Текст книги "Данте Алигьери"

Автор книги: Анна Ветлугина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Показались люди с виолами и лютнями. Обгоняя их, в залу ворвался Корсо Донати. Он выглядел плохо – весь в пыли, одежда кое-где порвана, пот катился градом с раскрасневшегося лица.

– Что расселись, как на пиру! Нужно выступать прямо сейчас! – крикнул он, задыхаясь.

– Что, Барон? – хохотнул Черки. – Местный крестьянин не разглядел твоего величия и спустил на тебя собак?

Глаза Корсо налились кровью. Выхватив кинжал, он метнулся к обидчику, но был схвачен мускулистой рукой хозяина замка.

– В моем доме ссоры запрещены, – жестко объяснил он. – Также не следует забывать, что командует флорентийским войском мессир Аймерик. Он и решает, когда выступать.

Корсо вложил кинжал в ножны, подошел к Аймерику и угрюмо сказал:

– Аретинцы совсем близко. Я пошел прогуляться в горы и заметил их лагерь. Хотел получше разглядеть, да вот… чуть не разбился, чудом ухватился за куст.

– Завтра на рассвете выступим, – ответил французский рыцарь.

Корсо озабоченно почесал затылок:

– Сейчас бы, мессир, завтра может оказаться поздно…

– Мессир Донати, – в голосе де Нарбонна послышалось раздражение, – я узнал про аретинский лагерь раньше, чем вы его увидели. У нас есть разведчики.

– Я понял, – отозвался Барон неожиданно безмятежным тоном, – не волнуйтесь, почтеннейший, мне не надо повторять дважды.

И он, царственным движением стряхнув пыль со своего плаща, проследовал к столу. Проходя мимо Черки, Корсо сделал резкое движение, то ли отгоняя муху, то ли замахиваясь для удара. Тот, вздрогнув, отстранился. Барон наклонился к его уху и объяснил почти нежно:

– Не бойся, мой любезный, я не буду мстить тебе… пока мы воюем на радость милой Фьоренцы. А вот когда война закончится – ты узнаешь… что такое Корсо Донати. Твоей злой доле захочется посочувствовать, да, боюсь, некому будет…

Он щелкнул пальцами возле самого уха Вьери, походил немного вокруг стола и вдруг уселся рядом с Данте. Сам налил себе вина на глазах перепуганных слуг. С чувством выпил.

– Ну что, родственничек? – послышался его воркующий бас. – Неудачный тебе командир попался? Потому, что молод ты еще, не разбираешь тайнописи знаков судьбы. В следующий раз спрашивай меня, не прогадаешь. Ты понял? Будешь спрашивать?

Алигьери промолчал. Корсо засопел сердито и поинтересовался:

– Надеюсь, ты плохо слышишь? Не заставляй меня думать, будто жених моей троюродной сестры не отличается учтивостью.

– Я обдумывал твои слова, – сказал Данте, – в них нет истины, поскольку судьба каждого человека имеет свои собственные знаки. То, что хорошо для тебя, – неприемлемо для меня. Потому занимайся своей судьбой, а я займусь своей.

– Красивая речь, – голос Барона прозвучал почти ласково, – только вот интересно, как ты заговоришь, если твоя судьба окажется в моих руках?

– Боюсь, ты этого не узнаешь, ибо моя судьба находится в руках Божьих.

– Да… – Корсо повертел в руках пустой кубок, – но не забывай: Бог вершит свои дела руками людей… – Он с грохотом поставил кубок на стол и ушел, не попрощавшись. Данте еще долго сидел за столом, слушая замысловатые размышления графа Гвиди о поэзии и предстоящем сражении.

Глава шестнадцатая
КАМПАЛЬДИНСКОЕ СРАЖЕНИЕ

Итак, мы добрались до того единственного сражения, в котором участие нашего героя не вызывает никакого сомнения. Скорее всего, он сражался достойно, выдающегося героизма не проявил, да и с чего бы? Обычно так проявляют себя либо профессиональные воины, либо потерявшие всё люди, загнанные в ловушку, как дикий зверь. Ни то ни другое не применимо к молодому Данте, который был полон радужных надежд, ни одна из которых еще не омрачилась разочарованием.

Конечно, вовсе не Кампальдинское сражение натолкнуло создателей «Ада Данте» на мысль сделать Данте стопроцентным бойцом. Просто они грамотно сложили архетипы: ад, Средневековье, крестоносцы. Нашему герою и выбора-то не оставалось. Конечно, его могли еще вывести в роли черного мага, что имело под собой больше если не оснований, то хотя бы ассоциаций. Но такой образ меньше подходит для боевика. Хотя колдовство в «Аде Данте» тоже присутствует.

Посмотрим, как воспринимается Данте-воин по версии «Dante’s Inferno» (игры и аниме). А потом вернемся к нашему методу реконструкции и будем воссоздавать подлинный батальный опыт нашего героя на основании исторических данных.

Ниже процитированы отзывы анонимных интернет-пользователей, людей, явно привыкших к изображению кровавых сцен. И даже они порой признают, что жестокости в «Dante’s Inferno» многовато:

«кровь, насилие и расчлененка»;

«игра «Dante’s Inferno» довольно кровавая и жестокая. Главный герой будет нарубать врагов своей косой, разрывать на части и даже потрошить. Адские создания нарисованы очень хорошо и выглядят впечатляюще. В игре «Dante’s Inferno» ад представлен во всей своей красе, повсюду мучаются люди, купаясь в собственной крови, а демоны истязают их плоть в страшных пытках. Стоны и вопли ужаса раздаются со всех сторон…

К чему это я? Да к тому, что если бы мне показали эту игру лет так в десять, то я, наверное бы, всю свою оставшуюся жизнь мучился от ночных кошмаров. Поэтому не покупайте и не качайте эту игру своим младшим братьям или маленьким детям. Нет, если вы конечно хотите кого-то сделать заикой, то эта игра идеально подходит»;

«в игре «Dante’s Inferno» мы будем преимущественно сражаться, нашинковывая врагов длинной косой и испепеляя их Святым распятием. Если сравнивать ее с другими играми, то я бы сказал, что боёвка тут от «God of war», с ее знаменитым нажиманием кнопок при завершении смертельных ударов и боях с боссами. Перемещение в ней от «Принца Персии» с его карабканьем по стенам, веревками и прыжками. Боев и путешествий в «Dante’s Inferno» 50 на 50»;

«в игре будут попадаться несложные головоломки, которые могут доставить проблемы, ну об этом позже. В общем, игра очень шустрая и динамичная и с лихвой оправдывает присвоенный ей жанр – кровавый слэшер»;

«в принципе ничего сверхнового в ней нет, мы будем так же, как и в большинстве игр такого жанра, отчаянно кромсать врагов своим длинным оружием, при этом набирая комбоудары. Для уничтожения адских созданий у нас есть коса смерти и распятие, это основное оружие, другого не будет. Помимо двух этих приспособлений, мы можем использовать и магию, которая будет открываться по мере прохождения».

…Зачем же из поэта сделали такого монстра?

Мы поразмышляем об этом чуть позднее, а пока вернемся к нашему видению Кампальдинского сражения.

* * *

С утра всех опять подняли затемно. Собирались, ежась от холода, – в горах май словно и не наступал. Проезжая в поисках своего отряда, Алигьери стал невольным свидетелем столкновения Корсо с главнокомандующим. Аймерик де Нарбонн уже в который раз безуспешно повторял Барону приказ – засесть во время сражения в засаде сбоку по левому флангу. Корсо слушал его с явным пренебрежением:

– Ваша французская стратегия неплоха, но я больше верю в яростный натиск моих конников. Против них не устоит никто.

– Твои конники останутся в резерве и нападут, когда порядок аретинцев будет смят после нашего первого броска. Ты понял?

– Хорошо, добрый рыцарь, но не забывай: то, что тебе заплатили много денег за эту вылазку, еще не делает тебя нашим вожаком. Вот так-то.

Де Нарбонн не выдержал:

– Мы на войне, а не на пьяной драке в твоем квартале. Знаешь, что бывает с мятежниками?

Барон состроил непонимающее выражение лица:

– А при чем тут мятеж? Мы идем сражаться за благо и процветание нашей милой родины. Нашей! А тебя наняли руководить безмозглыми пополанами, а вовсе не моими благородными рыцарями. Посему давай делать свое дело и не мешать друг другу.

Аймерик заорал так, что с ближайшего дерева слетела стая воробьев:

– Так и сражайтесь вашим благородством! К чему вам французские стратеги и новейшие арбалеты?! Давайте, воюйте вашим благородством и дешевыми годендагами, сделанными косорукими гентскими пьяницами! Расшаркнитесь перед аретинцами, может, они окажутся благороднее вас и сдадутся без боя! А мне не нужны ваши грязные флорентийские деньги! Я уезжаю туда, где ко мне относятся с должным уважением!

В этот момент к ним подъехал архиепископ Флоренции:

– Корсо, сын мой, что я слышу?! Ты не повинуешься главнокомандующему, которого Церковь благословила на помощь нашему народу? Это грех, за который можно дойти и до отлучения.

Презрительная ухмылка на лице Барона мгновенно сменилась подобострастной улыбкой:

– Что вы, святой отец! Я повинуюсь и служу Церкви подобно верному псу. Просто негоже моим рыцарям сидеть в засаде, будто ночным разбойникам. Но если ваше высокопреосвященство сочтет нужным…

– Сочтет, – веско подтвердил архиепископ. – И помни, сын мой: не сносить тебе головы, коли ослушаешься приказа господина де Нарбонна.

Проговорив эту речь, архиепископ повернулся к Аймерику, стоящему с угрюмым выражением лица:

– Не сердись, мой рыцарь, на заблуждения брата твоего. Вижу, он раскаялся и вернется на путь истинный.

– Хотелось бы верить, ваше высокопреосвященство, – с сомнением отозвался де Нарбонн.

Вскоре, едва дождавшись светлых сумерек, войско выступило. Идти пришлось по крутым, неудобным горным дорогам. В одном месте кобыла Данте встала, не желая спускаться по тропинке, пригодной разве что для коз. Рядом уже стояли другие лошади. Всадники переговаривались, собираясь повернуть обратно. Начали роптать на де Нар-бонна, заведшего войско в непроходимые дебри. Однако выяснилось, что они сами сошли с дороги, выбранной командиром, и вынуждены были снова на нее вернуться. Несмотря на острые камни, она оказалась вполне проходимой для конницы.

Так, потихоньку, преодолевая трудности, они все же изрядно срезали угол и вышли к аретинскому лагерю быстро и с неожиданной стороны.

Палаточный лагерь выглядел сонным и умиротворенным. Стояло раннее утро, солнце только начинало отрываться от земли. Но покой оказался обманчивым. Едва флорентийское войско успело построиться, как из палаток начали выскакивать вооруженные воины.

– Незаметно двигайтесь под прикрытием деревьев к той роще, что слева, – приказал Аймерик де Нарбонн Корсо Донати, – в бой пойдете по тройному сигналу трубы. Упаси бог выступить раньше!

– Хорошо, – буркнул Барон и сделал знак своим конникам следовать за ним.

Армия спешно перестраивалась. Вперед вырвались лучники, готовые стрелять по неприятелю, как только он приблизится на досягаемое расстояние. В это время французские конники, стоявшие во втором ряду, тесно сгруппировались, касаясь стременами друг друга. Отряд деи Черки расположился чуть поодаль, за ним стояли копьеносцы и арбалетчики. Данте, случайно оказавшийся на пригорке, смог увидеть больше остальных и залюбовался красотой этого порядка. Однако де Нарбонну, расположившемуся на склоне холма, похоже, что-то не нравилось, он оглядывал ряды, сердито нахмурившись. Вдруг взгляд командующего упал на Алигьери, и Аймерик сделал молодому человеку знак приблизиться. Данте удивленно оглянулся: может, де Нарбонн имел в виду еще кого-то. Но тот снова нетерпеливо махнул рукой. Пришлось беспрестанно понукать кобылку, чтобы протиснуться сквозь лучников, рядом с которыми к тому же стояли помощники и подавальщики.

– Ты ведь родственник этому вашему Донати, – утвердительно произнес французский рыцарь. – Скачи ему вдогонку, пусть вернется, опишет полукруг позади войска и скроется в засаде не слева от поля, а справа.

– Вы полагаете, он послушает меня? – поинтересовался Данте.

Аймерик сделался еще более суровым:

– Если не послушает, отвечать будешь ты.

В совершенно испортившемся настроении Алигьери ехал к роще, в которой засел отряд Барона.

Корсо нашелся в густом кустарнике на самом ее краю. Он с крайним вниманием вглядывался в просветы между ветками, наблюдая за аретинцами, которые медленно приближались.

– Пришел, родственничек, – отреагировал Барон не оборачиваясь. – Это хорошо. У нас здесь правильная война, не то что у твоего осла Вьери.

– Де Нарбонн велел передать приказ: твоему отряду следует переместиться в противоположную рощу, справа от поля, – произнес Данте отчетливо, без всякого выражения.

Корсо расхохотался:

– Откуда ж этому наемному французишке знать, что мне следует. Этого и я сам пока не знаю… а, впрочем, нет, обманул, уже знаю!

Одним прыжком вскочив с земли, Барон пронзительно засвистел. По роще пролетел шум – хруст веток, топот, ржание. Всего несколько минут – и отряд конников собрался на краю рощи вокруг своего командира. Алигьери осторожно отклонил большую густую ветвь, чтобы посмотреть на поле, и тут же отпустил ее обратно, пораженный зрелищем. Аретинцы перестали быть медлительными. Они неслись во весь опор, готовясь врезаться в самый центр флорентийского войска.

– Ну что, родственничек, покажем им? – подмигнул Корсо и, хлестнув коня, вынесся из-под прикрытия деревьев.

Данте колебался всего несколько мгновений, потом вслед за Бароном выехал на поле. За время, пока он искал Донати, оно сильно изменилось. Вместо красивого воинского порядка царил полнейший беспредел. Орали люди, свистели стрелы, метались ржущие лошади.

– Вперед! Раздавим гибеллинских шавок! – раздался мощный рык Корсо.

Хаос тут же прекратился. Данте сам не заметил, как уже мчался вместе со всеми навстречу неприятелю. Что-то просвистело перед глазами. Он чуть не упал. Качнулся назад, удивленно сжимая в руке кусок поводьев, срезанных стрелой. В этот момент оглушительно взвыли трубы – увы, гибеллинские. Лошадь Алигьери вздыбилась, завертелась, чуть не споткнувшись о труп своего собрата, потом понесла. Он видел, что летит прямо на строй вражеских лучников и копьеносцев, и не мог ничего сделать.

Данте понятия не имел, как будет сражаться. Все приемы, выученные на сборах, вдруг забылись. Несмотря на это, он вовсе не испытывал страха, хотя голова немного кружилась, придавая происходящему нереальность.

Наскочивший на него огромный гибеллин разрушил ощущение сна. Думать было некогда, рука сама направила копье, тело приняло правильное положение, утяжеляющее удар. Данте не поверил своим глазам: враг оказался на земле, его лошадь растерянно заметалась.

– Фьоренца!!! – радостно закричал рядом какой-то воин и бросился в гущу гибеллинов. Свистнула стрела, ударив его в плечо. Всадник удержался в седле, хотя лицо его перекосилось от боли. Алигьери бросился к нему. В этот момент их обоих начали окружать конные гибеллины. Они оказались так близко, что копье стало бесполезным. Данте успел выхватить меч, но он тоже был бессилен против железного шара на цепи, которым гибеллины выбивали противника из седла. Ему удалось увернуться, но он едва не свалился самостоятельно. Проскакивая совсем близко от одного аретинца, он успел нанести ему удар, правда, не опасный. Рана только разъярила воина. Он закричал, призывая собратьев. Кольцо вокруг Алигьери и еще нескольких флорентийцев сомкнулось. Враги явно собрались взять их в плен. Данте ясно понял, что живым не дастся. Обратившись мысленно к Пресвятой Деве, он изо всех сил пришпорил лошадь и, размахивая мечом, поскакал прямо на ощерившиеся копья.

Но что это? Разъяренные лица гибеллинских конников исчезли, сменившись удаляющимися спинами. Враги отступали, напуганные неожиданным и бешеным натиском бойцов Барона. Точнее: удирали в смятении. Их настигали, поражая копьями и дротиками. Аретинцы падали, страшно крича. Совсем немного времени прошло – и все Кампальдинское поле покрылось их трупами. А Корсо объезжал место сражения с таким хозяйским видом, будто проверял прилежность работников в своей мастерской. Время от времени он начинал преследовать какого-нибудь аретинца, догонял и безжалостно расправлялся с ним длинным копьем.

Заглядевшись, Данте не заметил подскочившего аретинца. Они сцепились в поединке, но долго махали мечами впустую. Потом Алигьери удачно наклонился на скаку и немного рассек круп вражеской лошади. Хлынула кровь. Это сломило остатки боевого духа аретинца, он перестал сражаться и погнал раненое животное на другой конец поля к своим.

– А ты не так плох, родственничек! – услышал Данте голос Донати. Отвечать не хотелось, да Барон и не нуждался в разговорах. Снова выбрав себе жертву, он хлестнул коня и погнался, примеряя копье. И тут из-за кустов показались де Нарбонн с архиепископом.

– Он все-таки ослушался, – мрачно сказал Аймерик, – надо привлечь его к суду за неповиновение.

Его высокопреосвященство улыбнулся:

– Боюсь, что он невиновен. Он выполнял приказ более высшего командования, чем ты, сын мой.

– Какого же? – не понял французский рыцарь.

– Господа Бога, – веско ответил архиепископ, – похоже, мы выигрываем сражение, и происходит это благодаря действиям мессира Донати.

Де Нарбонн помрачнел, но спорить не стал. Он отъехал к своим рыцарям и начал готовить с ними наступление на замок Биббьену, в котором находились гибеллинские сокровища.

К вечеру замок сдался. Данте попал внутрь и наблюдал вспыхивающие то тут, то там стычки из-за мародерства. Пару раз, глядя на всеобщую алчность, у него у самого чесались руки взять какую-нибудь особенно красивую вещь – например золотую дарохранительницу или ажурный столик. Но всякий раз он вспоминал ростовщика-отца и его охватывала гадливость.

Как ни странно, после этого явно удачного сражения он чувствовал себя крайне разочарованным. Победа оказалась сомнительной ценностью. Она открывала торговые пути для многих флорентийских купцов, но отнимала возможность возвращения на родину для изгнанников, которые также могли принести пользу родному городу. К тому же Алигьери было обидно за своего командира. Деи Черки, несмотря на рыцарские шпоры, вел себя куда менее доблестно, чем его давний соперник Корсо.

Тем не менее военная удача на время примирила их. Они сели за один стол – Донати, деи Черки, де Нарбонн и архиепископ. Аймерик более не имел к Корсо претензий и вообще выглядел довольным. Вьери напился как свинья и порывался горланить песни о глупых гибеллинах и их срамных девках. Потом вспоминал о его высокопреосвященстве, сидящем рядом, и замолкал, чтобы через несколько минут открыть рот снова. Барон, улыбаясь, оглядывал всех, но в его улыбке проскальзывало что-то хищное.

Данте выпил с ними кубок вина, и реальность вновь поплыла, открыв ему милое лицо возлюбленной. Но видение не принесло долгожданного мира душе. В глазах Беатриче он увидел гнев и обиду. Надо было найти ее как можно скорее, чтобы объясниться, но он состоял конником в отряде деи Черки и не мог вернуться во Флоренцию раньше остальных.

Глава семнадцатая
ДЕВОЧКА И СМЕРТЬ

На этих страницах уже неоднократно говорилось об активной жизненной позиции нашего героя. Он был воином, политиком, добившимся власти в своем городе, хотя и на короткое время. Но было бы ошибкой считать его этаким бодрым рациональным персонажем, лишенным мистического мышления… В Средние века реальность была пронизана магией и мистикой. Кстати, здесь есть смысл задуматься о разнице между этими понятиями.

Мистика (от греческого μυστικός – скрытый, тайный) – вера в существование сверхъестественных сил, с которыми таинственным образом связан и способен общаться человек; также – сакральная религиозная практика, имеющая целью переживание непосредственного единения с Богом (или богами, духами, другими нематериальными сущностями).

Магия (от латинского magia и от греческого μαγεία) – понятие, используемое для описания системы мышления, при которой человек обращается к тайным силам с целью влияния на события, а также реального или кажущегося воздействия на состояние материи; символическое действие (обряд) или бездействие, направленное на достижение определенной цели сверхъестественным путем.

При некотором сходстве видна разница. Оба понятия могут быть не привязаны к христианству, но в мистике есть сверхидея, совпадающая с христианством. Ее цель – единение с Богом (или даже богами) ради единения, без какой-либо выгоды. В магии же, как правило, важен аспект влияния на реальность для достижения своих целей.

Мы не можем узнать тайны исповеди нашего героя: не являлось ли ему искушение повлиять на реальность? Хотя, с другой стороны, молитва ведь в какой-то степени тоже способ такого влияния, только человек просит Бога стать посредником между ним и этой самой реальностью.

Данте, несомненно, был глубоко верующим человеком, но также постоянно искал в жизни какие-то знаки, подтверждающие его видение тех или иных событий. Что же это было: еще мистика или уже магия?

Грань эта, такая ясная в формулировке, в жизни может стать весьма размытой. Например, христианские реликвии, призванные служить лишь свидетельством каких-то событий, но постепенно приобретающие самостоятельную ценность (исцеления, чудеса). Следующий шаг – уже идолопоклонство.

В «Новой жизни» есть моменты, показывающие насколько сильно, до суеверности, Данте верил в числа и их неслучайные совпадения. С Беатриче у него было связано число девять. И эта странная, почти детская игра в числа поддержала поэта, когда он потерял свою возлюбленную.

Итак, портрет Беатриче в окружении «девяток»:

«Девятый раз после того, как я родился, небо света приближалось к исходной точке в собственном своем круговращении, когда перед моими очами появилась впервые исполненная славы дама, царящая в моих помыслах, которую многие – не зная, как ее зовут, – именовали Беатриче. В этой жизни она пребывала уже столько времени, что звездное небо передвинулось к восточным пределам на двенадцатую часть одного градуса. Так предстала она предо мною почти в начале своего девятого года, я уже увидел ее почти в конце моего девятого. Появилась облаченная в благороднейший кроваво-красный цвет, скромный и благопристойный, украшенная и опоясанная так, как подобало юному ее возрасту. В это мгновение – говорю поистине – дух жизни, обитающий в самой сокровенной глубине сердца, затрепетал столь сильно, что ужасающе проявлялся в малейшем биении».

«…Когда миновало столько времени, что исполнилось ровно девять лет после упомянутого явления Благороднейшей, в последний из этих двух дней случилось, что чудотворная госпожа предстала предо мной облаченная в одежды ослепительно белого цвета среди двух дам, старших ее годами. Проходя, она обратила очи в ту сторону, где я пребывал в смущении, и по своей несказанной куртуазности, которая ныне награждена в великом веке, она столь доброжелательно приветствовала меня, что мне казалось – я вижу все грани блаженства».

«…Я почувствовал внезапно такую боль, что слабый мой сон прервался и я проснулся. Тогда я начал размышлять о виденном и установил, что час, когда это видение мне предстало, был четвертым часом ночи: отсюда ясно, что он был первым из последних девяти ночных часов».

«И я избрал имена шестидесяти самых красивых дам того города, где моя дама родилась по воле Всевышнего, я сочинил послание в форме сирвентезы, которое я здесь приводить не буду. И я совсем бы не упомянул о нем, если бы в этом послании имя моей дамы не соблаговолило чудесно прозвучать среди других имен на девятом месте».

Мы еще вернемся к девятке, столь важной для нашего героя. А пока попытаемся реконструировать одно из самых печальных событий его жизни.

* * *

Прекрасная Фьоренца встречала своих сынов цветами. Молодые девушки, стоявшие на подъезде к воротам, осыпали ими возвращающихся воинов. Звучали трубы и виолы. Казалось, ликование наполнит сердце каждого, кто увидит это яркое шествие победителей и услышит торжественную музыку. Даже сочувствующие гибеллинам куда-то исчезли или просто загнали свои чувства в самую темную глубь души.

Май, помноженный на радость первой в жизни победы в бою, хотя и не вполне однозначной, наконец опьянил и молодого Алигьери. Невольно взгляд его искал Беатриче в нарядной толпе девушек, хотя она никак не могла оказаться среди них. Не пришла и Джемма, а может, она и была, просто он снова, как обычно, не узнал ее.

Миновав последние из городских стен, Данте счел свой гражданский долг исполненным и отделился от конников деи Черки. Отломил ветку акации в одном из придомовых садиков, заткнул ее за воротник и поехал к дому Симона деи Барди, надеясь встретить свою возлюбленную и, наконец, объясниться.

Чем ближе он подъезжал, тем оставалось меньше смелости. У ее крыльца спешился, но так и не осмелился позвонить в колокольчик и двинулся дальше, ведя кобылу в поводу. Так он шел долго и бездумно. Ноги несли его в знакомый квартал, где ему впервые встретилась девочка в красном платье. «Господи! Ну что тебе стоит! Пошли мне встречу! Пусть случится чудо!» – шептали его губы.

Полностью отрешившись в грезы, Данте не сразу понял, что к нему приближается реальная мадонна деи Барди. Осознав это, он задрожал и выронил поводья. Лошадь медленно пошла вдоль по улице дальше, а он бросился к своей даме и начал взахлеб говорить о том, как впервые оказался на поле сражения, о любви, о смерти и опять о любви. Она могла бы выслушать с пониманием или, оскорбившись, гневно прервать слишком смелые речи. Но все случилось иначе. Беатриче даже не остановилась. Глядя куда-то сквозь него, она продолжала медленно двигаться, будто не живая женщина, а видение.

Вослед ей показались дамы в трауре, одна из которых была Примавера. Печальная процессия прошла мимо Алигьери и свернула в переулок, из которого донеслись отзвуки погребальной музыки.

«Вот он, реквием по твоему счастью… – послышался голос у него в голове, – а все потому, что не смог сдержать слова и…»

В этот момент наваждение отпустило Данте. Он протер глаза и увидел хвост своей лошади, наполовину зашедшей в чей-то внутренний дворик, дабы полакомиться зеленью. Животина уже протянула морду в цветник, пришлось оттаскивать ее от чужого имущества. Вразумив кобылу, Алигьери вскочил в седло и поехал за ушедшими дамами, дабы выяснить у Джованны причину нелюбезности ее подруги.

– Нелюбезности?! – удивленно переспросила Примавера и печально вздохнула: – Наша Биче лишилась сил от горя. Скончался почтеннейший Фолько Портинари, ее отец, которого она очень любила.

Алигьери не смог ничего ответить. Таким жалким и недостойным показался он сам себе, в гордыне пытающийся принять на свой счет грустное выражение лица любимой. Мучительный стыд помешал ему даже подойти к ней с соболезнованиями. Привязав лошадь в каком-то случайном переулке, он, будто бездомный пес, сиротливо тащился в хвосте траурной процессии. Иногда до него доносились отзвуки речей об удивительном благородстве и человеколюбии покойного. Данте вспоминал о больнице для бедных, построенной мессиром Фолько, а еще больше – о тех замечательных праздниках, на которые приглашали детей со всей улицы, и чувствовал свою собственную утрату. Он довел себя этими воспоминаниями до изнеможения. Не в силах пережить горестных чувств, подошел к стене дома и со всей силы ударился об нее головой. Оглянулся и заметил на себе перепуганный взгляд Джованны, которая также отстала от процессии:

– Так ты был дружен с ним?

Он покачал головой. Потом попросил:

– Передай мои соболезнования.

– Хорошо. Но почему ты не подойдешь сам?

– Не могу. – Он до боли сжал виски пальцами. – Я более не смогу видеть ее. Будь добра, исполни мою просьбу.

Потом, бродя по переулкам в поисках своей кобылы, Данте встретил трех незнакомых дам в черном и услышал шепот: «Посмотрите на него, он сам на себя не похож! Но мы-то знаем, что он не дружил с мессиром Портинари. Значит, столь удручающие перемены объясняются исключительно влюбленностью в дочь умершего».

«Дочь умершего… дочь умершего», – крутилось у него в голове, когда он, поручив усталую лошадь слуге, поднимался по крутой каменной лестнице отчего дома. Внезапно ему стало страшно, что Беатриче заразится смертью от своего отца и покинет этот мир. Внезапно гулкий низкий голос произнес у него в голове: «Все люди смертны. Неизбежно, что когда-нибудь умрет и благороднейшая Беатриче».

– О, братец с войны вернулся! – послышался веселый голос Франческо. – А ты чего такой бледный? Тебя ранили?

– Да, – машинально откликнулся Данте, – то есть нет. Разумеется, нет! – поспешно повторил он нарочито бодрым голосом, завидев мачеху, которая прислушивалась к разговору с порога комнаты.

Мадонна Лаппа смотрела удивленно:

– Почему же «разумеется», Дуранте? На войне многие получают раны. Ты ведь участвовал в сражении?

– Разве вы сомневаетесь в этом, дорогая матушка? – ответил он не самым любезным тоном и, решительно пройдя мимо нее, заперся в отцовском кабинете. Кажется, мачеха не заметила, как тряслись его руки и дрожали губы.

Усевшись подле камина, Данте глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь. Так дело не пойдет. Если его мысли действительно влияют на реальность, как сказал когда-то тот странный подозрительный птичник со шрамом, то так можно убить любимую. А вдруг это не создание событий, а всего лишь пророчество? Он горько усмехнулся. «Всего лишь»! Какая гордыня звучит в этих словах! В любом случае сейчас необходимо любой ценой занять свой ум чем-нибудь иным. Пусть даже связанным с Беатриче, но не смертью, не смертью! И не видеться с ней больше. Хватит уже играть в опасные игры, подвергая риску доброе имя порядочной женщины. Симон деи Барди, конечно, не правитель Римини, да и дочь Портинари никогда не поддастся греху, как несчастная Франческа, но все же…

Неожиданно Алигьери понял холодного насмешливого Гвидо Кавальканти, пишущего страстные канцоны. Возможно, он просто спасался таким образом от тайного любовного огня.

Надо немедленно представить Биче абстрактной величиной, например, мадонной Философией. Ей пойдет эта роль. И писать, писать о ней, прославляя свою даму…

* * *

– О, как вы смелы, мессир Алигьери! – в притворном восхищении воскликнул Гвидо, когда Данте, взяв самый большой кубок, наполнил его до краев. – Но пора платить за свою смелость. Мое вино пьют только прекрасные дамы и поэты. Нескольких удачных строк все же будет маловато для такого кубка. Читай сонет и, если он будет удачен, – ты получишь мою искреннюю дружбу. А если он окажется превосходен – наша дружба протянется на века.

Данте уже давно излагал в стихах сны, в которых к нему приходила дочь Портинари, но еще никому их не читал. Теперь он решился:

 
Влюбленным душам посвящу сказанье,
Дабы достойный получить ответ.
В Аморе, господине их, – привет! —
Всем благородным душам шлю посланье.
 
 
На небе звезд не меркнуло сиянье,
И не коснулась ночь предельных мет —
Амор явился. Не забыть мне, нет,
Тот страх и трепет, то очарованье!
 
 
Мое, ликуя, сердце он держал.
В его объятьях дама почивала,
Чуть скрыта легкой тканью покрывал.
 
 
И, пробудив, Амор ее питал
Кровавым сердцем, что в ночи пылало,
Но, уходя, мой господин рыдал[44]44
  Перевод И. Голенищева-Кутузова.


[Закрыть].
 

Гвидо долго молчал. Потом заметил с кислой усмешкой: