Текст книги "Боулинг-79"

Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

* * *

Вечером, после смотра, в студгородке происходило как минимум две пьянки.

Правда, первую столь грубо язык именовать не поворачивался, потому что она имела место в одной из многочисленных репетиционных комнат ДК, и в ней принимали участие члены жюри только что прошедшего конкурса. Готовили для нее – и подавали на стол – повара и буфетчицы расположенной в Доме культуры столовой. Разумеется, пища была гораздо изысканней, чем та, которой тут повседневно потчевали студентов.

Хозяин застолья, директор ДК Олъгерд Олъгердович сумел добыть для трапезы и язычок, и маслинки, и белорыбицу. Он же пригласил за стол и девчонок, со знанием дела отобранных им лично из студий современного, народного и бального танца. Директор совершенно справедливо рассуждал при этом: «Пусть начальство их не е…т, а только поглядит или за коленочку подержится, а все ему радость».

Олъгерд Олъгердыч был большой мастак угадывать самые сокровенные движения души руководства – потому и дослужился, начиная с аккомпаниатора-баяниста, до немалого своего поста.

Несмотря на отдельные шероховатости, смотр-конкурс прошел на высоком идейно-политическом уровне, и теперь можно было заслуженно расслабиться и поговорить в узком кругу о планах, задачах и перспективах. Во главу стола междусобойчика посадили, разумеется, замсекретаря парткома. На место рядом с собой он указал Олъгердычу: значит, и правда смотр-конкурс удался, начальство, в основном и коренном, довольно.

Полились тосты: за родной институт, за таланты студентов, преподавателей и молодых ученых, потом лично за замсекретаря, затем за «хозяина этого дома» Олъгерда Олъгердовича. Водка мешалась с коньяком, хлопали пробки шампанского, стали уже громко смеяться и взвизгивать девушки-танцорки.

Когда сабантуйчик был в разгаре – примерно между седьмым и восьмым тостом, – председатель жюри наконец как бы между делом поинтересовался у Олъгердыча:

– Как тебе выступление электроэнергетиков?

– Вы имеете в виду «Баню»?

– И имею, и введу, – хохотнул поднабравшийся, но никогда не терявший контроля над собой замсекретаря. – Ты выяснил, кто там ее рекомендовал к постановке?

Директор ДК оказался к новому вопросу начальства подготовленным.

– Никто. Чистая самодеятельность. Парень этот, который Маяковского играл, все затеял. Валерий Беклемишев, руководитель агитбригады электроэнергетического факультета.

– А почему его никто не контролировал?

– Секретарь факультетский недосмотрел, Прошкин. – С удовольствием заложил коллегу по идеологической работе директор ДК. – Сценарий даже не прочел. На репетиции ни на одной побывать не удосужился.

– А ты сам, Олъгердыч, – строго спросил председатель жюри, – удосужился?

– Но я-то не отвечаю, – с ноткой обиды молвил директор ДК, – за все, что на факультетах напридумают.

– А должен, Олъгердыч, отвечать. Кстати, а почему, все хотел спросить, у тебя отчество такое странное – Олъ-гердт-ович?

– Нормальное отчество, – обиделся руководитель Дворца культуры. – Даже древнеславянское. И совсем я не Гердтович, а Олъ-герд-о-вич.

– Ладно, – пихнул директора ДК в бок парткомовский начальник, – живи. Но «Баню» эту, учти, народ совсем не воспринял.

– Да я уж понял, – вздохнул О.О. – Промашка вышла. Больше не повторится.

Участь Валеркиного мини-спектакля была решена. Не видать ему больше сцены – никакой: ни большой, ни малой.

– Но ты парня этого, – покачал указательным пальцем председатель, – что ерунду с Маяковским придумал – он ведь сам ее придумал? – используй. Как его там зовут, говоришь?

– Валерий Беклемишев, третий курс электроэнергетического.

– Талантливый парнишка. А талантами мы не имеем права разбрасываться. Надо только их в правильное русло направлять.

Директор ДК жадно впитывал указания начальства.

– Сделаем, – солидно кивнул он.

После этого разговора участь Валерки была на оставшиеся студенческие годы решена.

* * *

Он, естественно, даже не предполагал этого.

В то же самое время, когда происходил руководящий междусобойчик, Валерка вместе с членами агитбригады и музыкантами ВИА праздновали свою премьеру в одной из общежитских комнат. Была приглашена и Лиля.

Студенческий сейшн, естественно, организован был куда как проще, чем происходивший одновременно с ним идеологический междусобойчик. Однако готовились к вечеринке заранее, посему и выпивки, и закуски хватало. На столах и водка имелась, и советское шампанское, и болгарское вино «Гамза». В тарелках лежали крупно, по-мужски, нарезанная докторская колбаса и российский сыр. В качестве основного блюда выступал салат оливье. Актерка, сыгравшая Ундертон (ее звали Оля), приготовила его дома (она была москвичкой) и заботливо привезла в кастрюле в общагу.

Гуляли не у Валерки, а в комнате, где проживали двое из участников ансамбля «Больше, чем ничего», двое Юриев. Народу набилось немало: шестеро агитбригадовцев, четверо музыкантов, плюс Лиля и две девушки, крутившие романы с хозяевами помещения. Итого – тринадцать человек. Но в тесноте – не в обиде. Случалось, и больше народу в общежитские комнатухи влезало, и юбилеи в них справляли, и свадьбы… К столу вплотную придвинули две кровати, на каждую уселось по четыре человека. Еще двое поместились на одном стуле в торце. Во главе стола посадили Валерку, и на том же стуле, бок о бок с ним, села Лиля. Наконец, еще для одного участника вечеринки место отыскалось на широком подоконнике – ему туда передавали выпивку и закуски.

Суета, неизбежно имевшая место перед пьянкой, создавала предощущение праздника. Однако Валерка был мрачен. Он понимал: неважно почему – неудачное ли время выбрано для премьеры, неудачное ли место, – но его «Баня» провалилась. Так же, как при первой постановке в тридцатом году в ленинградском театре Ленсовета… Так же, как пару месяцев спустя – у Мейерхольда… Однако… Он-то, в отличие от Поэта, стреляться не собирался. Надо пережить поражение и идти дальше. В конце концов, он не такой старик, как Маяковский. Ему не 37, а 19. Вся жизнь впереди.

Когда открыли водку и разлили ее по стаканам, рюмкам и чашкам, вдруг со своего места встала Лиля.

Она тихо молвила:

– Товарищи, я хочу сказать…

Через пару мгновений в комнате установилась тишина. Всем было любопытно, что произнесет – да и что собой представляет – девушка Валерки, которую все присутствующие видели первый раз. Сам он оказался немало удивлен и горд смелостью подруги. Оля-Ундертон, стратегически занявшая место на кровати между двумя парнями, смотрела на Лилю с особенным, ревнивым интересом. Все прочие взоры также обратились на девушку.

– Я хочу поднять этот тост за Валеру, – тихо, но звучно молвила Лиля. – Я впервые видела его на сцене. Я впервые видела то, что он делает. Я присутствовала на постановке, которую придумал он…

– Это сценическая композиция агитбригады, – поспешно открестился юноша.

– Нет, его! Его! – закричали все.

– Это он все придумал!

– Его сценарий, его постановка.

– И музыка, и все.

– Так вот, – слегка усилив голос, чтобы преодолеть возникший шум, продолжила Лилия, – то, что я видела, очень талантливо. Вы все ужасно талантливы, ребята… – она сделала паузу и поспешно добавила, словно только что заметив в комнате Олю: —…и девушки. Я вами всеми восхищаюсь. Но особенно я восхищаюсь Валерой. Он подлинный талант. Перед ним – великое будущее. За тебя, Валерка.

И Лиля лихо опрокинула стопку, а потом наклонилась к нему и поцеловала прямо в губы.

Он был ошарашен. Смущен. Он не ожидал ничего подобного. Публика загудела.

– За тебя, Валера!

– Твое здоровье!

– Не бери в голову, все уладится!

– Ты крупный советский артист! И крупный режиссер!

Все потянулись со своей водкой к стакану юноши, и он чокался с коллегами и растроганно говорил:

– Спасибо вам, ребята! Большое спасибо!..

Итак, одним ударом, одним тостом Лиля сразу побила три цели: и несчастного Валерку поддержала, и всем (особенно этой Ундертонихе) продемонстрировала, сколь близки ее с ним отношения, и перед Валеркиной компанией в самом выгодном свете себя представила.

После этого замечательного тоста девушка стала среди театрально-музыкальной братии практически своей. И их руководитель очевидно повеселел. И все разговоры о сегодняшнем провале стали пресекаться на корню.

Началось рядовое студенческое веселье. Впрочем, не совсем рядовое – потому как вокруг были артисты и музыканты. Поэтому одни отчаянно тянули одеяло на себя, шутя и рассказывая анекдоты. Вторые принялись петь. Возникла гитара. Ребята затянули свою коронку: «…В форт плыл плот…»

Лиля подпевала. У нее оказался звучный, сочный голос.

Валерка, не скрываясь, обнимал ее. Ее прекрасное лицо маячило рядом.

Он предчувствовал, что будет дальше, и от предвкушения сладко замирало сердце.

На эту парочку поглядывала Оля-Ундертон, изо всех сил старавшаяся выглядеть веселой. Она понимала, что проиграла. Пока проиграла: «Какая ж я дура!.. Салатик готовила… Надо сваливать отсюда, и поскорее, не терзать свое сердце…»

Когда народ вышел на лестницу на перекур, она по-английски, не прощаясь, исчезла. Честно признаться, Валерка даже не заметил, как она ушла.

Воспользовавшись общим разбродом, он сгонял вниз, в свою сто девятую. Володька был там, и Валера попросил его перекантоваться грядущую ночку где-нибудь в другом месте. Тот ни слова не говоря стал собираться: надо, значит, надо. Друг просит – это святое.

…А не было и двенадцати, не угасла еще вечеринка, когда в сто девятую комнату пришли Валерка с Лилей. Оба были пьяноваты, веселы, поэтому все, что случилось дальше, произошло как бы само собой, легко и радостно.

У Валерки раньше были женщины. И, бывало, он влюблялся.

Однако никогда его влюбленность не приводила к сексу. А физическая близость не означала любви. И вот теперь и любовь, и влечение, и секс слились воедино. Такое с ним случилось впервые. И это было так прекрасно, как никогда…

Как никогда в жизни, никогда в жизни, никогда в жизни…

Они не спали всю ночь, и он даже сбился со счета, сколько раз он атаковал ее, да и не нужно ему теперь было ничего считать. А в перерывах между любовью они разговаривали и, как казалось ему, понимали друг друга с полуслова…

Она ушла на рассвете и запретила ему идти ее провожать. И Валерка погрузился в такой глубокий и сладкий сон, как не спал, наверно, с самого детства.

Да, в эти предмайские дни семьдесят девятого года, несмотря на провал «Бани», не было, пожалуй, в Москве человека счастливей, чем он…

* * *

В те же самые апрельские дни Володю, Валеркиного соседа, волновали совсем другие заботы. Если формулировать в лексике того времени, то можно назвать их «организационно-политическими». Немудрено – ведь Володьку назначили комиссаром студенческого строительного отряда «Дрезден-79».

Стройотряды занимали в ту пору изрядную часть жизни молодых людей. Студенты выполняли тогда черную работу, что выполняют нынче таджики и молдаване: клали асфальт и озеленяли скверы; рыли, строили, мели, убирали и собирали, рушили старье и возводили новое жилье. Ранним летом и ранней осенью, когда бойцы отправлялись к местам дислокации и возвращались в Белокаменную, столица пестрела куртками цвета хаки с разноцветными значками и нашивками: «Абакан-74», «Удмуртия-75», «Мордовия-76». Куртки носили даже с гордостью: сразу видно, идет настоящий мэн, а не какой-нибудь хлюпик – может и коровник построить, и асфальт положить.

На одном только электротехническом факультете МЭТИ действовало четыре стройотряда: первый – в Хакасии, второй – неподалеку от Астрахани, затем – в столице, городе-герое Москве, и, наконец, самый труднодоступный, но и самый желанный – в восточногерманском городе Дрездене.

Володька в ту пору не задумывался: за каким лешим советские студенты едут за тридевять земель, в центр Европы, рыть траншеи. Какая в том надобность и экономическая целесообразность?.. А когда б вдруг задумался, готовый ответ сам собой вспыхнул бы в его мозгу: «Социалистический интернационализм, укрепление советско-немецкой дружбы». Ведь студенты из Дрезденского технического университета каждый год приезжали в столицу нашей Родины: устанавливали бортовые камни и клали асфальт.

Совершенно понятно, что, как нельзя было в ту пору обычному человеку получить заграничный паспорт и выехать по своему желанию из страны, так и рядовой студиоз не мог просто взять и записаться в состав дрезденского стройотряда. Право копать канавы в братской ГДР (и получать зарплату в социалистической инвалюте – марках) еще надо было заслужить. На двадцать пять мест в отряде хватало охотников. Потому и отбирали их придирчиво, словно в космонавты.

Во-первых, в Дрезден брали студентов не младше третьего курса. Во-вторых, они должны быть закалены стройотрядами в отдаленных местах страны – и зарекомендовать себя не сачками, а упорными тружениками. Ну, и учеба только на «хорошо» и «отлично», а также отсутствие комсомольских и административных взысканий подразумевались сами собой… А кроме того, буквально каждому бойцу заграничного стройотряда надлежало обладать хотя бы одним талантом: спортивным, кулинарным, актерским, музыкальным – а лучше двумя или тремя, вместе взятыми.

Спортивные таланты требовались для того, чтобы на равных участвовать (и, желательно, побеждать) на дрезденских спартакиадах. Актерские и музыкальные – дабы на уровне выглядеть на всевозможных смотрах художественной самодеятельности (они ведь проводились не только в нашей стране, но и в далеком, социалистическом Дрездене)… А способности к кулинарии нужны были для того, чтобы готовить двадцати пяти бойцам отряда завтраки и ужины. Не тратить же на питание драгоценные марки. Запасы консервов, колбас, крупы и макарон везли с собой с родины.

Знание немецкого, как и английского, приветствовалось, однако решающим при отборе не являлось – считалось, что представители социалистического лагеря сами должны изъясняться на русском. А не умеют – им же хуже.

Возможно, существовали и другие критерии отбора, – которые устанавливали во всемогущей организации с кратким именем КГБ. Однако о них даже комиссару отряда – Володьке – знать было не дано.

В дрезденский стройотряд десантировались и люди откуда-то с других факультетов (и даже вузов) – и никто, включая Володьку, не знал, почему брали именно их. То ли они были блатняками, то ли стукачами – либо и то, и другое, вместе взятое.

Не надо думать, что сам Владимир попал в заграничный стройотряд, да еще на должность комиссара, прямой наводкой, с бухты-барахты. До того ему пришлось поработать простым бойцом в Хакасии. После отправиться в московский стройотряд – уже комиссаром линейного отряда. А затем в той же Хакасии послужить комиссаром всего отряда. И вот наконец плавная стройотрядная карьера юноши достигла своего пика.

Разумеется, Володька одним из первых записал в «Дрезден» своего друга и соседа Валерку. Его кандидатура не вызывала на первых порах никаких сомнений. Комсомолец, учится без троек. К тому же – артист, агитбригадовец. Будет за рубежами выступления самодеятельности организовывать.

К апрелю отряд сформировали полностью. Познакомились друг с другом на нескольких собраниях и даже дважды вместе на субботники выходили. Теперь оставалось пройти собеседование в партийных и комсомольских организациях факультета и института.

На первом же этапе, на факультетском комсомольском бюро, отсеяли спортсмена Павла Шаркова. Его брали, чтобы он организовал на месте футбольную, баскетбольную и волейбольную сборную, а также команду по легкой атлетике, которым надлежало побеждать в дрезденских спартакиадах. Однако на вопрос секретаря бюро, зачем он отправляется за границу, Шарков брякнул: «Шмоток накупить».

И, хотя ровно той же была главная цель всех прочих бойцов, и члены бюро о том прекрасно знали, откровенность стоила Шаркову отчисления из «Дрездена». И сколько ни разорялся потом он по курилкам и коридорам, что просто пошутил, – Володьке, для начала, попало за него по первое число, а к тому же срочно пришлось искать спортсмену замену.

Следующее собеседование, на факультетском партийном бюро, прошли без потерь. Даже безалаберный артист Валерка, плюясь, выучил основные вехи истории Германской Демократической Республики и ответил на вопрос, когда день рождения первого секретаря СЕПГ[5]5
  СЕПГ – Социалистическая единая партия Германии. Правящая партия в ГДР.


[Закрыть] Эрика Хонеккера.

Затем, спустя неделю, отправились на новое испытание: собеседование в институтском КМО[6]6
  КМО – Комитет молодежных организаций.


[Закрыть]. Расселись за длинным столом по чинам, и секретарь по очереди задавал вопросы каждому.

Валерке достался с подвохом:

– А как вы собираетесь потратить заработанные в ГДР деньги?

Тот, ни на минуту не задумавшись, ответил:

– Накуплю себе разных… – и сделал знаменитый «люфтик», актер все-таки. Во время напряженной паузы секретарь начал хмуриться, а командир отряда чуть не поседел.

А Валерка, хитровато улыбаясь, закончил:

– … разных книг на русском языке. Говорят, в магазинах советской книги в ГДР большой выбор.

Явственно раздался облегченный вздох командира. Ответ оказался вполне идеологически выдержанным. Секретарь КМО разулыбался, оценив хохму.

Ритуальные мероприятия-собеседования происходили как раз в то время, когда Валерка начал встречаться с Лилей. Стало быть, у него, помимо впервые настигнувшей его любви, имелась еще одна радость: предвкушение загранпоездки – естественно, первой в его жизни.

А Володя занимался своими заботами. Комиссар в стройотряде – лицо по счету второе. На первом – командире, лежала ответственность за все. Главное – за политику. Чтоб ни один боец отряда не сбежал, не дай бог, куда-нибудь в ФРГ, не напился и не болтал, что думает. То есть не уронил достоинства советского человека.

Комиссар (то есть Володька) отвечал за все остальное: культурную программу и провиант, подарки для принимающей стороны и подготовку спортсменов, а также за сплоченность, работоспособность и улыбки на лицах.

Как раз в апреле Владимир задумал одну комбинацию, которая должна была помочь ему в дрезденской жизни. А еще – в случае удачи – сильно порадовать Валерку.

Дело заключалось в следующем.

Каждому строительному отряду, выезжавшему из столицы нашей Родины куда бы то ни было, обязательно придавался врач.

Врачами в стройотрядах работали обычно медики-старшекурсники из Первого, Второго и даже Третьего меда.

В Хакасии, Астрахани или в Москве врач при отряде был, в общем-то, нужен: он следил за санитарным состоянием в пищеблоке и отхожих местах, оказывал первую помощь при травмах и ушибах, пользовал бойцов таблетками от головы и живота.

Однако медицинская должность в ССО[7]7
  ССО – студенческие строительные отряды.


[Закрыть] являлась, конечно же, синекурой. Студенческие эскулапы вечно ходили опухшими от сна и тайного пьянства.

А уж в европейской, цивилизованной стране свой Гиппократ был, на взгляд Вовки, излишней роскошью. Что ему, спрашивается, делать в ГДР, где уровень медицины, говорят, даже превысил советский?

Однако не Володей правило заведено – не ему его и отменять. Но в случае «Дрездена-79» беда заключалась в том, что на должность эскулапа прислали из Первого меда – не иначе, чей-то родственничек! – до крайности противного парнишку. Он был важный, нескладно длинноногий и длиннорукий, с противным голосом. Звали его Эдиком.

Володька прокачал его в разговоре – медик при тесном контакте показался ему еще неприятней, чем с первого взгляда. Надменный, неразговорчивый, брюзгливый.

Володька между делом сказал Эдику после одного из собраний:

– Ну, ты же понимаешь, врачу в Дрездене обычно делать нечего – поэтому будешь работать как все.

Тот прямо взвился, аж подпрыгнул.

– Я?! Работать?! Я – врач! Будущий хирург!

– Все врачи в Дрездене работают, – миролюбиво заметил Володя. Но потом не смог удержаться от сарказма: – И будущие хирурги, и будущие дерьматологи.

– Работать? – скривил тонкие губы Эдик. – Ты что, хочешь сказать, что я буду махать кайлом?

– Не кайлом, а лопатой.

– Извини, старичок, повторяю еще раз: я – врач.

– Но ты же собираешься получать деньги наравне со всеми, – попытался призвать к гражданской сознательности Эдика Володька. – Разве это справедливо, если все будут работать, а ты – нет?

– Персидские визири платили своим врачам не тогда, когда болели, а когда были здоровы, – отрезал будущий Гиппократ. – И правильно делали.

Володя не нашелся, что ответить. Взаимопонимания, ни полного, ни частичного, высоким договаривающимся сторонам достичь не удалось.

При случае Володя поделился своей неприязнью к врачу с командиром отряда. Говорил в очень осторожных выражениях (а вдруг медик на самом деле является креатурой начальника?).

Командир выразительно развел руками и не менее выразительно пожал плечами:

– Что я могу сделать?!

– Н-да, – словно про себя пробормотал Володька, – лучше никакого врача, чем такой…

– Да нет, – буркнул командир, – лучше нормальный врач, чем такой…

Володя счел разговор с командиром неофициальной санкцией действовать.

И как раз после того как закончилось собеседование в институтском КМО и бойцы гужевались в коридоре и курилке, он подошел к Эдику. В дружеской манере обнял за плечи. Молвил:

– Есть идея: познакомиться поближе. Все-таки нам с тобой шесть недель вместе работать.

– Какие будут предложения? – высокомерно отозвался эскулап.

– А сходим вместе пивка дербалызнем.

– Когда?

– Прямо сейчас. Я угощаю.

Медик пожал плечами:

– Пошли.

Володя отвел юного Гиппократа в близлежащий пивбар на Солдатской улице – в просторечии «на Солдатку».

По дороге говорили о хоккее.

Когда пришли в заведение, Эдик брезгливо осмотрел залитые пивом столы, за которыми в дымовой завесе принимали дозы легкого алкоголя студенты, бичи, работяги, интеллигенты.

«Можно подумать, – зло промелькнуло у Володьки, – он пиво пьет только в баре „Жигули“ на Калининском».

От халявного пива, да с блюдом креветок, начинающий лекарь, однако, не отказался – только тщательно протер кромку своей кружки носовым платком.

– Ну, будем, – чокнулся с ним Володька и залпом, секунд за десять, влил в себя пол-литра пива.

Вообще-то его личный рекорд составлял восемь секунд – но и десять впечатляло.

Эскулап был задет такой скоростью поглощения напитка, хотя вида не подал. Пример оказался заразительным.

Эдик невольно стал гнаться за комиссаром и довольно быстро одолел первую кружку. Глазки его поплыли.

«А он совсем не мастак пить», – с удовлетворением подумал Володька.

Умение пить считалось тогда одним из важнейших качеств мужчины. Оно требовалось и для уважения окружающих, и для самоуважения, и для успешной советской карьеры. Эдик испытания пивом, даром, что весьма разбавленным, кажется, не выдерживал. Надежды Володьки оправдывались.

Вторым определяющим фактором его плана было то, что здесь, на Солдатке, толклось много студентов, а его самого на факультете и в институте многие уже знали.

Вот и сейчас, не успели они с Эдиком выпить по второй, к их столику подошло трое общежитских полубичей – они уже четвертый год балансировали на грани отчисления и проводили время в загулах разной степени длительности. Все звали их по кличкам: Бонифаций, Феликс и Константа, – а какие были их настоящие имена, пипл уже даже и позабыл.

– Привет, Володька! – заорали они и стали обниматься.

Причина их горячей любви к Володьке, с которым они были лишь шапочно знакомы, оказалась простой, как креветка. Троица собиралась сесть, как это тогда называлось, приятелю на хвост. Полудеклассированные элементы не догадывались, что их появление сейчас очень на руку Володе, а уж деньги, чтобы заплатить за них, у него после находки кошелька в «Зарядье» водились.

Он познакомил студентов-люмпенов с Эдиком, а потом молвил:

– У нас с Эдуардом сегодня праздник. Нас в Дрезден взяли. Поэтому я угощаю.

– Давай-давай! – радостно заорала троица пивных братьев.

– Да по одной кружке не носи, бери сразу по три на рыло!

– Чтоб два раза не бегать.

– Пятнадцать сможешь донести?

– Хочешь, я тебе помогу, а то не дотаранишь?

Володька вместе с Бонифацием, вызвавшимся помочь, сходил к разливальщице (то была еще одна яркая представительница племени советских теток – с золотыми зубами, ушами и пальцами). Через пару минут на столе уже громоздилась куча кружек пива – плюс огромное, на два кило, блюдо вареных креветок.

А дальше заклубился дым коромыслом. Бонифаций принялся декламировать стихи Есенина, Константа завис над кроссвордом, Феликс, узнав, что Эдик студент медицинского, стал описывать ему симптомы своей загадочной болезни – с демонстрацией болевых точек прямо на теле, с расстегиванием куртки и задиранием рубашки.

А Володя с удовольствием наблюдал, как с каждым новым глотком бледнеет и пьянеет его эскулап.

Когда же от пятнадцати кружек осталось пять, Володька вместе с Бонифацием – неформальным лидером бичей – отошел отлить.

– Чего-то твой дружбан уже захорошел, – глубокомысленно заметил Бонифаций, отряхиваясь.

– Да, слабоват оказался. Волнуюсь я за него. Домой может не доехать.

– Возьми его к себе в общагу.

– Да не могу я сейчас с ним возиться! Дела у меня.

– Дела сердечные? – лапидарно спросил Бонифаций.

– Ну.

– Нельзя откладывать, – важно кивнул юный пьянчуга.

– Слушай, может, заберете чувака с собой в общагу?

– А на что он нам?

– А он вам водки купит.

– Да он сейчас до магазина не дойдет.

– А вы сами сходите.

И Володька протянул Бонифацию красный червонец.

Для того десятка была огромной суммой – примерно как для Володи с Валерой кошелек в «Зарядье». Студент важно кивнул:

– Угостим твоего дружбана. И спатеньки его уложим.

– Только не бросайте его.

– Такие слова мог бы мне и не говорить.

Троица и вправду отличалась гипертрофированной заботой о вышедших из строя товарищах. Друзей они никогда на поле боя не бросали – доставляли в общагу, даже когда собутыльник не открывал уже глаза и не шевелил ногами. Но, может, к новому человеку они окажутся не столь внимательны…

Быстренько распрощавшись с Эдиком, Володя отвалил из пивной.

Итак, пьянчужки доставят лекаря в общагу. А там… Вовка, не скроем, подумывал: а не сообщить ли ему в оперотряд о пьянке? Но от идеи отказался. Во-первых, это означало подставлять своих, а Бонифаций со товарищи были, в общем, своими, да притом и безобидными ребятами. Во-вторых, неизвестно, в какой конкретно комнате осядут бичи. В-третьих, Володьке претила сама мысль о стукачестве.

В итоге он решил пустить дело на самотек. Или, как писали в дореволюционных романах, положиться на волю божью.

Сам же он предпочел удалиться с места возможных событий и в одиночестве отправился на Котельническую, в кинотеатр «Иллюзион» – там как раз шел американский довоенный, черно-белый фильм «Кинг-Конг».

Вечером комиссар приехал в общагу поздно и лег спать.

А уже назавтра выяснилось, что его план дал блестящий результат. Эдик и впрямь оказался с гнильцой. И сам эту гнильцу вывалил на всеобщее обозрение.

Троица алканавтов аккуратно доставила лекаря в общагу. По пути закупили портвейну.

В общежитии пьянка продолжалась. И в какой-то момент эскулап скрылся из глаз.

Бонифаций его отсутствие заметил и, верный товарищескому долгу, спустя четверть часа отправился его искать. В коридоре он стал свидетелем следующих событий, но не успел им помешать.

Медик вдруг сорвал мирно висевший на стене огнетушитель, ловко перевернул его – и начал поливать стены.

Сбежался народ. Кое-кому из собравшихся тоже досталась порция пены.

Пустой огнетушитель Эдуард выбросил в пролет лестницы.

С большим трудом Бонифацию, Феликсу и Константе удалось утихомирить юного пожарного, отвести в комнату и уложить спать.

А уже на следующий день телега с красочным описанием буйств молодого медика полетела в его институт.

Его исключение из заграничного отряда МЭТИ было предрешено.

Спустя неделю, правда, отчислили из вуза и хозяина комнаты, где творилась пьянка, – Бонифация. Но он, во-первых, и без того висел на волоске. А потом, утешал себя Володька, недаром сказано (советским вождем, между прочим): «Лес рубят – щепки летят».

В итоге в стройотряде «Дрезден-79» образовалась вакансия врача.

Ее потребовалось срочно заполнить, пока кандидатуры бойцов еще не утвердил институтский партком.

По этому поводу командир и комиссар восточногерманского стройотряда срочно встретились в курилке близь той кафедры, где вожак вот уже в течение пяти лет являлся аспирантом.

– Есть у меня на примете одна кандидатура, – сказал Володька, затягиваясь дефицитной «Явой». – Хорошая девчонка. Второй мед, четвертый курс. Некапризная и готовит хорошо.

– Твоя, что ль, чувиха?

– Не, соседа моего по комнате, Валерки. Он тоже едет.

– Похвальная забота о друге, – хмыкнул командир. – Как зовут герлу? – Командир, чтобы показать, что он страшно близок к студенчеству, время от времени, к месту и не к месту, употреблял молодежный жаргон.

– Лилия Велемирская.

– Лилия? – скривился командир. – Велемирская? А как у нее с пятым пунктом?

– Все чисто, я специально узнавал.

– Ну, давай тащи документы на свою девчонку. Копаться да выбирать у нас времени нет.

…Вот так друг и сосед по комнате получил от Володьки роскошнейший подарок. Теперь Валерка не просто ехал за границу. Он отправлялся за рубеж с любимой.

Молодой артист даже думать боялся – однако все равно само собой мечталось… Вот они идут с Лилькой по готической улице… Заходят в кабачок, и кельнер притаскивает им по бокалу запотевшего настоящего немецкого пива… Посещают универмаг, где видимо-невидимо товаров, и он выбирает и дарит своей девушке красивое платье – а, может, даже купальник…

Документы на Лильку, вместе с прочими, были поданы в партком.

Наступили первомайские праздники.

Обычно иногородние студенты разъезжались на эти несколько дней по домам. Финансы позволяли. К примеру, билет до Горького, с пятидесятипроцентной студенческой льготой, стоил пять с полтиной – чуть дороже бутылки водки и гораздо дешевле коньяка.

Но на тот Первомай Валерка домой не поехал.

Не хотелось ни на один день расставаться с Лилей.

Пришлось вызвать на переговоры маму. Наврать, что образовался хвост по промышленной электронике, и надо срочно сдать три контроши. Мама поахала, погрустила, рассказала, каких пирогов собиралась напечь – но что она могла поделать?

А Валерка вместе с Лилей, а также несколькими друзьями из агитбригады, и друзьями этих друзей, отправились в поход по Подмосковью.

Оля-Ундертон, кстати, сначала тоже собиралась, а потом от путешествия отказалась – сослалась на домашние хлопоты: «Предки картошку заставляют сажать».

Оставшийся народ решил сплавляться на байдарках по Пахре. В компании имелась пара завзятых походников, у которых и байды, и палатки, и опыт наличествовали.

Валерке с Лилей оставалось лишь разыскать в столичных пунктах проката и абонировать по рюкзаку и спальнику, да провизией запастись. Лилька – вот молодец! – достала где-то не только настоящей тушенки, но и – о чудо! – палку сырокопченой колбасы.