Текст книги "Сон в летнюю ночь (СИ)"
Автор книги: Анна Корнова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
VIII. Санкт-Петербург, август 1740 года
Свершилось! Утром двенадцатого августа в начале пятого часа пополудни принцесса Мекленбургская Анна Леопольдовна разрешилась от бремени младенцем мужского полу – наследником престола! Имя было дано Иоанн – в честь прадеда новорожденного, отца Анны Иоанновны, царя Иоанна Алексеевича, брата великого Петра! Повсеместно слышался торжественный грохот пушек – по случаю рождения престолонаследника! Со всех сторон раздавался колокольный звон – ради благоденствия престолонаследника! Все храмы оглашались молебным пением – о многолетии престолонаследника!
Анна Леопольдовна была полностью отстранена от сына. Сразу же после рождения младенца перенесли в покои Анны Иоанновны и там, под непосредственным надзором императрицы, пеленали, купали, кормили… Императрица преобразилась: в ней неожиданно для окружающих пробудились материнские инстинкты. С нежностью, прежде у неё не замеченной, брала на руки малютку, ходила с ним по комнатам, только к груди не прикладывала, да и то, казалось, это временное состояние – вот-вот из груди самодержицы польется молоко. Младенец был прехорошенький, он радостно улыбался беззубым ротиком, потешно зевал, спал, раздувая кругленькие щечки. Анна Иоанновна любовно смотрела на это чудо – впереди его ожидала такая счастливая жизнь, какая не доставалась ещё на долю никому из смертных: ждал его престол величайшей империи, и она, императрица Анна Иоанновна, сделает всё, чтобы его царствование было счастливым. Один только раз помутилась безоблачная радость царицы, это когда принесли составленный по её приказу гороскоп новорожденного. Придворные астрономы провели свои загадочные расчеты и ужаснулись: светила небесные предсказывали страшный жребий царственному младенцу. Изорвав гороскоп и объявив Эйлера со товарищами проходимцами, шарлатанами и лгунишками, Анна Иоанновна изрекла, что будет у Иоанна долголетие Мафусаила, мудрость Соломона, богатства Крёза, слава Александра Македонского. А раз императрица сказала, значит, так и будет!
Виктория Чучухина теперь ежедневно бывала в комнатах Анны Леопольдовны. От новорожденного принцессу дистанцировали: императрица лучше знает, каким должно быть воспитание будущего императора. Анна Леопольдовна хотела было высказать своё мнение, но не стала – возражать тетушке было бесполезно – и только сетовала на очередную несправедливость судьбы.
– Я понимаю, что родила не обычного ребенка, а наследника трона. Будущий император должен с первых минут жизни пребывать рядом с престолом, и воспитанием его должно заниматься той, чьим преемником он станет. Но ведь он такой маленький, так хочется, дабы он был тут, в моей опочивальне. Виктория посмотрите, удастся ли мне быть рядом с моим ангелом по целым дням?
Виктория Чучухина понимала: ослабевшей после родов принцессе нельзя волноваться.
– Естественно будете. Вы же мать! Целыми сутками будете с сыном неразлучны. Будете сами и кормить, и купать Вашего малютку.
– И как скоро сие произойдет?
– Да через пару месяцев, – не задумываясь, ответила Виктория. А чего тут задумываться – и так понятно, что Анна Иоанновна к младенцу никогда никого не подпустит: ни его родную мать, ни отца.
Анна Леопольдовна горестно вздохнула, и Виктории подумалось, что не вздыхающей принцессу Браунгшйскую она ещё ни разу не наблюдала. Несмотря на румяные щеки и красивую гордую осанку, во всей фигуре принцессы было что-то печальное, даже трагическое. С какими бы словами Анна Леопольдова ни обращалась к Виктории, той всегда хотелось ответить: «Успокойтесь, всё наладится». Хотя, что могло наладиться у женщины, объявившей, что счастье для неё невозможно, поскольку она разлучена графом Линаром, с тем единственным, без которого вся дальнейшая жизнь – печальный путь. В бесчисленных романах, чтению коих было посвящено почти всё время принцессы, лишь такая любовь и описывалась. Некоторым героиням везло, и в конце книги судьба соединяла их с возлюбленным, но большинство так и завершало свою жизнь в верности и одиночестве.
Как-то за вечерним чаем, решив поделиться своими литературными пристрастиями, принцесса призналась:
– Всего более приятно читать те места, где описывается несчастная и пленная принцесса, говорящая с благородною гордостью. И так сладко мнить себя на этом месте.
– Сие Ваша высокая душа себя выказывает, – восторженно подхватил принц Антон Ульрих. Он всегда старался выказать своё уважение к устремлениям супруги.
– Смотрите, Анна Леопольдовна, не накаркайте, – перебила принца Вика, изумленная такими депрессивными мечтами принцессы.
– Виктория, как Вы такое можно говорить!
От волнения Антон Ульрих начинал коверкать русскую грамматику, но Вика подозревала, что это был его способ показать высокий уровень эмоций. Принц Антон вызывал у Виктории смешанное чувство: такой несчастный в тщетном старании понравиться собственной жене и такой же раздражающе нелепый. Интересно, ему Анна Леопольдовна про сильного и прекрасного Линара тоже рассказывает? То, что принц был в курсе этой несчастной любви, сомнения у Вики не вызывало: Анна Леопольдовна всему окружению мозги выклевала своим великим чувством.
Вечером, свернувшись у себя на узкой коечке, Виктория предалась размышлениям о нравах столетия, в которое её занесло. Вуколов вошел в комнату и сел на край кровати.
– Валер, это что за подстава была?!
– Удивляет: неужели не можешь без наездов?
– А то, что я здесь оказалась – не удивляет?
– Ко мне какие претензии?
– А какого фига надо было этот гадский порошок мне подсовывать?!
– А какого фига надо было по чужим сумкам шарить?
– А нечего было её на самом ходу ставить!
– Хватить акать, рассказывай, как живешь.
– А чего тут рассказывать! Фигово живу. Такая хрень вокруг – словами не передать. Каждый день думаю: за что мне это?!
– Нечего было лазить, куда не следует.
– Валер, это ты про сумку?
– И про сумку, и про твои моральные обыски. Ты своими весёлыми мозгами хочешь, чтоб было исключительно по-твоему. А зачем и что с этим делать – это тебе неведомо. Ведь для этого думать надо. Тут голова нужна.
– Ну, так вышло. А ты сюда зачем приехал?
– Я сюда примчался тебя, бестолковая моя, вызволять. Ты ведь только вляпываться можешь, а выбираться – это уже не по твоей части. Вот ты вся в этом. Сначала влезешь в какую-нибудь хрень, а потом все должны тебя спасать.
– Я же не нарочно. А знаешь, как я по тебе скучала!
– Это всё, что ты умеешь.
– А когда ты меня заберешь?
– Это рассчитывается по формуле, иначе попадем черт знает куда, и ерунда не хуже твоей получится.
Вуколов обвел внимательным взглядом каморку Виктории.
– А у тебя здесь ничего, чистенько, но тесновато.
– Стараюсь. А хочешь, давай тут останемся. Здесь продукты экологически чистые, пробок в час пик нет, и час пика нет.
– Ну, ты окончательно свихнулась. Невозможно долго пребывать в жопе: или выбираешься, или привыкаешь и уже не замечаешь, что в жопе сидишь. Хотя для тебе всё равно, где сидеть. Если бы ещё мобильный был, чтобы со своей идиоткой Дашей часами трепаться, ты бы вообще и не заметила, куда тебя занесло.
И тут Виктории стало скучно: ей здесь так плохо, а он опять учит её. Нужно прекращать этот разговор и пойти к Мальцеву: они уговорились сегодня в дворцовой оранжерее заморские пальмы посмотреть.
– Валер, чего ты всегда всем недоволен? Заканчивай нудеть. Меня один человек уже ждет, так я пойду, мне с ним психологически комфортнее.
– Серьезно? Вот собирался тебя отсюда забрать, а теперь не стану. Таким как ты самое место здесь, в восемнадцатом веке.
– Ты, Валера, как всегда, прав: нельзя долго быть в жопе – привыкаешь и не замечаешь, что в жопе сидишь. Вот я понемногу и начала привыкать.
– Не смешно.
– А я и не шутила, – пожала плечами Виктория и проснулась.
Это что же такое было? К ней, пусть во сне, пришел Вуколов, мужчина её жизни, а она не вцепилась в него руками, зубами и остальными хваталками, не повисла на шее, радостно целуя любимое лицо, а собралась с Мальцевым смотреть ботанические новинки восемнадцатого века. Виктория наморщила лоб: с ума она, что ли, сошла? Пусть пока во сне, но если так дальше пойдет, то и наяву чокнуться недолго. «Если ваша жизнь зашла в тупик, не забывайте, что за рулем Вы!» – модная фраза из социальных сетей. Виктория Чучухина села на кровати, встряхнув головой. Что бы ни снилось, но она вернется домой на Автозаводскую, и Вуколов сделает ей предложение!
IХ. Санкт-Петербург, 6 октября 1740 года
Анна Иоанновна решила вмешаться в судьбу Виктории Чучухиной, и сделано это было бесцеремонно и решительно, как, впрочем, и всё, что императрицей делалось. У Анны Иоанновны склад ума был житейский, простой, и она не любила подолгу размышлять над хитросплетениями политических игр, а если кто пробовал ей помешать, того удаляла быстро и безжалостно. Зато полдня могла императрица вспоминать, что сказал ей Густав Бирон, как наступило то наваждение, что бросило их в Митаве друг к другу и сплело крепко-накрепко. «Мужчина моей жизни…» – ох, как верно сказала Виктория, да много эта чудная девка говорит правильного, а сказки такие рассказывает, что век бы слушать… Вот Викторию посватать надобно…
Ещё весной поползли слухи, что царица больна, и хоть за такие разговоры нещадно наказывали, но они множились, и уже иностранные посланники сочувственно спрашивали о здоровье самодержицы. Это не могло не раздражать Анну Иоанновну: она боялась заговоров, политической подлости, но всего более боялась, что Густав Бирон, узнав про её хвори, охладеет к ней, больной и немощной. Шутиха Глашка принесла из города загадочную историю о жуткой погребальной процессии. Якобы в ветреную сентябрьскую ночь, когда дождь лил беспрерывно и Нева норовила выйти из берегов, из-под арки Адмиралтейства длинной вереницей медленно вышли факельщики, озаряя площадь зловещим светом. Многие смельчаки выбежали из домов, чтобы посмотреть, кого это хоронят ночью, но ничего не смогли разглядеть в непроглядной тьме, а приблизиться ближе не получилось, процессия отдалялась по мере приближения к ней, и видели любопытствующие лишь то, как факельщики входили в ворота дворца. Толковали, что погребальная процессия, войдя в одни ворота, прошла через двор и затем вышла в другие ворота на Неву, но никто не мог разузнать, где она скрылась, а также никто не имел возможности осведомиться о том, кого хоронили.
Анна Иоанновна испугалась страшно:
– За мной шли. За мной…
Шутиху Глашу долго били, чтоб соображала дура, что можно самодержице рассказывать, а чего нет. Но царица окончательно впала в уныние.
Недуги усиливались, а к прежним болячкам прибавилась ещё и еженощная бессонница. Время, отведенное для сна, стало мучительным: черные руки тянулись из темноты, дрожащие силуэты отделялись от стен. Анна Иоанновна приказывала зажечь свечи, но свет мешал спать, и вспоминалось то, что хотелось забыть, вставали перед глазами картины, какие видеть жутко было. Даже младенец Иванушка не мог отвлечь от тяжелых мыслей – императрица смотрела на смеющееся дитя, а вспоминала страшное пророчество астролога Эйлера. Надо было срочно придумать что-то, что отвлекло бы, заставило позабыть ночные страхи, боли в боку, кровь в ночном горшке. И Анна Иоанновна всерьез занялась подготовкой помолвки невесть откуда взявшейся девицы Виктории и Мирона Фомича Миклешина. Пьяного безобразия императрица не жаловала, а вот веселое застолье уважала. Конечно, такого феерического гулянья, с постройкой ледяного замка и парадом подданных, какое было устроено прошедшей зимой по случаю шутовской свадьбы Бужениновой и князя Голицына, делать не стали. Однако и из предстоящей помолвки собиралась самодержица устроить забаву, которая должна была празднично расцветить унылость осенних дней.
Помолвка, хотя и не обручение, но серьезный шаг к браку. А к чему этот брак – понять невозможно. Мирон Фомич Миклешин дожил до пятидесяти лет, исполнял при дворе обязанности комнатного истопника, много лет был вдов и ничего плохого в участи вдовца не видел. Но однажды лукавый попутал его подать руку спускавшейся по лестнице большеротой и отвратительно худой, прямо-таки больной сухоткой, на взгляд Мирона Фомича, девице Виктории. Мирон Фомич Миклешин уважал женщин маленьких, пухленьких, румяных, как наливные яблочки. Такой была и его покойная супруга Евдокия Петровна, такая же у него жила теперь в кухарках вдова Матрена Саввична. В жизни бы не помог Виктории спуститься по ступенькам Мирон Фомич Миклешин, если бы не присутствовала при этом государыня. Ей, а не похожей на жердь девице хотел продемонстрировать галантное обхождение господин Миклешин, Но Анна Иоанновна, увидав, как заботливо подает истопник двора руку спускающейся по лестнице сказительнице, подумала: а не поженить ли их? И в тот же день было объявлено о высочайшей милости – любила самодержица устраивать матримониальные дела своих верноподданных. Виктория возмущенно открыла рот: чего-чего, но это… За такого Мирона Фомича идти замуж она не собиралась. Мало того, что этим летом она была лишена нормальных человеческих санузлов, душевых, парикмахерских, кафе и пляжей, так теперь придумали, как и вовсе её жизнь отравить – предлагают ей ежедневно общаться (про то, чтобы спать с ним, речи просто не могло быть) с предпенсионного возраста занудой! Но несколько месяцев пребывания при дворе Анны Иоанновны научили Викторию тому, что здесь не возражают, да и потом, в этом мире, куда неожиданно попала, она просто перестарок, у которого ни кола, ни двора, а так хоть свой угол появится… Вика задалась вопросом: «Был ли истопник у Снежной королевы?», а вслух поблагодарив за высочайшую милость, Виктория Чучухина стала готовиться к новому повороту в судьбе.
Гости приглашены были самые достойные, кого приятно было императрице видеть. Праздничный стол обсуждался во всех подробностях, тщательно подбирались и кушанья, и посуда, и цветы для украшения. Разумеется, и невеста должна была соответствовать этой галантной подготовке. За три месяца пребывания во дворце Виктория начала привыкать к казавшимся ей поначалу полным трешем робронам и понемногу разбираться, чем отличаются венецианские кружева от брюссельских, а пудермантель оказался не жестким оскорблением, а накидкой, надевавшейся при пудрении головы. Корсет уже не давил, как прежде, напротив, Вика нашла его весьма сносной заменой корректирующему белью, обнаружила она, пусть, не удобство, но определенную прелесть и в фижмах, и в атласной обуви. И потому, стараясь не думать о цели мероприятия, Виктория занялась любимым своим делом – выбором наряда, в коем предстояло присутствовать на праздничном ужине, благо высочайшем повелением ей были выделены две камеристки, чтобы Виктория Чучухина соответствовала предстоящему важному событию.
И вот октябрьским сереньким утром, по последней моде четырехсотлетней давности причесанная и одетая, направлялась Виктория пред государевы очи, дабы лично Анна Иоанновна убедилась, что готова её протеже к предстоящей помолвке. Надо сказать, что Виктория была чрезвычайно довольна собой, ощущая себя успешной участницей «Модного приговора». Неделя усилий не прошла даром: из шёлка, лент и кружева было сооружено в рамках жестких требований моды нечто весьма элегантное. Словно перевернутый цветок тюльпана покачивалась на китовом усе юбка из жемчужного атласа, а изящный стан, укутанный в дымку и тафту, так и манил к объятьям. «Мне идет», – решила Виктория, любуясь на своё отражение, а присмотревшись внимательнее, поправила себя: «Не идет, а бежит». Эх, сфоткаться да выложить в Инстаграм – лайков бы собрала…
Осторожно спускалась Виктория Чучухина по узкой винтовой лесенке – мешали фижмы, не давая смотреть под ноги. И уже дошла до последней ступеньки, не оступившись и не поскользнувшись, да тут неожиданно, как черт из табакерки, появился на площадке перед чугунной лесенкой Его светлость красавец князь Роман Матвеевич Соболевский-Слеповран. Подхватил, закружил и на мозаику пола аккуратно поставил. Откуда он взялся у этой боковой лесенки, Виктория подумать не успела, как не успела и вспомнить, что во дворце все за всеми повсюду подглядывают и подслушивают, просто почувствовала такую мужскую силу, что ни вырваться, ни возмутиться.
– О, богиня! Настоящая богиня! – Слеповран не мог оторвать от Виктории восхищенных глаз. – Поехали со мной. Сейчас поехали. Я как тебя давеча на берегу увидел, так и не могу позабыть. Каждую ночь во сне вижу.
– У меня помолвка сегодня, – прервала Виктория жаркий шёпот Слеповрана.
– Да наслышан, можно сказать, приглашен, – Слеповран жестко скривил губы и вновь принялся быстро шептать: – Неужели за этого облезлого старика замуж хочешь? Неужто я хуже?
Ещё что-то говорилось, но Виктория уже не пыталась понимать, только видела глаза, зовущие, манящие, да чувствовала жар ласковых рук. И не думала больше Виктория о помолвке, об Анне Иоанновне, а хотела, чтобы целовал её этот рот, шепчущий нежные слова, чтобы гладили её эти длинные и сильные пальцы.
Потом, как ни старалась, не смогла вспомнить Виктория, каким образом вместо покоев императрицы, куда направлялась она показать праздничный наряд, оказалась в карете Соболевского-Слеповрана. Кадрами забытого кинофильма наплывали эпизоды: стучат копыта лошадей по булыжнику мостовой, бьет о крышу дождь, и шепчет Роман Матвеевич ей на ухо такое, что уже в карете готова она сорвать с себя все эти неудобные одежды, впервые понимая, что значит «страстно желать». В телесериалах Виктория такое видела, в женских романах читала, но что подобное в действительности случается с людьми, а тем более, что она сама может голову потерять, мысли не допускала.
У Слеповрана петербургский дом был обставлен, пожалуй, даже поизысканнее, чем царский дворец. Попав три месяца назад в эту странную передрягу, Виктория все предметы обозначала одним понятием – киношные декорации, но теперь она уже понемногу стала разбираться, где новомодная, заграничной работы мебель, а где дешевая ремесленная поделка. И как ни кружилась голова Виктории от горячего дыхания и страстного шёпота Романа Матвеевича, но не могла она не заметить изобилие фарфора, бронзы, мягких ковров, великолепных гобеленов. «Вот именно так в сказках про принцев на белых конях бывает», – мелькнуло в голове, а потом уже никаких мыслей не было, а началось то, о чем невозможно рассказывать, но так приятно вспоминать.
Мелодичным боем отсчитывали часы в спальне Слеповрана время объятий, поцелуев, то нежных, то страстных ласк… Такого партнера у Вики даже в пережившем сексуальную революцию двадцать первом столетии не бывало! «Может быть, именно ради этой встречи перенесла судьба меня в тридевятое царство?» – подумалось изможденной Виктории: не мог же быть напрасным её полет через время. Если бы Виктория Чучухина прилежнее училась в средней школе, то наверняка процитировала бы пушкинское «Ты в сновиденьях мне являлся», но поскольку классическая поэзия не была её коньком, то она просто объявила:
– Ром, ты такой суперклассный!
Вопросительно выгнулась бровь князя Романа Матвеевича Соболевского-Слеповрана:
– Могу за похвалу посчитать? – а глаза довольно смеются, ведь и без слов понятно, что счастлива им эта невесть откуда взявшаяся Виктория Чучухина.
– Ещё как можешь.
– Ну, а теперь о деле, – вид разомлевший, но голос вдруг стал спокойно-жестким, – ты, душа моя, постоянно и в левом, и в правом крыле дворца отираешься, так вот, будешь мне всё доносить, что заметишь и у Ивановны, и у Леопольдовны.
Слово «доносить» Виктории не понравилось, она игриво потянулась и капризно надула губы:
– Фигассе! Я в доносчицы не хочу.
– А у тебя отказываться резону нет. С помолвки сбежала, при всех самодержицу ослушалась. За это, знаешь, что полагается?
И лишь тут до Виктории Чучухиной дошло, что она реально подставила не только господина Миклешина, но и, жутко произнести, Анну Иоанновну! Вообразить, какой поднялся кипиш во дворце, было до мурашек по коже страшно. Что же теперь будет?
– А если я соглашусь доносить тебе, так во дворце меня, что, сразу обратно пустят? Реально скажут: раз ты шпионишь против нас, то велком – мы тебе всё прощаем.
– Тебя сама Елизавета Петровна за руку приведет. Она умница, умеет с императрицей разговаривать. Объяснит, что, мол, ты не хотела, да я силой увез, рубите голову с негодяя, ну, и дальше так же. Меня, может, в Москву отправят, а может, и просто пожурят. Ивановна амурные похождения уважает. А откажешь в моей просьбе – извини, сама возвращайся. Токмо окромя дыбы тебя никто не ждет.
Виктория Чучухина не любила, да и не умела держать язык за зубами. Она была готова делиться со Слеповраном всем, что происходило во дворце, не видя в этом ничего зазорного, тем более, что и не пыталась разбираться во всех враждующих партиях, беспрерывно плетущих интриги, ругаясь и мирясь. Но когда Викторию загонял в угол, не оставляя права на выбор, человек, который минуту до того клялся в вечной любви, Виктория возмутилась:
– Как это – дыба? Ты же меня увез и под венец звал!
– Куда не позовешь, когда ретивое играет. Ты же дама опытная, небось, и не то в сладкие минуты слышала. И как я звать венчаться тебя мог? Не по твоей роже каравай. Да у меня супруга имеется. В Москве меня княгиня ждет со дня на день.
Соболевский-Слеповран говорил без издевки, равнодушно, и Виктории стало противно, так противно, что захотелось немедленно уйти.
– Вот, жену и вербуй в доносчицы, а я пошла.
– Ступай, вольному – воля. Погуляй, охладись маленько. Через часок, а то и пораньше приползешь, в ногах валяться станешь, на коленях умолять – я добрый, может, и прощу.
Виктория, нарочито громко хлопнув дверью, вышла из спальни, на ходу пытаясь застегнуть пуговицы. «Не по роже каравай… да пошел ты… в ногах валяться, на коленях умолять… козел… пизд@бол, не скучай, смотри футбол…» – бормотала она, спускаясь по лестнице, где несколько часов назад на руках нес её Слеповран. Но когда оказалась на улице, решительности у неё поубавилась. Куда теперь идти, Виктория не представляла. Единственный дом в Петербурге, какой ей был известен, это дом Платона Дмитриевича Паврищева. Но ни как добраться до него она не знала, ни что сказать. Платон Дмитриевич сразу же за шиворот во дворец оттащит – ничем он не поможет Виктории в ситуации, ею же и созданной. Бежать надо из Петербурга, но куда и как? Документов нет, денег нет – ничего у неё нет. «Главное, у тебя нет мозгов», – крутилась в голове любимая фраза Вуколова. Прав был Валера, когда ей это говорил, сто раз прав. Но тут всплыло в памяти: «у заставы дом Жабоедова», и подумалось Виктории, что у смешного Мальцева хоть на время можно будет схорониться.
