Текст книги "Сердце бога"

Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Но ведь я же просила тебя: не трогай!

– Прости, я не знал, что так все обернется.

– Ты сволочь, Миша! Ты загубил мне жизнь!

– Хочешь, я устрою тебя в «Молодежные вести»? У меня в отделе как раз вакансия корра свободна.

– А потом опять подставишь? Нет! С тобой работать я не хочу!

– А с кем хочешь? Давай я поговорю в других изданиях. У меня большие связи, ты знаешь.

– Нет! От тебя я ничего не хочу! Ты гад и предатель! Убирайся! Не желаю тебя видеть!

Он ушел с виноватым видом – но я знала, что он совсем не чувствует себя согрешившим. Ради блестящего материала, я знала, он готов на все.

Неделю я еще оставалась в Москве, улаживала свои дела – и все-таки ждала, что он позвонит, снова извинится, опять что-нибудь предложит в смысле трудоустройства… Но он не позвонил. И я тоже снова набирать его номер не стала.

Так и уехала. Так и не видела его больше ни разу. Наверно, это было глупо. А может, и нет. Зато ты обрела наконец маму, непутевую, заблудшую, но все-таки мамочку рядом.

…Я потом тщательно следила за творчеством Бровкина. Все его статьи прочитывала. А затем, когда появился Интернет, еще раз проверила – нет, ничего Миша про смерть моей мамы так и не написал. Не знаю, сам испугался или ему заткнули рот. Больше того, в середине девяностых он выпустил свои мемуары, я их купила и внимательно просмотрела. Никаких следов этой темы не оказалось и там. А в девяносто девятом году бедненький Миша умер. Я так и не видела его больше ни разу.

Наши дни
Москва
Агент Сапфир

Мы с американкой Лаурой – Ларой часто разговариваем о космосе. Не думаю, что потому, что тема интересует ее хозяев из конторы. Все, что им было действительно нужно, они узнали от меня и безо всяких разговоров – из подробнейших опросников, что передавали мне другие связники, предшественники Лауры (и последователи Марии).

История космонавтики, похоже, волнует девушку сама по себе – и я, насколько могу (и насколько позволяет мой английский), удовлетворяю ее любопытство.

– Скажи, почему, – спрашивает она меня, – российские космонавты гибли только при посадке? Почему они не терпели катастрофы при взлете – как наш «Челленджер» в 1986 году?

– Королев сделал надежную ракету, – пытаюсь отшутиться я. – Самую надежную в мире. До сих пор летает.

– Может, дело в другом? – Лара смотрит на меня как прокурор.

– В чем?

– В Советском Союзе не извещали о предстоящих ракетных запусках. О них никто не знал. Однако о состоявшихся пусках уведомляли. Поэтому, когда космический аппарат садился, деваться было некуда, приходилось рапортовать о неполадках. Так что делаем вывод: когда ваши космонавты гибли на старте, они умирали втайне. О них никто не знал.

– Старая песня! – усмехаюсь я. – Об этом желтая пресса (ваша, буржуазная, в СССР не было никакой желтой прессы) стала писать еще в конце пятидесятых. И знаешь что? Ни одного факта не подтвердилось. Ни единого! Даю тебе гарантию сто процентов. Нет никаких сведений о том, что в Союзе летали какие-то астронавты, кроме тех, о которых было объявлено.

– А Бондаренко? – наносит она удар.

– О, Лара, – вздыхаю я, – ты знаешь о Бондаренко. Ты хорошо подготовилась.

– О нем никто не знал, до тех пор пока у вас не началась пе-ре-строй-ка, – это слово она произносит по-русски, – и ваш журналист Го-ло-ва-нов не обнародовал о нем информацию. Но это случилось в конце восьмидесятых. А Бондаренко погиб в шестидесятом.

– В шестьдесят первом, – поправляю я. – В марте шестьдесят первого года. Кстати, в доме, куда заселили первых космонавтов – в районе платформы Чкаловская, Валентин Бондаренко жил на последнем, пятом этаже. Обычная, кстати, была хрущоба. – Лара кивает. Она знает это русское слово. – Перед тренировкой он сбегал со своего этажа и звонил во все квартиры подряд, подгонял товарищей. Поэтому ему дали прозвище Звоночек – не знаю, как перевести, маленький колокол, что ли? Так вот, старший лейтенант Валентин Звоночек Бондаренко проходил тренировку в сурдокамере. Камера была наполнена практически чистым кислородом. Он брал сам у себя анализ крови, отбросил ватку, она упала на спираль электроплитки. И воздух в камере запылал. Кислород хорошо горит, я думаю, ты знаешь. Примерно так, из-за пожара в атмосфере из чистого кислорода, погибли трое ваших астронавтов – в шестьдесят седьмом году, если я не ошибаюсь.

– Не переводи стрелки, – хмурится она. – Ты точно знаешь, что все именно так и было? Не много ли деталей? Не слишком ли хорошо проработана легенда? Электроплитка, анализ крови, ватка, смоченная спиртом? Может, все было не так? И Бондаренко на самом деле сидел на вершине ракеты? И она взорвалась? Дело было как раз меньше чем за месяц до полета Гагарина. Может, первым в космос собирались послать Валентина? Да не получилось? Запуск, как все у вас, засекретили. А потом придумали байку про сурдокамеру для отвода глаз.

– Исключено, – отрезаю я. – В те дни, в марте шестьдесят первого, не было никаких запусков. Это и вы, штатовцы, могли знать, несмотря на всю нашу секретность. Над Байконуром ваши самолеты-шпионы вовсю шныряли. А в шестьдесят первом – и ваши спутники.

– А кто говорит, что несчастный Бондаренко погиб именно в марте шестьдесят первого? – наносит она новый удар. – Про март шестьдесят первого придумали позже, чтобы замести следы. А он взорвался вместе с ракетой, например – дай вспомнить – в октябре шестидесятого. Тогда на вашем полигоне Байконур была страшнейшая ракетная авария – о которой тоже стало известно только четверть века спустя, во время пере-строй-ка.

– Ты имеешь в виду катастрофу с ракетой Р-16? – вопрошаю я. – Когда погиб маршал Неделин?

– Именно.

– И в ней, по-твоему, находился Бондаренко?

– Да.

– Какая чушь! – убежденно восклицаю я.

– Почему? – невозмутимо спрашивает Лара.

– Да по многим причинам! Хотя бы потому, что взорвавшаяся ракета принадлежала совершенно другому КБ, находившемуся в Днепропетровске. Они конкурировали с Королевым, и он никогда не дал бы своего космонавта, чтобы его использовали в чужой ракете! Это исключено!

– Но ведь не Королев был тогда самым главным в вашей стране, – хладнокровно парирует она. – И не ему подчинялись ракеты, корабли и космонавты. Они подчинялись мистеру Хрущеву. А ты сам говорил мне, что он был са-мо-дур, то есть вздорный человек. Вот он и придумал (или его убедили), что надо лететь в космос прямо тогда. И попытались послать Бондаренко. Однако, увы, ничего не вышло.

– Нет, Лара! Хрущев хотя и самодур – но не такой, чтобы хладнокровно жертвовать советскими людьми!

– Еще какой такой! Как все ваши руководители – цари, генеральные секретари и президенты – от Ивана Грозного до Сталина и наших дней. Их ничто и никогда, до сегодняшних дней, не ограничивает – ни конгресс, ни свободные выборы, ни пресса. Поэтому они творят что хотят. Захотел Хрущев разогнать мирную демонстрацию в Новочеркасске – и расстрелял, и погибли обычные простые советские люди.

– Все это демагогия, Лара. И бесплодные фантазии. Никаких доказательств у тебя нет – и быть не может. Так, как ты говоришь, просто не могло быть. У ракеты Р-16 тогда первый пуск был. Ты понимаешь, первый! И пусть Хрущев самодур, но ни один главный конструктор (а Р-16 делал Янгель, замечательный, умнейший, совестливый человек) не посадит на неотработанную ракету космонавта. Знаешь, как Королев говорил? До того момента, как полетит человек, должно состояться два полностью успешных беспилотных полета по намеченной программе. Так и произошло, когда полетел Гагарин. А все остальное – беспочвенные выдумки.

– Хорошо же советская пропаганда промыла тебе мозги, – смеется Лаура.

– А тебе – американская! – фыркаю я. И она переводит разговор на другую тему.

Город М.
Виктория Спесивцева

Я должна узнать, кто в действительности погубил в пятьдесят девятом году мою бабушку. Эта мысль завладела мной и сделалась родом психоза. Навязчивой идеей, да. Почему? Я вообще не люблю несправедливость. А в том, что касается моей семьи, – втройне. И мне жалко маму, которая всю жизнь прожила сиротой. Ладно, пусть она обошлась без отца. Без бати проще. Меня тоже папаша вниманием не баловал. Но она ведь и без мамочки, бедненькая, прожила.

И еще я свою бабушку жалела – что за кошмар уйти из жизни по чьей-то злой воле в двадцать пять лет! И невозможно наказать преступника, отомстить ему! А я почему-то чувствовала: убийца жив, и он на свободе, и я могу найти его. Для начала – найти. А там разберемся.

И, конечно, я должна была поменять перед грядущей свадьбой карму своей собственной, чересчур «женской», семьи. Исходя из трех столь значимых причин, я взялась за расследование. В отличие от моей прабабки Елизаветы и матери Валентины (думала я) мне ничего не грозило. Сейчас не советские времена. Однажды я прочитала, что социалистическое государство существовало по законам крупной корпорации. Ну, очень крупной. Размером с государство. И у нее, корпорации под названием СССР, был свой совет директоров (Политбюро, или как там это называлось), собственная служба безопасности (армия, милиция и КГБ), корпоративная пресса (все без исключения газеты и журналы, радио и ТВ) и кодекс поведения. И все жители СССР, словно оловянные солдатики, были, по сути, служащими в одной конторе. И все, что они ни делали, подчиняли корпоративным правилам. И никто из них не мог эти правила нарушить.

Сейчас, слава богу, времена переменились. Корпорация «СССР» оказалась неэффективной и потому приказала долго жить. Я ей больше не подчиняюсь. Если вдруг кто захочет, как меня можно достать? Я работаю в частной фирме. Она на государство никак не завязана – значит, по этой линии прихватить меня не получится. Квартира приватизирована на мое имя. Машина – моя собственная, кредитов я не имею. А убийцы, что родом из прежних, советских времен – как их там зовут, Кудимовы? – вряд ли сейчас настолько могущественны, чтобы насылать на меня бандитов или полицию.

Успокоив себя этой мыслью, я взялась за список моей прабабушки: Старостин, Кудимовы, Иноземцевы и прочие. Я думала: убийство произошло больше чем пятьдесят лет назад. Большинству участников дела тогда было лет двадцать пять – как и бабушка моя, вчерашние студенты. Что они могли? Как сумели замять убийство? Без старших товарищей – по возрасту и по положению – в ту пору явно не обошлось. Наверняка верховодил всем хозяин квартиры Старостин, некогда генерал, а в конце пятидесятых – освобожденный секретарь парткома (что бы последнее ни значило, должность мамой произносилась с придыханием). Правда, в живых я его застать не надеялась – да и журналист Бровкин рассказывал моей маме, что тот почил в бозе в начале восьмидесятых. Но найти его могилу следовало. Хотя бы для того, чтобы понять, покарал его бог или нет. Умереть ведь тоже можно по-разному. И память после себя оставить различную. Но главное, через покойного Старостина я надеялась выйти на молодых (которых, возможно, он в пятьдесят девятом и защищал): на дочку его Валерию Старостину-Кудимову. На зятя Кудимова Вилена. Остальные участники вечеринки, как я подозревала, просто статисты. Свидетели. И единственная их вина в том, что они покрывали убийцу.

Поиск я начала с Вилена Кудимова. Тем более что необычное сочетание фамилии-имени давало шанс, что я не окажусь погребена под лавиной однофамильцев. Я забила тэг в поисковик.

И пришел невод с тиною морскою. Не встречалось ни разу подобного сочетания имени-фамилии ни в «Яндексе», ни в «Гугле», ни в «Мейле», ни в «Яху». Тогда я проверила словосочетание по более серьезным базам, которыми снабдил меня Ярослав. Ничего. Не числился Кудимов Вилен в списке живых. Однако и это ничего не значило. Я вспомнила, что рассказывала мне покойная мамочка – как втирал ей главный редактор Знаменов: есть в СССР люди, к которым не положено подходить на улице или звонить в квартиру. Бойцы невидимого фронта. Они есть – но их как бы и нет. Кто знает, может, Кудимов Вилен и теперь прекраснейшим образом существует под именем и под документами какого-нибудь Васи Пупкина, и достать его можно только неким особым, кривым образом, через третьих лиц.

Без особой надежды я пробила Кудимову Валерию. Имя было не таким редким, поэтому в Сети Валерии Кудимовы встречались: в «Одноклассниках», «Вконтакте», «Фейсбуке», однако явно не те: тринадцатилетняя девочка из города Серова или девятнадцатилетняя из Луганска вряд ли могли быть искомой персоной. Да, с женщинами сложнее всего. Она вообще могла триста раз за свою долгую жизнь развестись, и замуж снова выйти, и жить под другой звездой, и в другой стране, и на иной планете.

Однако я не опускала руки. Первые неудачи вообще никогда не сбивают меня с пути, а заставляют только азартнее вгрызаться в работу. Я проверила в Сети товарища Старостина. А вот он взял и обнаружился, и не где-нибудь – в «Википедии».

Старостин Федор Кузьмич, советский военачальник и организатор производства. Родился в 1904 году в городе Чебуркале К-ской области (Российская империя). В 1922 году поступил на службу в органы ВЧК – ГПУ (далее шла длинная история неуклонного служебного роста товарища Старостина, и даже репрессии конца тридцатых каким-то чудом обошли его стороной). Во время Великой Отечественной войны служил в системе СМЕРШ. Награжден орденами и медалями. В 1954 году уволен из органов. В том же году избран освобожденным секретарем парткома (на правах райкома КПСС) Московского авиамоторостроительного завода. Проработал на предприятии, занимая ответственные партийные и хозяйственные должности, вплоть до 1978 года. Скончался в 1982 году. Похоронен на Богословском кладбище под Москвой.

Итак, генерал Старостин нашелся, и теперь у меня было как минимум два направления дальнейших поисков: его предприятие – там он больше двадцати лет проработал, и там его должны помнить. И кладбище, где он похоронен. И здесь и там я собиралась задать невинные вопросы: а дочка? Зять? Они его могилку посещают? А часто? А где они живут?

Перед тем как взяться за покойного Старостина, я решила пробить еще одного участника той злосчастной вечеринки. Почему я выбрала именно его? Сочетание имени-фамилии тоже оказалось необычным. Попаду – можно быть совершенно уверенной: это он, а не однофамилец. Я, правда, приготовилась, как в случае с Виленом Кудимовым, получить ноль целых ноль десятых совпадений, но все-таки вписала в поисковую строку: Радий Рыжов. И – о чудо! – результатов оказалось множество, но речь в каждом шла об одном и том же человеке. У него даже имелся личный, собственный сайт! Я быстренько открыла его, и фотография на главной странице убедила меня, что это он, гость вечеринки из пятьдесят девятого года, и есть. Передо мной предстал старенький, седенький, лысоватый старичок с бравой выправкой – и гитарой в руках. Я нашла и быстро пробежала глазами биографию товарища. Родился в 1935 году в с. Терновка Горьковской (Нижегородской) области, в 1953 году поступил в Московский авиационный институт, окончил его и защитил диплом в 1959 году, тогда же был призван в ряды Советской армии в звании лейтенанта. Службу проходил на космодроме Байконур, был свидетелем и непосредственным участником запуска в космос Ю. А. Гагарина и последующих космонавтов. В 1970 году, в звании майора, переведен служить в центр управления полетами в закрытый город Голицыно-2 в Подмосковье. Еще в годы службы на Байконуре Рыжов начал участвовать в КВН и в выступлениях молодежного театра и литературного объединения. В 1967 году стал писать и исполнять собственные стихи и песни. Первые же выступления Радия Рыжова в доме культуры города Ленинска (теперь – Байконур) имели большой успех. С 1973 года он регулярно принимает участие в слетах Клуба самодеятельной песни (КСП). В 1989 году уволен из рядов Вооруженных сил в звании подполковника. Награжден рядом орденов и медалей. После ухода в отставку Радий Егорович полностью посвящает себя авторской песне. Им издано три книги стихов и записано два магнитоальбома. Постоянно проживает в подмосковном поселке Черенково. Дальше следовал телефон для контактов и форма обратной связи для писем.

Обнаружив двух этих людей, Старостина и Рыжова, я вдруг остро поняла, что мне пора собираться туда, где их судьбы пересекались, – в Москву.

В Москву, в Москву – как просились чеховские сестры, в город, где я любила бывать (но куда нисколько не стремилась переезжать).

Слава богу, в центре империи у меня теперь имелась квартира. Я ее предусмотрительно держала для себя. Всякий скулеж моего Ярослава Премудрого по поводу того, что жилье надо сдать, что мы упускаем конкретную выгоду в размере полумиллиона как минимум в год, – в корне пресекала. Я знала, я чувствовала: квартирка мне еще понадобится – возможно, в самый неожиданный момент. Вдобавок наличие жилья в Москве очень меня вдохновляло. Сама мысль о том, что ты в любой момент можешь сесть в самолет и через пять-шесть часов входить в собственный апартамент в десяти километрах от Кремля, как-то приподнимало меня над нашей областной толпой. Я даже порой кутила: заранее брала билеты на премьеры в Большой и театр Фоменко, следила, когда пойдут самые интересные выставки, – и в итоге бывала на культурных мероприятиях в Первопрестольной чаще, чем иной завзятый москвич. А начальство любило посылать меня в Третий Рим в командировки – потому что я в отличие от других не требовала денег на постой.

Перед поездкой следовало договориться о коротком отпуске на работе и забросить первые крючки по поводу Старостина и Рыжова. Я взяла отгул, но завела будильник на семь – на производстве начинают рано. Проснувшись, стала названивать в Москву, в объединение, где некогда трудился Старостин (генерал, парторг и прочая). Представилась я корреспондентом газеты «К-ские ведомости» (оттуда, согласно «Википедии», был родом мой контрагент). Мы, дескать, вознамерились опубликовать статью о своем знаменитом земляке. Меня вежливо выслушали и переадресовали к заместителю директора по кадрам, оттуда – в музей объединения. В музее тоже были внимательны и терпеливы. (Моя легенда, кажется, прекрасно работала.) Дама, взявшая трубку, сказала: «Да-да, мы помним Федора Кузьмича. У нас есть стенд, посвященный тем временам, и несколько фотографий товарища Старостина. Но вам лучше поговорить с членом совета ветеранов Пайчадзе – он лично знал его. Скажите ваш номер – мы передадим ему, и он позвонит». Слово «ветеранов» меня напрягло. «А сколько Пайчадзе лет?» – осторожно осведомилась я. Дама на другом конце провода рассмеялась: «Восемьдесят пять, но это ничего не значит. Он в полном уме, бодр и всегда выполняет свои обязательства. Не волнуйтесь, он вам перезвонит». Оставалось надеяться, что дед Пайчадзе не станет проверять префикс моего мобильного телефона и не спросит, с какой стати корреспондентша газеты «К-ские ведомости» звонит ему из М-ской области. Ветеран проявился к концу дня, и голос впрямь звучал свежо и бодро: «Я Пайчадзе». Я изложила ему суть дела, и мы договорились встретиться через два дня, в Москве, в десять утра, на проходной его замечательного предприятия.

После этого вопрос о моей поездке в столицу можно было считать решенным. Для закрепления успеха я позвонила по контактному телефону, имевшемуся на сайте Радия Рыжова. Телефон молчал, и тогда я написала автору и исполнителю короткое письмо: дескать, я такая-то, тружусь корреспондентом газеты «Губернский вестник» (город М.), хочу сделать интервью с вами. Буду в столице в самое ближайшее время, могу встретиться с вами, если вы соизволите. Теперь оставалось только не перепутать газеты: перед кем я – «К-ская ведомость», а перед кем – «Губернский вестник». На следующий день, когда я договаривалась на работе о трех дня отпуска, мне пришел мэйл от Рыжова. Он был лапидарен: «Позвоните» – и прилагал свой номер. Я набрала его, голос автора и исполнителя оказался глух и печален. Он счел само собой разумеющимся, что областная газета из города М. хочет сделать с ним интервью, только спросил: «А почему вдруг?» Ответ на этот вопрос был у меня заготовлен: «Мой редактор очень любит ваши песни». Рыжов даже не удивился, что редактор газеты из М. вдруг возлюбил его произведения – воистину бесконечно самомнение так называемых творческих личностей! Он молвил: «Хорошо, приезжайте», – и дал свой адрес в поселке Черенково. Мы условились, что я прибуду послезавтра, к четырем часам дня. Итак, послезавтрашний день в столице обещал стать для меня днем престарелых. В десять я встречалась на Яузской набережной со старым грибом Пайчадзе, а потом перебиралась в Подмосковье для рандеву с другим олд-чизом, Рыжовым.

Назавтра, поднявшись в шесть и прибыв в М-ский аэропорт к восьми, в полдень я входила в свою квартиру неподалеку от станции метро «Рижская». Возможно, вам интересно, откуда у меня взялось жилье в Москве? Я должна это рассказать, поскольку иначе история моей семьи будет неполной. Когда маме поставили ужасный диагноз, я написала в столицу папаше Шербинскому. Старикан запросто владел электронной почтой и вообще шагал в ногу со временем. Законная супружница его, надо заметить, кончину которой он предрекал еще во время моего первого приезда в столицу в девяносто седьмом, тоже пребывала пока на нашем свете (хотя, по отзыву батяни, по-прежнему сильно болела). Ответ отца на мой мэйл о болезни мамули оказался трогателен и прост: выезжаю, встречайте завтра, поезд номер такой-то. Я показала послание маме. Она пришла в ужас. Не хотела, чтобы возлюбленный былых времен увидел ее такой: еле добирающейся до туалета и обритой после химиотерапии. «Я его не пущу!» – кричала она и рыдала. Я уговаривала ее, словно девочку, которую насильно тащат под венец. Держала в своих руках худенькую лапку. «Что мы можем сделать?! – прикрикнула в нужный момент. – Он едет! Не встретить его на вокзале? Не открыть ему дверь? Он мой отец!» Она смирилась. Правда, заставила меня принести из магазина как минимум тридцать париков, перемерила их все, выбрала три. Надела платье двадцатилетней давности, которое Шербинский привез из Парижа, – более поздние болтались на ней как на вешалке. Заставила меня вылизать всю квартиру и приготовить парадный обед – так что я под конец стала проклинать про себя вдруг свалившегося на нашу голову отца.

И вот он явился на перроне М-ского вокзала: старый, седой, импозантный, с полным ртом керамических зубов. Слегка припахивающий старостью, он тем не менее заигрывал с проводницей – а та прыскала и растекалась от его шуточек. Он был все такой же, самовлюбленный и общительный: гордо целовал и тискал меня на виду у всего поезда, хвастался мною перед соседями по вагону и железнодорожницей: моя дочь! Как должное принял, что я подхватила его саквояжик, усадила в собственный красный «Поло», довезла до нашей квартиры в центре М. Глазом не моргнул, увидев исхудавшую, измученную мать в парике: «Прекрасно выглядишь, старушка! Похудела – молодец! Тебе гораздо больше идет худоба, чем толщина, и платьице какое красивое!» Он бродил по квартире, рассматривая все наши три комнаты, полученные еще прабабкой Лизаветой в пятидесятые, и разглядывал нашу рухлядь, напластования времен: самодельные шкафчики и китайские-с-понтом ширмы хрущевских лет; журнальный столик на тонких ножках – из шестидесятых; полированный румынский гарнитур – наследие семидесятых; тома книг и журналов, купленных в конце восьмидесятых; старинный комп из девяностых; плоский телевизор из нулевых… И я видела нашу обстановку другими, словно его глазами: захолустье, провинция, позор! Когда скончались бабки-сестры, мы с мамой все собирались сделать ремонт – да так и не собрались. Забегая вперед, скажу, что, когда мамы не стало, я не смогла терпеть эту обстановку больше ни дня. Едва справили сороковины, вывезла абсолютно все (кроме книг) на помойку и отгрохала с помощью местного дизайнера и приезжих украинцев стильный ремонт. Основной темой обновленного жилища стал хай-тек, однако разбавленный и утепленный милыми мелочами из моих турпоездок и множеством черно-белых фотографий: мамы, отца, прабабки и пратетки. И единственной сохранившейся, отсканированной, отфотошопленной и увеличенной карточкой юной бабки Жанны. На ней она была настолько похожа на меня, что редкий гость, приходя в квартиру, не останавливался перед портретом и удивленно не спрашивал: «Это ты?!» Все подозревали стилизацию – одежда времен пятидесятых, причесочка, улыбка… Кстати, вы замечали, что в те времена люди на фото совсем иначе улыбались – оптимистичней, что ли, безоглядней? Может, они и впрямь верили, что коммунизм, обещанный романтиком Хрущевым, не за горами? И счастье для всех хлынет вот-вот и даром?.. Когда я рассказывала гостям, что это моя бабушка, все удивлялись, кое-кто не хотел даже верить. Школьные друзья спрашивали, почему никогда ее не видели, – я говорила: умерла молодой, – однако никому, разве что своему Премудрому, не поведала ее трагическую судьбу.

Да! Далеко унесли меня мысли от визита отца, от больной матери – а ведь тогда это был последний раз, когда мы встречались вместе, втроем. И – последний, когда я видела батяню. Он был в своем репертуаре: ничего не расспрашивал о болезни, не выяснял, как и чем мог бы помочь. Он словно не подпускал близко к себе ничего, что могло бы его расстроить, – род человеческого эгоизма. Однако, как всегда, привез нам подарочки: литровую банку икры с Камчатки, пару пашмин с Ближнего Востока, колечки с изумрудами из Индии. (Несмотря на почтеннейший возраст, он много путешествовал.) Мы усадили его за парадный обед, приготовленный мною. Мама изо всех сил держалась, но после десерта все-таки сказала, что хочет прилечь. Это означало, что ей совсем невмоготу. Я втихаря от папани сделала ей укол, и она уснула. А мы с ним, как положено отцу с дочерью в воскресный день, отправились в кино (только я ему скорее годилась во внучки: мне почти двадцать пять, ему – за восемьдесят). Посетители синема дивились на нашу странную пару, он был старенький даже для папика – как ни выпрямлял позвоночник и ни смотрел гордо по сторонам. Да! Получилось, что положенное воскресное кино с отцом я посетила за всю свою жизнь всего только дважды. По странному стечению обстоятельств оба раза мы смотрели фильмы Джеймса Кэмерона: в девяносто седьмом в Москве – «Титаник», в начале десятых годов в М. – «Аватар». А вы спрашиваете, почему я считаю, что должна изменить проклятую карму нашей излишне женской семьи! Я никак не хотела, чтобы и мои дети встречались со своим папаней раз в год по обещанию! Но пока была возможность, я наслаждалась редкой близостью с отцом. Впрочем, папаша, спрятавшись за 3D-очками, благополучно уснул, и даже кромешный бой и взрывы в конце ленты его не разбудили. Впрочем, когда мы вышли и я стала его подначивать, он рассказал мне и сюжет, и чем дело кончилось довольно близко к тексту. То ли читал о фильме, то ли его феноменальный художественный нюх сказался, и он восстановил все на ходу из тех обрывков, что углядел. А дома, вечером, мы снова вместе с маманей пили чай, словно образцовая семья – и тут-то отец сделал свой феноменальный подарок: он вытащил дарственную на мое имя на квартиру в Москве! Пусть однокомнатную, но зато неподалеку от метро «Рижская», внутри Третьего кольца. «Стоит она миллионов двенадцать-тринадцать, – с небрежной щедростью провозгласил папаня, – и ты можешь делать с ней все, что захочешь. Хочешь – продай и езжай, путешествуй по свету. Хочешь – перебирайся в Москву и живи. Хочешь – сдавай и имей стабильный доход». Я не могла поверить своим глазам и ушам – а мама, как мне показалось, обиделась: почему столь ценный дар – дочери? Почему не ей? Почему сейчас, а не раньше – ох, как эта квартирка ей бы самой пригодилась!

Я постелила отцу в гостиной, но он, по-моему, всю ночь просидел у маминой постели. О чем они говорили, ни она, ни он мне не рассказывали. Поздним утром я проводила его на дневной поезд в Белокаменную – и больше никогда не видела.

Следующая встреча случилась только на отпевании в московской церковке, куда меня пригласила вдова ушедшего (благородная женщина!). Он и на год не пережил мать, сраженный в одночасье обширным инфарктом. А его законная супружница (чей уход он предрекал еще в конце девяностых) хоть и в инвалидной коляске, а оплакивала его, а не наоборот. Законные дочери Шербинского (каждая – возраста моей мамы) бросали на меня ненавидящие взгляды, да и многочисленные внуки (моего возраста) не отставали. И было за что: квартирка-то моя из семейки упорхнула (хотя я не сомневаюсь, что он и обеих законных дочерей обеспечил будь здоров).

На поминках говорили о том, каким отец был умным, ярким, разносторонним, талантливым. Рассказывали истории, в которых он представал находчивым и креативным умницей (а я ни о чем подобном не знала!). Выступал, кстати, бывший главред газеты, где работали отец и мать, товарищ Знаменов – тот самый, что гнобил ее за чрезмерный интерес к судьбе бабки и в конце концов уволил. Был он маленький, старенький, лысенький, но держался уверенно и говорил округло. Потом, когда все вышли из-за стола курить, я набралась наглости и подошла к нему. Спросила, почему он мешал матери заниматься расследованием смерти Жанны Спесивцевой. «Не понимаю, о чем речь», – сказал он и надменно отвернулся. Я была столь же упорной, как бабка или маманя, и громко напомнила ему детали: пятьдесят девятый год, квартира, Кутузовский, убийство. Восемьдесят восьмой, мама, Кутузовский, Вилен… «Представления не имею, о чем вы», – бросил он и удрал, кинулся к коляске вдовы – выказывать соболезнования.

Вот какую вереницу воспоминаний вызвал у меня переезд из М. в мою московскую квартиру. Да, богатая я получилась наследница – однако отдала бы все, что у меня имелось, лишь бы они – мама, отец, прабабка с пратеткой – подольше от меня не уходили. Только сейчас я поняла со всей остротой, насколько же мне их не хватает. Не стало тех людей, которые любили меня ни за что, просто так. Просто за то, что я есть. Я понимала, что выйду замуж – за своего Ярослава (а может, кто другой подвернется) – и буду делать все, чтоб супруг меня любил. Однако все равно он станет любить меня за что-то – за приготовленный обед, за внимание к его проблемам, за ночь страсти, за… за… А чистой, бескорыстной любви мне теперь предстоит ожидать только от будущих детей – и то, ох, насколько она недолговечна, эта детская любовь…

Квартиру мне Шербинский подарил не абы какую, а со свежим ремонтом и мебелью. Ничего сверхъестественного, но хорошая техника и сантехника, веселенькие обои, кровать и шкаф из натурального дерева. Окна выходили вовнутрь двора-колодца, откуда поднимались ароматы восточной кухни (на первом этаже сталинского дома действовало японское кафе). Я подключила холодильник, поставила в него йогурт, кефир и диетическую колу, купленные в магазинчике на углу. Встречи с ветераном Пайчадзе и с поэтом Рыжовым предстояли мне только завтра. Сегодня у меня свободное время, и надо использовать его, чтобы пробежаться по магазинам. Москва, конечно, не Лондон, не Берлин и не Париж, и выбор здесь у́же, а цены выше. Но в нашем М. с обновками дела обстоят еще хуже, поэтому всякий выезд в столицу империи я старалась использовать для шопинга. На кухне я перекусила (купленным в магазине на углу) сэндвичем. Чтоб не скучно было, послушала песни Радия Рыжова, скачанные вчера с сайта на телефон. Песни мне неожиданно понравились.