Текст книги "Сон в летнюю ночь (СИ)"
Автор книги: Анна Корнова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
XII. Санкт-Петербург, 8 ноября 1740 года
Двенадцать предсмертных дней царицы были тяжелы. Анне Иоанновне становилось с каждым днем хуже, и если недуг ненадолго отпускал, то лишь затем, чтобы вновь навалиться с ещё большей силой. Все надежды на выздоровление императрицы были утрачены, во дворце нависло тягостное ожидание того страшного шага в неизвестность, что каждому когда-нибудь предстоит совершить. Семнадцатого октября Господь государыню из временного к себе, в свое вечное блаженство, отозвал. Преемником престола, согласно завещанию, объявлен был двухмесячный сын Анны Леопольдовны, принцессы Брауншвейгской, Иоанн Антонович; восемнадцатого октября опубликован высочайший указ о титуловании Бирона как регента Российской империи, а девятнадцатого октября младенца – императора с большим торжеством перевезли в Зимний дворец. Шёпотом роптали о несправедливости: почему внучка царя Иоанна, родная мать императора оказалась отстранена от власти, а всем ненавистный Бирон объявлен регентом. Поговаривали, что подпись императрицы под завещанием поддельная: не могла же Анна Иоанновна так обидеть любимую племянницу, а Бирон и прочие немцы на любую подлость готовы.
В покоях принцессы Анны Леопольдовны Браунгшвейской царило траурное настроение, говорили вполголоса, настороженно ожидали известий из Зимнего дворца, где управлял Бирон. Новости приходили одна другой хуже. С принца Антона Ульриха Бирон сложил все военные звания. Затем Бирон заявил, что вышлет супругов Брауншвейгов в Германию, разлучив с двухмесячным сыном, после объявил, что отправит чету вместе с младенцем, законным императором, чтобы привезти в Россию для коронования герцога Голштинского, родного внука Петра Великого (герцога Голштинского, своего родного племянника, через два года вызовет дочь Петра царевна Елизавета, чтобы взошёл он на российский престол под именем Петра Третьего). Анна Леопольдовна злилась, жаловалась, плакала, но изменить ничего не могла.
Бирон, герцог Курляндский, Лифляндский и Семигальский, всю жизнь мечтал о скипетре правителя, но, получив вожделенное, опешил, испугался, что отнимут, и как любой неуверенный руководитель, стал убеждать всех в своём могуществе. Окружающие с ужасом смотрели, как наглый выскочка охмелел от свалившейся на него власти, а на самом деле кричал всем и вся о своей смелости зажмурившийся от страха человек.
Виктория Чучухина, наблюдая смену власти, искренне сочувствовала Анне Леопольдовне и возмущенно рассказывала Мальцеву – ни с кем другим нельзя было подобным делиться – про «в конец оборзевшего» Бирона: «Это просто беспредел какой-то! Этот абьюзер нереально жестко прессует Браунгшвейгов!» Но при этом у Вики радостно искрились глаза и румянились щеки: у Виктории Чучухиной «случилась любоффф», и в мыслях у Виктории было одно – вечером подъедет к левому крылу дворца карета, в которой ждут её горячие объятия и жаркий шёпот. Востроглазая камеристка приносила Виктории сложенные конвертиком записочки, оглядываясь, прятала за корсаж ответные письма и убегала, стуча деревянными каблучками. Записочки писал князь Соболевский-Слеповран.
Той холодной октябрьской ночью, когда дрожащая от холода и страха Виктория разыскивала дом Жабоедова, князь Роман Матвеевич, подождав с четверть часа, отправил прислугу за гордячкой. Роман Матвеевич был уверен, что странная гостья плачет под дверью, но Виктории не было ни у ворот, ни за углом, ни на соседней улице. Всю ночь рыскали люди Слеповрана по спящему городу, но беглянка бесследно исчезла. А спустя несколько дней Виктория обнаружилась во дворце, когда всем было уже не до чудноватной шутихи-сказительницы. Её новая покровительница Анна Леопольдовна стала лишней фигурой в сложной шахматной партии, разыгранной в тот момент во дворце. Про принцессу Брауншвейгскую старались не вспоминать, чтобы не пришлось задуматься, какие права имеет родная мать двухмесячного императора. Про Браушвейгов и всех, кто был рядом с ними, стало приличнее не говорить. Но князю Соболевскому-Слеповрану необходимо было непременно разобраться в этой загадочной истории: кем подослана эта, среди странных обитателей царского дворца самая странная, Виктория Робертовна Чучухина.
В середине октября установились привычные для петербургской осени пасмурные дни. Глядя на бесконечный дождь за окном, Вика думала, чем бы себя занять. Интернета нет от слова «вообще», книг у Анны Леопольдовны полно, но все на французском или немецком, рукоделием Виктория не интересовалась, да и не умела сидеть за пяльцами, подобно девицам и дамам восемнадцатого века. И тут паж передал ей шкатулку – металлическую коробочку, изнутри обитую алым бархатом, а на бархате серебряная брошь-заколка с голубыми эмалевыми незабудками. Вика уже знала, что такую застёжку называют аграфом, ею крепят перья в прическе, ленты к корсажу, но кто и зачем ей этот подарок прислал? Ни записки не вложено, ни на словах ничего передано не было. А на следующий день Виктория получила новый подарок – кружевной веер, украшенный перламутром – вещицу дорогую, даме необходимую. Вика терялась в догадках: кто же загадочный даритель? Мальцев отпадал сразу: кроме леденцов и пряников, иные подарки ему были не по карману. На всякий случай Виктория показала Сергею Афанасьевичу загадочные презенты, но по широко распахнутым глазам поняла, что видит он их впервые. А на третий день Вика получила письмо и, с трудом разбирая витиеватым почерком выведенные слова с ятями и ерами, прочла, что светлейший князь Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран нижайше просил прощения за случившийся «казус» и приглашал отобедать. Сам факт извинения Соболевского-Слеповрана перед безродной девицей должен был заставить прийти в оцепенение человека восемнадцатого века. Однако Виктория Чучухина этой сословной тонкости не поняла и прежде, чем принять приглашение, долго в переписке выясняла: в какой ресторан поведёт её Роман Матвеевич отобедать, чем привела в ступор самого Слеповрана, ничего не понявшего из записок Вики, кроме того, что дама явно с норовом. Этим Вика, сама того не желая, раззадорила Слеповрана настолько, что стал он, бретёр и любимец женщин, буквально умолять о встрече, а потом сам встречал Викторию у дворца, чтобы лично отвезти к себе, ибо слово «ресторан», как и само это заведение в России появится спустя столетие. Так и начался этот, пожалуй, самый странный роман восемнадцатого века.
Вика свои романтические переживания особенно и не таила, но всем вокруг было не до её любовных кунштюков. Лишь Мальцев смотрел грустными глазами побитой собаки и советовал головы не терять, поскольку князь Соболевский-Слеповран человек весьма вероломный. Слово «вероломный» Вику веселило, сама же она мысленно называла Слеповрана гламурным мачо. Гламурным – за кружевные манжеты и полированные ногти, а мачо – за всё остальное.
Ноябрьским пасмурным днем в кабинете Анны Леопольдовны собрался близкий круг. Принца Антона не приглашали. Виктория поначалу думала, что его не приглашают на серьезные обсуждения, чтобы не негативил, – принц был абсолютно неприкольный, – потом поняла: он вообще не вписывался в систему ценностей Анны Леопольдовны. Да принц и сам редко появлялся на половине супруги, остро ощущая здесь своё ничтожество. Антон Ульрих за смелость был награжден орденом Андрея Первозванного, он показал себя храбрецом во время осады турецкой крепости Очаков, в битве под Бендерами один конь под ним ранен, а другой убит, однако принц вновь ринулся в бой. Но смелый на поле брани, при дворе Антон Ульрих тушевался, стеснялся, старался угодить всем, а более всего своей сиятельной жене, но его тихий нрав и скромный вид вызывали лишь раздражение. Когда же Антон Ульрих пытался проявить решительность, то на устах жены появлялась ироничная усмешка, а в глазах читалось бессменное: «рохля!»
Собравшиеся у принцессы вполголоса обсуждали сложившуюся во дворце ситуацию. Анна Леопольдовна всегда недолюбливала Бирона, но теперь она откровенно ненавидела регента, даже не пытаясь скрывать неукротимую ярость. Куда девались её мечтательность и вечное равнодушие к происходящему!
– Нельзя же сидеть и ждать, какую ещё хулу это грубое животное возымеет желание возвести, – от возмущения Анна Леопольдовна дала Бирону такое жесткое определение.
– Господа, а Вы слышали, – зазвучал мягкий голос фрейлины Юлианы фон Менгден, – что на другой день, последовавший за днём смерти Анны Иоанновны, упокой, Господи, её душу, – Юлиана перекрестилась, а следом за ней все присутствующие, – на берегу Мойки возле Зелёного моста обнаружили задушенную женщину, как две капли воды похожую на покойную государыню.
– А я говорила! Я, как услышала про двойника в лазоревом платье, так сразу же сказала: это ж-ж-ж неспроста! – Виктория не могла скрыть возбуждения.
– Кому и когда Вы говорили про, извините, Вы сказали про ж-ж-ж? – Анна Леопольдовна каждое слово Виктории с надеждой воспринимала как пророчество: настоящее пугало, и хотелось верить, что в будущем всё как-то уладится.
– Анна Иоанновна знала, что умрет после того, как увидит себя без зеркала. Так вот, и все это знали! – Виктория гордо обвела взглядом присутствующих. – Значит, если про задушенную возле Зелёного моста не фейк, то тот, кому это выгодно, привёл конкретно похожую тётку во дворец, потом её же вывел и придушил, чтобы лишнего не болтала. Получается, что это был тот, кто во дворце все ходы-выходы знает и кто предсказание про двойника слышал.
– Все слышали про предсказание, полученное Анной Иоанновной в юные годы, и покойная государыня сама про это не раз сказывала. И то, что Вы надумали, Виктория, в мыслях у многих, – тут Карл Менгден, кузен Юлианы, неожиданно повысил голос: – Но мы не имеем прав очернять кого бы то ни было без веских на то оснований.
– Так я же никого я очерняю, просто надо найти того, кто заинтересован был в смерти царицы и, зная её настроение, реализовал в жизнь это пророчество. Кто-то же отыскал очень похожую на Анну Иоанновну женщину и привел во дворец. Надо подумать, кто бы это мог сделать из тех, кому выгодно.
– Стены имеют уши! – зашипел на Вику розовощекий Эрнест Миних, сын могущественного фельдмаршала. – У принцессы и без того незавидное положение, дабы усугублять его намёками на неизвестного злодея.
Не хотят слушать – не надо. Виктория посмотрела на тикающие каминные часы: Слеповран уже к Летнему саду подъехал, а она этих запуганных бодрит. Почему бы их Бирону не троллить, если они даже своих мыслей боятся: вдруг узнает про их разговор Бирон и подумает, что они на Бирона подумали… «Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть…»
– К Вам генерал-фельдмаршал граф фон Миних, просят аудиенции, – объявил гоф-фурьер.
– Вот у кого следует искать защиты! – воскликнула принцесса.
Виктория знала, что с приходом старшего Миниха начнется скучнейшее, ни к чему не ведущее переливание из пустого в порожнее. Назавтра всё будет заново обсказано раз по десять, и посему надо валить, пока вся эта политическая нудятина не началась.
Виктория Чучухина торопилась к Летнему саду. Подобрав подол юбки, она почти бежала по скользкому первому снежку. Восьмое ноября – мамин День рождения. И в двадцать первом веке в этот день падал первый снег, а Вуколов нервничал, что не переобул шины, потом снег таял, и на асфальте появлялись лужицы. Асфальт, шины… Господи, какие красивые слова!
– А я уже тревожился, что не придешь, – Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран вышел из темноты навстречу.
– Ты чё, Ром! Я весь вечер как на иголках. Там Миних пришел, я и слиняла.
– Миних? Вот старый интриган, всё ему неймется, – ухмыльнулся Роман Матвеевич. – Садись в карету, заждался…
– Джаст э момент, сэр, – отрапортовала Виктория.
– Это ты по-англитцки знаешь? – удивился Слеповран.
– А то! – Виктории стало весело. – Конечно, знаю. Могу про май фэмели рассказать, а могу ещё Москоу из капитал оф Раша.
– Ты, душечка, в каких временах живешь? Уже тридцать лет Saint Petersburg is the capital of Russia, – ухмыльнулся Роман Матвеевич и ещё добавил какую-то длинную фразу на хорошем английском. Что именно добавил, Виктория не поняла – словарного запаса не хватило перевести, но то, что это хороший английский, было ясно и без перевода.
– Йес, оф кос, – ответила на всякий случай.
– Вот за это тебя и люблю, душа моя, – широко улыбнулся Слеповран и притянул Викторию к себе.
XIII. Санкт-Петербург, 9 ноября 1740 года
Виктория Чучухина и князь Роман Матвеевич Саболевский-Слеповран пили утренний кофе. Кофе подавался в малюсеньких чашечках, буквально на два глотка.
– Ром, а чего такие порции капелюшечные? Пару раз глотнуть, и всё.
– Дабы сильнее прочувствовать очарование напитка. Главное не вкус, а послевкусие.
– А от меня остается послевкусие?
– Бесспорно, именно ради него я и мчался к тебе, душенька моя. Ради вкуса мог бы, не выходя из дома, осчастливить сенную девку.
– Фу, Ром, ты чего такой не романтичный. Неромантичный Рома.
– Мне почему-то нравится твоё обращение. Меня никто не называл Ромой.
– Даже в детстве?
– В детстве меня называли Ваша светлость Роман Матвеевич. Батюшка говаривал: «Помни, Роман Матвеевич, что ты потомок великого рода, ты Соболевский-Слеповран!»
– А Слеповран почему?
– Увлекательнее, почему Соболевский. Наш древний княжеский род и польская шляхта…
– Нет, ты мне, пожалуйста, про Слеповрана объясни.
– А это Иван Великий рассердился на моего прапрапрадеда и велел ослепить ворона, изображенного на нашем гербе.
– Гуманно, мог бы не герб, а прапрапрадеда ослепить.
– Но ослепленный герб намного уничижительнее, нежели собственная слепота. Как ты давеча выразилась, дизреспектно.
– Рома, я тебя обожаю!
– Душа моя, Виктория! Ты в очах ясных, ты в словах красных, в устах сахарных, в краснозарных.
– Мощно сказано! Умеешь.
– Это Васька Тредиаковский сложил, но я с ним согласный тож.
Как любила Виктория эти утренние разговоры! Князь Роман Матвеевич становился похож на довольного кота: нежно мурлыкал всякие глупости, и не шло от него нервное напряжение, которым в другое время он заполнял всё пространство вокруг.
Не раз в разговорах с Викторией возвращался Слеповран к воспоминаниям о том, как впервые увидел её у себя в подмосковном имении на берегу Москвы-реки. Однако слушать бредовые россказни про какие-то волшебные порошки и чудесные перемещения Слеповрану скоро надоело. В магов и чародеев он, дитя просвещенного восемнадцатого века, не верил, а вот интриги и заговоры принимал за истину. Власть падала под ноги, нужно только поднять. Чета Брауншвейгов, вопреки своему высокому происхождению, на роль самодержцев не годилась: толкни – повалятся. Роман Матвеевич принадлежал к партии цесаревны Елизаветы, дочери Петра Великого, и что бы ни говорили блюстители чистоты царской крови, светлейший князь Соболевский-Слеповран понимал, что с этой дочкой лифляндской портомои можно пробиться к власти. В сложной игре козней и злоумышлений, сплетавшихся вокруг трона, Роман Матвеевич чувствовал себя словно рыба в воде. А вот девица Виктория, невесть откуда взявшаяся, смущала своим присутствием во дворце, будучи явной каверзой кого-то. А вот кого? Ведь именно в усадьбе Слеповрана в странном виде обнаружилась сия Виктория Робертовна, да и Паврищев тут как тут оказался. Подвох явный, но при этом непонятный в своем лукавом умысле… Мысли эти не давали Роману Матвеевичу покоя, а ещё с досадой обнаруживалось, что сия Виктория, не то сама ловкая интриганка, не то слепая исполнительница чьего-то ухищрения, нравилась ему всё больше. Речи её дразнили своей непонятностью, губы волновали мягкой лаской, а тело манило горячей гибкостью.
После свиданий Виктория, не таясь, возвращалась во дворец в карете Слеповрана. Она уже начала ориентироваться в узких улицах, и город более не пугал, а удивлял. В такт поскрипыванию колес зазвучали в памяти слова Вуколова: «Нельзя долго находиться в жопе: или выбираешься, или привыкаешь и уже не замечаешь, что в жопе сидишь». Может, и вправду она привыкла, а может, Виктория поудобнее устроилась на мягком сидении, может, и не в жопе она вовсе, может, не в такое уж плохое место она угодила; ну, нет Интернета, и прокладок гигиенических тоже нет, но есть горячие объятия Слеповрана, есть добрая улыбка Анны Леопольдовны, есть верный друг Мальцев…
Виктория Чучухина не подозревала, что в объятиях князя Соболевского-Слеповрана прозевала важнейшее событие. В ночь с восьмого на девятое ноября во дворце произошел переворот – запланированное на семнадцать лет до совершеннолетия императора Иоанна регентство Эрнста Иоганна Бирона уложилось в три недели. Мгновенно были забыты звучащие повсеместно восторги от разумной власти регента, и у каждой дворцовой двери повторялись слова Миниха: «Никому иному правление государства во время малолетства Его императорского величества вручено быть не может, как токмо родителям Его императорского величества!»
Впрочем, Виктория Чучухина нисколько не расстроилась, что не стала свидетелем исторического события, ей и так всё рассказали, причем, по нескольку раз: и как сын Миниха, отважный Эрнст, ворвался в покои тирана, и как испуганный Бирон, поднятый с постели, умолял его не убивать, хотя никто его убивать и не собирался…
– Виктория, как Вы могли отсутствовать в такую ночь! – Анна Леопольдовна была радостно взволнованна.
– Мы теперь правительство! – на лице Юлианы Магнусовны сияло счастье.
– Сколько добрых дел можно будет теперь свершить! Скольким помочь! – перебила Анна Леопольдовна подругу.
– Круто! Прям, новостная бомба. Но у меня тоже ночь неплохо прошла, – сказала, чтобы что-нибудь сказать, Виктория, но вовремя осознав свою бестактность, добавила: – Ну, конечно, не так бурно, как у вас.
– С князем Соболевским-Слеповраном амурились, – укоризненно посмотрела на Викторию Юлиана Менгден. Укор был не за грешную связь, а за пропуск судьбоносных минут.
– Извините, Виктория, что затрагиваю такой сокровенный предмет, но мне кажется, князь испытывать любовное чувство не способен. У него зело холодные глаза, – потупясь, заметила Анна Леопольдовна.
– Это смотря какой смысл вкладывать в способность любить. Вот сегодня он меня вылюбил всю, от макушки до пяток, и не один раз.
Слушательницы, покраснев, хихикнули, и разговор получил совсем иное направление.
– Вершится судьба Отечества, а у них смешки, – в гостиную Анны Леопольдовны без доклада вошел фельдмаршал Миних.
После ночного свидания Виктории очень хотелось спать, но Юлиана указала ей глазами на оттоманку под окном, и ничего не оставалось, как пристроиться на низкое сидение в надежде хоть на какое-то время быть забытой. То, что она стала очевидцем смены власти, нисколько не воодушевляло – хорошо, что Бирона отстранили от руководства, но сейчас для Виктории главным было незаметно подремать. На оттоманке сиделось мягко, удобно, и пришли приятные воспоминания о недавнем свидании. Пусть Анна Леопольдовна считает Слеповрана холодным и бесчувственным, Виктория-то знает, как горят его глаза, как жарок его шёпот…
Виктория Чучухина, присутствовавшая на первом заседании нового правительства, очнулась, когда уже торжественно было решено обнародовать манифест о назначении правительницей государства до совершеннолетия наследника престола вместо Бирона Анну Леопольдовну с титулом Великой Княгини и Императорского Высочества. По случаю этого события были объявлены великие милости народу и возвращены многие, сосланные в Сибирь при Анне Иоанновне. Принцесса, а теперь уже Великая княгиня, посмотрев на сонную Викторию, объявила, что с этого дня упраздняет всех дворцовых шутов, наградив их приличным содержанием и подарками. Виктория, сонно мигая, с удивлением обнаружила за столом принца Антона и других вельмож; Миних, в одночасье ставший первым сановником государства, руководил собранием. Вроде на минутку глаза прикрыла, а полна горница народу.
Вика равнодушно слушала громкие споры, привычно готовясь к обязательному в таких случаях вопросу Анны Леопольдовны: когда все разойдутся, она непременно спросит, что ждет их царствование. И вновь, как месяц назад, когда отвечала на вопрос о здоровье императрицы Анны Иоанновны, через ликующие голоса донесся до Виктории то ли плач, то ли вой, и страшно похолодело всё внутри. «Я не Ванга, не Джуна, я не знаю, что нас ждет впереди, я просто мнительная дурочка», – твердо сказала себе Вика, чтобы унять ужас, внезапно охвативший её.
– А ведь сбылось Ваше предсказание, – обратилась к Виктории Анна Леопольдовна. – Я, признаюсь, Вам тогда не поверила, решила, что Вы хотите нас успокоить, дабы не терзаться о том, чего не может быть. А всё свершилось, да так скоро.
– Когда я Вам чего напредсказывала? – страх от неожиданного видения не уходил.
– В ночь, когда заболела тетушка, Вы, Виктория, предсказали, что не Бирон, а я, мать императора, стану правительницей.
– Я такое говорила? – поскольку Вика, отвечая на вопросы, говорила первое, что приходило в голову, она тут же напрочь забывала свои прогнозы.
– Вы, Виктория, именно Вы в тяжелое время вселили в меня уверенность в благополучном разрешении тягостных обстоятельств.
– Всегда пожалуйста! Обращайтесь, если ещё что нужно, – даже в судьбоносные для государства минуты Вика, как и всегда, отвечала не подумав.
