые не сможет ответить, ареста. Но теперь, оказавшись ни при чем, художница не чувствовала никакого облегчения. – Никто ни о чем не спрашивал?

– Повторяю, его нашли на улице, в собственной машине! Рядом даже не с нашим домом, а с соседним! Я стояла неподалеку, когда полиция приехала разбираться, кое-что видела, когда машину открыли. Ограбили его, точно. На сиденьях визитные карточки были разбросаны, пустой бумажник валялся, бардачок открыт… Шикарная машина! – с чувством присовокупила Марья Семеновна.

– И никто из соседей ничего не видел?

– Никто ничего. Да он же среди ночи туда попал, так?

Вопрос ужаснул Александру. «Она все еще думает, что труп утащила и перепрятала я! Ей в голову не приходит, что я не справилась бы с таким делом в одиночку!»

– Не знаю, – глухо ответила художница.

– Правильно, – одобрила ее старуха. – И я ничего не знаю.

Так, обиняками, Марья Семеновна явно давала понять, что будет молчать и не выдаст свою соседку. И это также должно было утешить художницу, третий день живущую под гнетом самых страшных опасений. Но успокоенной она себя не ощущала.

– Когда ты вернешься? – осведомилась старуха, помолчав. – Говорю тебе, ничего не будет. Возвращайся! Я тут одна.

– Надо подумать, – нерешительно ответила Александра.

– О чем думать-то? – тут же снова вспылила Марья Семеновна. – Ей говорят, все обошлось… Ну, знаешь, нашла место получше, так уматывай, как все остальные! Одна останусь, вместе со мной пусть и сносят эту лачугу!

В трубке наступило молчание. Старуха оборвала разговор. Отличаясь необыкновенно строптивым характером, она не терпела противоречий, и если собеседник не соглашался немедленно с ее мнением или отказывался поступать согласно ее советам, Марья Семеновна считала себя оскорбленной и дулась потом еще долго, с присущим ей упорством.