Текст книги "Палитра его пороков (СИ)"
Автор книги: Анна Веммер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
А эта и не думает ни о чем таком. Просто целует. Благодарно, ласково, осторожно. Блядь, Савельев, ты дебил. Если она хоть вполовину так нежно к тебе прикасалась, если при этом любила, то ты должен был сдохнуть за нее прямо там.
Он прикасается к ее коже кончиками пальцев, гладит щеку, шею, проводит за ухом и с удивлением замечает, как Кисточка жмурится, словно кошка под руками хозяина. Тяжело для девочки, выросшей в полной, хорошей семье, остаться без заботы и ласки. Ребенок никогда не даст ощущение защищенности.
Интересно, она закрывает глаза, потому что не хочет его видеть? Хочет таять под прикосновениями и представлять кого-то другого?
А ему хочется ее поцеловать, но может вернуться ребенок. Или…
– Десерт желаете? – холодный голос Вероники возвращает их обоих в реальность.
Кисточка вздрагивает и отстраняется.
– Да, молочный коктейль для ребенка и крем-брюле девушке.
– А вам?
Вот стерва, еще и улыбается. Чувствует неловкость Кисточки, получила шанс хоть немного, но уколоть.
– Мой десерт дома.
Когда Вероника уходит, Кисточка долго смотрит на него, задумчиво и грустно.
– Наверное, нужно очень сильно обидеть, чтобы тебя так ненавидели.
– Ты на такое не способна, – усмехается Серебров.
Хочется в это хотя бы верить.
Ребенок счастлив, что ему принесли огромный молочный коктейль с печеньем, яркими мармеладками и шоколадной крошкой. Это произведение кондитерского искусства могло бы сойти за основное блюдо, для маленькой пятилетки. И каково же удивление Сереброва, когда Элина вдруг снимает с горы взбитых сливок вафлю и протягивает ему.
– Э-э-э…
– Она вас угощает, – фыркает Кисточка. – В ответ на мясо.
Приходится взять вафлю и оказывается, что это даже вкусно, особенно вместе с глинтвейном. А вот Жене вино бьет в голову, это видно по блестящим глазкам и раскрасневшимся щекам. Пожалуй, даже хорошо, что она выпила. Можно будет немного поиграть, когда приедут домой.
В машине ребенок засыпает, и Кисточка на руках несет ее в дом. И мысли не возникает, чтобы предложить помощь: не пустит. Даже в комнату девочки не пустит, и прикоснуться не позволит. Охраняет собственный теплый мирок от его холодных лап.
– Уложишь – спустись, – говорит Сергей. – Выпьем.
Сначала кажется, будет спорить. Потом кивает и поднимается по лестнице, а когда почти скрывается на втором этаже, он вдруг добавляет:
– Захвати краски.
Они оба знают, какие именно, и если в его душе рождается волнительное и пряное предвкушение, то Кисточка наверняка нервничает. Спустится? Или спрячется в комнате с надеждой, что силой выковыривать он ее не будет?
А может, он вообще ее недооценивает и девушка давно перестала его бояться. В конце концов, ее к нему тянет, и это очевидно.
Глава двенадцатая. На поражение
Я запуталась. Смотрю на коробку с красками и понятия не имею, что чувствую. Было бы проще строить из себя жертву обстоятельств. Как в кино, с презрительным выражением лица закрывать глаза и терпеть, пафосно повторяя про себя, что все ради ребенка. Ради ее здоровья, сытости, счастья.
Но вот ребенок спит, довольный, полакомившийся. И я совсем не выгляжу, как жертва подлого шантажа. На мне наряд от какого-то дизайнерского дома, в голове вино и легкость, а еще, что важнее внешних и материальных проявлений, я никак не могу найти в себе жалость… к себе же.
А на губах все еще тепло, волосы пахнут резковатым мужским парфюмом. Но главное – воспоминание. Я не целовала так Дениса, между нами не было таких моментов. Были другие, в которых Сереброва не представить, но таких, чтобы я чувствовала, как мое мимолетное прикосновение производит такой эффект… ни разу, ни на секунду я не видела в бывшем такого отклика.
Меня это пугает.
И сейчас я держу не распакованную коробку красок для боди арта, убеждаю себя, что должна чувствовать возмущение или обреченность. Но на самом деле я знаю: чего бы ни хотелось сейчас Сергею, он сумеет увлечь меня за собой. И потом я, возможно, пожалею, но в момент, когда мы останемся наедине, холодной остаться не смогу.
Беру еще в дополнение к краскам несколько листов плотной бумаги и пару новых кистей, проверяю сладко спящую Элю и, в последний раз взглянув на свое отражение в зеркале, спускаюсь вниз.
Сергей сказал "выпьем", но в гостиной я не вижу ни бокалов, ни вина. Волнение нарастает, когда он делает знак идти за ним. В той части дома, за лестницей, я ни разу не была и что там находится, не знаю. Я даже понятия не имею, где спит Серебров, на втором этаже мы еще не сталкивались и как он уходит утром, я не слышу.
В коридоре темно, я стараюсь ступать осторожно, чтобы не запнуться и не растянуться с позором на полу. Сергей проходит к самой дальней двери и открывает ее ключом.
Я жду чего угодно: его спальни, логова маньяка, личной бильярдной или заброшенной библиотеки, но оказываюсь в… мастерской?
Здесь много инструментов, деревянных заготовок, два больших стола, прибор для выжигания по дереву. А на стене висят три постера в тонких светлых деревянных рамках. На всех рисунках я. Каждый из них навсегда останется в памяти, каждый из них я рисовала по просьбе Сереброва и в каждом есть кусочек души.
– Вы их повесили, – я говорю это и сама не верю.
Мне казалось, он заказывал рисунки лишь чтобы поиздеваться, ощутить власть. Я настолько не ожидала увидеть их в доме, что стою и до боли в глазах всматриваюсь в тонкие черные линии и нежно-голубые разводы акварели.
– Их никто не видит. Только я.
– Что это за комната? Ваша?
– Да. Когда все задалбывает, я занимаюсь деревянной херней.
Что я представляю, когда слышу о резьбе по дереву или деревянной мебели? Какие-то простенькие и во многом колхозные шкатулки, шахматы, табуретки. Но Сергея невозможно представить вырезающим табуретку. То, что делает он… так ему подходит, что я улыбаюсь.
Все по чертежам. Это механизмы: необычная стимпанк-карусель с шестеренками и латунными фигурками, куб-головоломка, модель дирижабля. Рядом валяются чертежи и инструкции, все на английском или немецком языках.
– Очень здорово. У вас талант.
– Читать мануалы? Возможно.
– Я даже если прочитаю мануал, все равно сделаю вместо дирижабля сучковатый огурец и вдобавок отрежу себе пару пальцев.
– Попробуй как-нибудь.
Я только улыбаюсь. Мне казалось, я занималась всем, что только существует в ДПИ, но, оказывается, есть чисто мужские хобби, мне недоступные.
Особенно я зависаю над чернильницей. Сначала она кажется мне просто круглой коробочкой, но если покрутить шестеренку сбоку, то из недр вылезает резное красивое деревянное перо. Это, конечно, игрушка, налить туда чернила мне и в голову не пришло бы. Но то, с какой удивительной точностью вырезаны и подогнаны детали, то, как бесшумно работает механизм, меня поражает.
– Что вы делаете с этим? Продаете?
– Выкидываю.
– Что? – Я оборачиваюсь.
В одном из шкафов оказывается холодильник, из которого Сергей достает бутылку вина.
– Горят хорошо.
– Так нельзя! – качаю головой. – Они же красивые. Столько труда вложено…
– Забери, – пожимает он плечами.
– Можно?
– Все равно в камин пойдут. Какая разница?
Мне хочется забрать все, заботливо расставить в своем шкафу и любоваться. Или дать Эле, показать, что можно сделать своими руками, если долго и упорно учиться.
Но я не решаюсь, беру только чернильницу и ставлю в нее кисточки, прихваченные из комнаты. Да, это идеально.
– Вот, – Серебров кладет передо мной какой-то сверток, – переоденься.
Я густо краснею, вспыхиваю, но беру белоснежную, хрустящую от чистоты, рубашку и отхожу за шкаф, чтобы переодеться. Руки немного дрожат, но вино из головы еще не выветрилось.
– Зачем тебе кисти и бумага? – спрашивает мужчина.
– Прежде, чем вы решите рисовать на мне, потренируйтесь на бумаге.
– То, что я хочу с тобой делать, и без тренировок получится.
– Я же не забор! – выглядываю из-за шкафа, чтобы возмутиться. – Нет уж, нехорошее слово вы потом на ком-нибудь другом напишете. Вы ведь просили учить вас рисовать. Поэтому я буду рисовать.
– Чтобы компенсировать утрату функции? – хрипло смеется он.
– Не издевайтесь.
Немного зябко. Рубашка, несмотря на мои опасения, хорошо закрывает все, что должна. Только рукава жалко, через пару минут они окажутся в краске, поэтому я закатываю их до локтя.
На столе уже разлитое вино, играет пузырьками в слабом свете настольной лампы. Смотрю на потолок в поисках верхнего освещения. Неужели он работает вот так, в полумраке? Можно и зрения лишиться.
Меня немного пугает, что я волнуюсь за зрение Сереброва. Меня вообще все вокруг пугает, а еще притягивает. Теперь я немного понимаю героинь фильмов ужасов, которые, услышав странный звук в подвале, вооружаются фонариком и идут проверять.
Да, страшно. Но еще и жутко любопытно, а адреналин как наркотик.
Мы садимся за стол, на котором разложены листы бумаги. Я пробую вино, оказывающееся намного вкуснее, чем то, в ресторане. Сладкое, легкое и, подозреваю, очень коварное. Из закуски только сыр, с нежной белой корочкой и мягкой, тающей во рту, сливочной сердцевиной.
Я объясняю принципы рисования простых цветов и узоров, впрочем, понимая, насколько глупо смотрюсь. Но это хоть какая-то иллюзия контроля и владения ситуацией. Мне легче, когда я держу кисть, когда мягкими мазками ложится на бумагу краска и хаотичные на первый взгляд кляксы превращаются в нарисованные цветы.
– Ладно, я понял. Мне нужен листочек побольше.
– У меня есть холсты формата А3, – говорю я и осекаюсь, потому что Серебров смотрит с ироничной усмешкой.
– Я хочу порисовать на тебе, Кисточка.
Вот черт, он всегда все говорит прямо?
– Хорошо.
Я протягиваю руку ладонью вниз, но мужчина не двигается с места. Только его рука касается верхних пуговичек рубашки, что на мне.
Я с шумом сглатываю и осушаю бокал.
Со стула Серебров пересаживает меня на стол. Мы впервые с ресторана так близко друг другу, только в ресторане я не чувствовала себя так странно. На мне была одежда, а сейчас рубашка почти ничего не скрывает. И горячие пальцы мужчины медленно ведут вдоль позвоночника, словно обозначая себе холст.
– А мыться я как потом буду? – хочу сказать это с возмущением, а получается жалобно.
– Это всего лишь краски. Они легко смываются.
– Я работала аквагримером. Чтобы смыть эти краски, надо тереть мочалкой минуты три.
– Отлично. Я тебе помогу.
Это от шампанского голова кружится? Или сыр попался испорченный? Вот говорила бабушка, хороший сыр плесенью не покроется.
– Вы так хотите, чтобы я разделась?
Мне кажется, он ответит "да". Потому что спрашивать совсем не обязательно, все читается в темных, как ночь, глазах.
– А тебе так противно, чтобы я к тебе прикоснулся?
Мне кажется, я куда-то падаю. И быстрее сердце биться уже не может.
– Мне не… то есть я не так себе представляла первый опыт с мужчиной, но мне не противно.
Он осторожно проводит указательным пальцем по моей щеке. Жар касания передается и мне. Сначала показалось, что в мастерской зябко, но теперь чувствую, что кожа буквально горит даже там, где Серебров не прикасается.
– Ты честная девочка. Жаль, что на твоем пути повстречался я.
– Нет, – качаю головой, – не жаль. Нам с Элей было бы сложнее.
– Да, точно, пневмония.
– И деньги.
Мне стыдно об этом говорить, но почему-то очень хочется. Наверное, я не хочу смотреться жертвой, которая, стиснув зубы, принимает судьбу. Рядом с человеком, которому принадлежит весь мир, я хочу быть хотя бы той, кто принимает решения самостоятельно.
– Плата за рисунки выручала нас.
– Так я, – Серебров смеется, – выходит, почти благороден.
– Я этого не говорила.
– Думаешь, если останешься в рубашке, я не смогу с тобой поиграть?
Пожимаю плечами, прекрасно понимая, что никакая рубашка его не остановит. И даже я не остановлю, при всем желании. Или нежелании… двусмысленная фраза.
– Хорошо. Я тебе докажу.
Бархатистый, окутывающий теплом голос не предвещает ничего… невинного.
– Что докажете?
– Можно и в одежде развлечься так, что потом доползти до душа не останется сил. Дай сюда ногу.
Если бы кто-то зашел и увидел нас, то я бы сгорела со стыда. Я сижу на большом столе, вцепившись побелевшими пальцами в края, а Серебров на высоком стуле. Он сосредоточенно выводит на моей коленке что-то замысловатое. Надо сказать, мои уроки пошли на пользу. В мазках теплой краски можно различить что-то, отдаленно напоминающее сирень.
А еще нельзя не признаться, что это приятно. Немного щекотно, обжигающе горячо, специфический запах краски всегда приводил меня в медитативное состояние, а сейчас, в коктейле с вином и близостью Сергея, буквально вводит в транс. Со стен смотрят мои рисунки, в каждом из которых столько эротичности, что я уже жалею о том, что отказалась раздеться.
Это все равно случится. И чем дольше я буду оттягивать момент, тем больше у Сереброва будет надо мной власти.
Хотя когда он откладывает в сторону кисти и медленно, невесомо проводит подушечками пальцев по чувствительной коже на внутренней стороне бедра, мне кажется, что власть уже абсолютная.
А еще я думала, что ничего нового не испытаю. Думала, что готова ко всему. И потерпела сокрушительное поражение. Очередное в нашей войне характеров.
Дразнящие пальцы гладят кожу все ближе и ближе к низу живота, который сводит судорогой в мучительном ожидании касания. Я замираю, даже дышу через раз, не зная, то ли отстраниться, то ли не лгать самой себе и позволить Сергею делать то, что он хочет.
Он несильно толкает меня, вынуждая лечь на стол. Инстинктивно я свожу ноги, не могу справиться с собой, цепляюсь за рубашку. Хотя Серебров видел меня, когда одежды было еще меньше.
Но тогда меня не накрывало волнами жара, тогда было страшно, а сейчас мне кажется, если он снова не прикоснется, внутри что-то умрет, оставит меня в темноте.
Я пытаюсь скосить глаза, чтобы взглянуть на мужчину и понять, что он делает, но в этот момент он разводит мои ноги и касается горячим языком самого чувствительного и влажного места.
У меня вырывается тихий, потому что дыхания совсем не хватает, всхлип, и непроизвольно я прогибаюсь в пояснице, подаюсь навстречу его губам. Каждый раз, когда он языком проводит по разгоряченной коже и набухшему, пульсирующему клитору, я вздрагиваю от того, как сводит низ живота в предвкушении большего.
Тело живет своей жизнью, а голова вообще отключается. Я понимаю, что лежу на столе в мастерской, в мужской рубашке на голое тело, но не хочу и не могу сопротивляться тому, что делает Серебров. Мне хочется расслабиться и совсем не хочется его останавливать.
Что я и делаю, тем более, что все тело охватывает мелкая дрожь и расслабиться – единственный способ не сойти с ума под контрастом прикосновения жесткой щетины и нежного требовательного языка, который проникает все глубже, вырывая у меня совершенно неприличные стоны.
А когда к языку присоединяются пальцы, я забываю о том, что в доме мы совсем не одни, ногтями царапаю поверхность стола. Невыносимое и почти болезненное желание разрядки: напряженные мышцы, тяжелое дыхание и удары сердца, такие сильные, будто я пробежала километровый кросс.
Он вдруг останавливается, а я разочарованно стону. От мысли, что он оставит меня вот так, не закончит начатое, на глаза наворачиваются слезы. Вот что значит физическая зависимость. Она куда сильнее финансовой и, хотя я знаю, что это неправда, сейчас мне кажется что и сильнее любви.
– Тебе нравится то, что я с тобой делаю, Кисточка? – хрипло спрашивает Серебров.
Слова доносятся будто из тумана, мозг с сильной задержкой обрабатывает то, что я слышу.
Пока молчу, он пальцем нажимает на клитор, и я снова выгибаюсь.
– Да, – выдыхаю в перерывах между сладкими вспышками удовольствия.
– Хочешь кончить? Скажи это.
Облизываю пересохшие губы.
– Не могу, – тихо говорю, закрывая глаза. – Не заставляйте меня. Я к такому не привыкла.
– Тогда позови меня. По имени.
Я открываю глаза. Мне кажется, словно меня ударили в солнечное сплетение, настолько неожиданно звучит просьба. Она так не вяжется с образом Сереброва, что я даже думаю, будто ослышалась.
Она личная.
Одно из желаний, что не связано с инстинктами и сексом.
– Ну же, Кисточка, это несложно…
Именно потому что оно личное мне адски сложно его выполнить.
Как его назвать? Сергеем? Сережей? Мысленно я почти всегда думаю о нем как о Сереброве. Ему подходит эта фамилия: холодная, бесстрастная, с металлическим оттенком. А имя кажется из другого мира, не этого. В нем нет Сережи и Жени, а есть Серебров и Кисточка – имена, которыми мы отгородились друг от друга.
Ведь если называть его по фамилии, можно убедить себя, что по завершении картины закончится и переплетение судеб. А если придумать нищей девчонке с красками и ребенком за душой смешное прозвище, она будет одной из многих.
Имя – это личное. Как поцелуй. Мы оба это прекрасно понимаем.
Я не могу, у меня нет душевных сил на то, чтобы впустить его в сердце так же легко, как он пустил меня под свой зонт в парке. И будет совершенно справедливо, если Серебров сейчас уйдет.
Но он не уходит. Снова погружает меня в томительное ожидание, снова вырывает прерывистые стоны. Мне кажется, проходит очень много времени, но на самом деле меня накрывает очень быстро. Такого оргазма я еще не испытывала рядом с ним, ни в первую встречу, ни потом, в парке.
Я до боли в спине выгибаюсь на столе, почти до крови прикусываю губу и стараюсь не кричать, но, кажется, получается плохо. Тело совершенно не слушается, на меня накатывают сладкие и спасительные волны наслаждения, а мужчина все никак не оставит меня в покое, продолжая ласкать до тех пор, пока я не успокаиваюсь. И когда расслабляюсь, Серебров легко, как послушную куклу, поднимает меня и заключает в объятия.
– Извините, – бормочу я и сама не знаю, за что извиняюсь.
Хотя… знаю, конечно. Только самой себе не признаюсь.
– Долго ты будешь мне выкать? – спрашивает он. – Когда ты передо мной извиняешься, как школьница перед директором, единственная мысль, которая возникает в голове это "Что ж ты, старый мудак, делаешь?".
У меня почти нет сил, но я смеюсь, цепляясь за его плечи, а нарисованные на ноге цветы немного смазываются о его джинсы.
– Если не готова к тому, что я сделаю дальше, будь хорошей девочкой, скажи "спокойной ночи" и ступай в душ.
Он был чертовски прав, когда говорил, что до душа можно и не доползти. Я вот не уверена, что сил на него хватит. Дойти бы до комнаты…
– Спокойной ночи, – говорю я.
– Завтра в восемь.
Серебров на глазах превращается в привычного себя.
– Рубашку. Надень завтра рубашку и в ней рисуй.
Что ж, он давал мне шанс. Я им не воспользовалась. А значит, правила все те же.
* * *
Утро начинается не с кофе. Утро начинается со звонка мобильного, который валяется рядом с подушкой. За окном еще темнота, а значит, очень рано. И кому приспичило в такую рань мне звонить? Номер неизвестный, и я, конечно, беру трубку. А вдруг что-то с Мариной? Или очередные анализы Эли плохие?
Я ожидаю услышать кого угодно, но только не пьяный мужской голос.
– Женя… Женька… слышишь?
Вздыхаю.
– Денис, что тебе нужно?
– Голос твой услышать.
– В четыре утра?
– Жень… я к тебе приходил, а вас не было. Много приходил. Ты где? Ты переехала?
– Неважно. Оставь нас в покое, Денис, все давно кончено.
После паузы он спрашивает:
– У него, да? Хорошо тебе там? Сытненько?
– Пока, Денис. Не пей много, печень посадишь.
Я отключаюсь, но телефон звонит снова и снова и, наконец, я злюсь так сильно, что вытаскиваю аккумулятор и бросаю его под подушку.
Зачем он звонит? Почему не может просто забыть о моем существовании? Любви там никакой не было, я не самая красивая из всех девчонок, которые на Дэна вешались. У него есть талант к фотографии. Пусть даже он совершил ошибку, Серебров не будет мстить ему вечно. Так какого же черта он не отстанет от меня?
Сна ни в одном глазу. Утро еще совсем раннее, только-только встает солнце. Постепенно, вместе с бодростью, приходят воспоминания о вечере. Мне хочется провалиться сквозь землю, когда я вспоминаю, что Серебров делал со мной в мастерской и что я в этот момент чувствовала. С другой стороны, как бы стыдно не было, физически я чувствую себя прекрасно. Хочется потягиваться, жмуриться на солнышке и вести счастливую, кошачью жизнь. Есть и спать.
Но я, к сожалению, не кошка, у меня есть еще работа. Сереброву плевать на картину, он придумал этот декор лишь для того, чтобы поселить меня рядом. Но я хочу ее дорисовать, хочу увидеть результат. Ну и еще понравиться Ане, получить заказ на оформление детской, сделать портфолио и выбираться из нищеты, парка с аквагримом и любимых макарон на ужин.
Так что я спускаюсь на кухню, делаю себе кофе и, взяв пару шоколадных конфет, иду к стене. Порисовать, пока никто не проснулся.
Утром так удивительно хорошо работается. Я уже делаю эскиз, тонкой кистью набрасываю контуры зданий. Меня так захватывает процесс, что я ничего не вижу и не слышу. Обожаю детали: вот на одной из крыш греется лохматая кошка, а на другой сидит влюбленная парочка. В окне дома курит грустная девушка, а вдалеке, у самого горизонта, ввысь поднимается воздушный шар.
Детали маленькие, почти незаметные. Их можно рассмотреть лишь повнимательнее вглядевшись в рисунок. Увидит тот, кто захочет познакомиться с моим миром поближе.
– Ты жестока, Женя, – слышу я голос за спиной и подскакиваю.
Этот голос чем-то напоминает Дениса, но… я не верю своим глазам! У лестницы, опираясь на костыли, стоит Костя.
– А я думала, ты не выходишь из комнаты, – бурчу, тут же вспоминая его жестокую шутку.
– Я и не выходил. Но мысль о том, что ты будешь меня ненавидеть заставила изменить себе.
– Поздравляю.
Понятия не имею, что он скажет, но чувствую, что если попробует оправдаться, если начнет рассказывать о своей несчастной судьбе, то я брошу в него банкой с краской.
– Прости, Жень. Глупая шутка. Я хотел поддеть Серегу, и не подумал, что ты такого не заслуживаешь.
– С чего ты взял, что не заслуживаю? – хмыкаю я.
– Чувствую. Ты не похожа на его подружек. Таких здесь еще не было. И рисуешь очень красиво. Я бы не встал на ноги… то есть, на ногу, если бы не твой рисунок.
Ладно. Я типичная девушка: я таю. Не могу сказать, что обида прошла, но, пожалуй, я готова не отгрызать этому придурку вторую ногу. По крайней мере пока. Надо еще посмотреть, не шутка ли это.
Костя с интересом рассматривает на четверть законченный эскиз.
– Так вот что ты делаешь. Красиво.
– Только начало.
– Все равно красиво. Можно тебе помочь? Хоть кисточки подавать.
– Можно, – вздыхаю я. – Иди сюда, покажу эскиз. Будешь закрашивать фрагменты.
* * *
Верный признак того, что ты проспал – это выспаться. Серебров просыпается сам, без будильника, чувствует себя идеально отдохнувшим. Это-то и настораживает, но на часах всего лишь шесть. До работы остается приличное количество времени, а спать уже не хочется. Даже Рита еще не проснулась и не начала готовить завтрак, а ему уже хочется кофе и чего-нибудь съестного. Надо покопаться в холодильнике и что-нибудь найти.
А где-то там, на втором этаже, спит уставшая Кисточка. Искушение зайти к ней утром велико, но… если бы не ребенок, он бы так и сделал, эта девочка путает все планы. Так странно, он всю жизнь хотел детей, а теперь, получив, казалось бы, шанс потренироваться, избегает ребенка изо всех сил.
Хотя толку теперь тренироваться? Мечты о детях он смел в совок вместе с расколовшимся на части браком.
Звонок мобильника вырывает из невеселых мыслей.
– Сергей Васильевич, – врач Кости редко звонит по утрам, значит, повод серьезный, – я по поводу Константина Васильевича.
– Да? Что такое?
– Нет-нет, ничего особенного. Но тонус снижается, кровь не очень хорошая. Ему нужна реабилитация, нужны курсы витаминов, наконец, гулять на свежем воздухе. Иначе он заработает кучу болезней, не самых приятных.
– Я понял вас. Поговорю с ним.
– И по поводу протезирования мне надо знать.
Серебров вздыхает. Всем надо знать. И только, блядь, Косте нихрена не надо.
– Я перезвоню вам во второй половине дня, хорошо? Приеду на работу, разгребу встречи и перезвоню. Анализы сбросьте мне на почту.
Если два десятка лет занимаешься медицинскими технологиями, волей-неволей начинаешь разбираться во всем этом.
Проблемы Кости, помимо ноги, от его образа жизни. Никому не идет на пользу затворничество. Без свежего воздуха, в постоянном стрессе. На кой черт он делает это со своей жизнью? Сначала Серебров думал, дело в Веронике. Любовь у него, может. Наступил на горло гордости, затолкал куда подальше желание свернуть суке шею, позвал. В надежде, что хотя бы она выковыряет брата на улицу и уломает лечиться. Но тот прогнал и ее.
Без особых надежд на то, что Костя его послушает, Серебров поднимается к брату. Стучит, традиционно не получает ответа и заходит.
Поначалу не верит собственным глазам, ибо Кости в комнате нет. Кровать пуста, комп выключен. В ванной так же никого. И костылей нет… вот дела. Интересно, что же все-таки заставило младшего Сереброва выползти на свет? Иногда Сергею казалось, что того даже пожар не впечатлит.
Было бы хорошо найти его в саду. Сейчас он возьмет кофе и…
Взгляд привлекает внимание постер на стене. Раньше его не было. Ничего особенного в том, что Костя решил повесить картину, но…
Он узнает руку. Узнает ее из тысяч, потому что уже видел ее фантастические замки. Картины, что Кисточка продавала в парке, были написаны именно такой манерой. Легкие, воздушные мазки, пастельные цвета и сказочные драконы. В этой картине вся Кисточка, ее легко можно представить принцессой в этом замке.
Сереброву кажется, будто он вернулся в прошлое. В ушах снова звучит голос Вероники, умоляющей забрать ее из больницы, а перед глазами фотографии. Ее и Кости, вместе, в их же квартире. Только сейчас в воспаленном воображении вместо жены Кисточка.
А вот прикончить кого-нибудь хочется намного сильнее, чем тогда.
Это уже патология. Болезненное, нездоровое желание облапать все, что принадлежит брату. Когда отношения с ним испортились, после смерти отца, Серебров думал, это временно. Костю ранило, что бизнес достался Сергею, хотя сам он на тот момент едва заканчивал школу. А еще Сергей с юности помогал отцу в клиниках и было бы странно, если бы с таким трудом взрощенный совместными усилиями бизнес поделили между братьями.
Деньги, недвижимость, материны украшения – Косте стало насрать на все, что он получил. Значение имел лишь бизнес и надуманная обида на отца. Ну и заодно на брата.
Серебров всегда смотрел на это как на подростковый каприз. Хотя порой злился на отца за то, что тот лишил его единственного близкого человека. До его смерти они с Костей были настоящими братьями. А после…
Он надеялся, перебесится. Вернется дружба, вернется понимание. Но вместо них случился роман с его женой, а потом авария, после которой Костя возненавидел его еще сильнее. И себя заодно.
Самое мерзкое, то, что выворачивает наизнанку, так это то, что если Кисточка выковыряла Костю из комнаты, если он послушает ее и согласится выходить, принимать лекарства и слетать на протезирование, Серебров наступит себе на горло, отдаст ее и сдохнет где-нибудь в уголке. Это будет окончательная и безвозвратная потеря брата, а еще чего-то очень желанного. Или кого-то.
Ему до смерти хочется найти, нарычать, услышать слабые оправдания и вышвырнуть обоих из дома. Но если Костя сейчас вне своей проклятой комнаты, пусть даже и с Женей, придется заткнуться и ждать.
Надо свалить. Доехать до офиса, запереться в кабинете и как следует все обдумать.
Серебров спускается вниз и уже на лестнице слышит ее смех. Чистый, звонкий, искренний. Рядом с ним такого не бывает.
Блядь. Когда они с Вероникой разошлись, он не мог находиться в доме, выворачивало в прямом и переносном смыслах этого слова. Да он жил моментом, когда сюда переедет! А теперь, кажется, переезжать уже и некуда.
– Ну Костя, блин! Вот ручки-то из одного места!
А следом его смех, Сергей уже год его не слышал:
– Прости, я случайно.
Он не привык себя жалеть. И скулить, когда отбирают сладость, тоже не привык. Другое дело, что никто и отбирать не решался, все попытки Серебров пресекал на корню.
Можно ли возненавидеть брата? Так сильно, что руки сжимаются в ярости, что хочется бить, пока он не затихнет, пока не оставит его в покое. Как человек, который каждые выходные с пяти утра ждал Сергея, чтобы вместе пойти в зал, стал таким?
А главное, когда он захотел Кисточку так сильно, что даже мысль о том, чтобы отдать ее Косте, выжигает внутренности? Блядь, да почему ему?! Не Роме, не случайному знакомому, да хоть бы этому мудаку Савельеву!
Он спускается вниз, с каждым шагом думая, что хреновее уже быть не может.
Ошибается. Может.
Потому что Костя и Женя стоят у стены, постепенно приобретающей облик, и целуются. Костыли прислонены к спинке дивана, одежда обоих измазана черной, как боль, разливающаяся внутри, краской. И брат нежно перебирает каштановые кудри.
Сергей тоже помнит, какие они на ощупь.
Его вдруг разбирает смех.
Кисточка отпрыгивает от Кости, испуганно оборачивается. Даже шлюхой язык не поворачивается ее назвать. "Не могу", – сказала она ночью. Видать, и впрямь не может.
– Доброе утро, – улыбается Костя. – Кофейку?
Тварь. Совершенно спокоен. Только Женя напугана до бледности, и Серебров вдруг ощущает злость на нее. Честная девочка… да, очень честная.
– Развлекаетесь?
– Я просто…
– Заткнись, – бросает он ей.
Женя вздрагивает, но сейчас Сереброву плевать на ее большие испуганные глаза и дрожащие губы. Он, как дебил, осторожничал. Ждал, когда там ей захочется самой, чтобы он ее трахнул. Дождался. Интересно, давно она к братику ходит? Все успевает, и рисовать, и за ребенком следить, и на два фронта развлекаться.
Он прекрасно осознает, что накручивает сам себя, чтобы возненавидеть ее, чтобы сорваться на ней, а Костю отправить лечиться. Вытащить из скорлупы, долечить, поставить протез и… пусть катится. Забудет о нем. Делает, что хочет, живет, как хочет. Проматывает родительское состояние, бухает за рулем. Лишится второй ноги, а то и жизни, плевать!
– Я чего-то не знаю, братик? – фыркает эта сволочь. – Уйти?
– Прогуляйся, – бросает Серебров. – Тебе полезно.
Пока брат ковыляет к выходу, он медленно подходит к девушке. Она молчит, смотрит испуганно и отступает на шаг, почти прижимаясь к стене. Ни оправданий. Ни просьб. Только огромные от ужаса глаза. О да, она слишком хорошо его знает, чтобы не бояться.
– Ну и что? – Его голос самого пугает. – С кем кайфовее?
– Вы не так…
– Что? Не так понял? И ты не целовалась с моим братом наутро после того, как кончала со мной?
Он близко. Невыносимо близко: чувствует ее запах, смотрит на полные губы, практически вжимает ее в холодную стену. Пытается держаться, не пугать ее слишком сильно, но выходит хреново, потому что всего ломает. Тогда просто было противно от того, что брат сделал. А сейчас хочется сдохнуть.
