Текст книги "Бойся своих желаний"

Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Да никакой он не «мой»! – Хоть разговор с матерью и складывался задушевно, а девочка все ж таки взъерепенилась. – И никакой не избранник! Он для меня вообще никто! А я для него – тем более!

– А будет – кто, – без тени сомнения провозгласила старшая Васнецова.

– Ты что, меня за него замуж выдать хочешь?

– А ты? – напрямик спросила мать, пристально глядя дочери в глаза. – Тыхотела бы за него замуж?

Разговор их, смазанный совместными слезами, происходил в такой тональности и с той степенью откровенности, что не могла дочка и теперь возмущаться или отшучиваться.

– Ну, положим, я б за него хотела, – призналась она после паузы, пряча глаза. – Но разве я нужна ему? Тем более, – девочка усмехнулась, – с довеском?

– Вот это мы с тобой сейчас и обсудим, – деловито кивнула мать.

А дальше все пошло если не как по маслу, то практически в полном соответствии с Валентининым планом.

– Ваши мальчишки, – говорила Васнецова-старшая, – одновременно и желают, и стесняются вас, девчонок. И чем больше влюблены, тем больше стесняются.

– Ма, откуда ты все знаешь?!

– Я пятнадцать лет на преподавательской работе! А чем мои первокурсники от твоего Валеры отличаются? Ничем! Думаешь, они не влюбляются? В том числе и в меня?

– Ох, мамочка!

– А что – в меня уже нельзя влюбиться?

– Конечно, можно! Просто ты меня поражаешь своей откровенностью.

– Жаль, не было времени поговорить с тобой раньше. Ты не обращалась – я думала, ты не хочешь, чтоб тебе лезли в душу.

– А я думала, что моя жизнь тебе неинтересна.

– Да как ты, доча, могла такое вообразить?! Да ты мне до самой последней клеточки интересна!

– Спасибо, мамочка.

– Итак, что я хочу посоветовать: тебе придется сделать первый шаг самой. Что, стесняешься?

Девочка молча кивнула.

– Ну, тогда представь, что он – инвалид, которого надо перевести через дорогу.

Когда Валерий отказался прийти к Наталье домой на вечеринку, она подошла к нему на перемене вплотную и, глядя в глаза, строго вопросила (правда, покраснела ужасно):

– Ты что – мной манкируешь?

– Я… да я… просто в тот день я занят…

– Чем ты, спрашивается, занят?

– От тренировки буду отдыхать.

– На пенсии отдохнешь. Ты должен прийти. Ты мне нужен. Понял? Я хочу тебя видеть. Усвоил? Чтоб был! Свой взнос на тортик отдашь завтра.

– И танцевать его пригласить ты тоже должна сама, – сказала мама. – Не дожидаясь всяких там белых танцев. Сразу. Пока какая-нибудь шустрячка не увела.

И Наташа в тот вечер так прижалась к Валере всем телом и грудью, что он аж весь задрожал и даже попытался подальше отодвинуться от нее, смущаясь своей немедленной эрекции. А она легко коснулась его щеки своей щечкой – и тогда он ее поцеловал.

Шторы были задернуты, чтоб не проникал долгий свет апрельского вечера, а рядом толкались в медленном танце еще две пары. Потом, когда все-таки стемнело, Наташа с Валерой вышли на балкон и продолжили целоваться там, и она даже позволила ему залезть рукой к себе под платье…

– А после, – советовала мать, – ты ему скажешь следующее. Сделай вид, что ты очень пьяна и потому с ним совершенно откровенна…

– …Знаешь, Валер, я не создана для долгих отношений. Я никогда не выйду замуж. Мне это не нужно. Я сторонница быстрых связей. Как у Коллонтай. Теория стакана воды, знаешь? В общем, понравился парень – я с ним буду. А разонравится – уйду. Знаешь, сейчас в Англии и Америке появилось новое движение, хиппи называется. Они там спят друг с другом – когда захочется и с кем захочется. Мне эта философия очень нравится. И сегодня я люблю тебя. И хочу быть с тобой. А что будет завтра – кто знает…

– Неужели он может увлечься мной после такого? – изумилась Наташа. – Я ведь настоящая проститутка получаюсь!

– Еще как увлечется! – ответила Валентина Петровна. – Да каждый мужчина мечтает это услышать. Хотя бы раз в жизни. Так называемый сильный пол вообще крайне туп. Во всяком случае, в том, что касается любви. И с ними надо действовать строго от противного. Говоришь совсем не то, чего они от тебя ждут. Строго наоборот тому, чего ты сама хочешь добиться.

– …Нет-нет, Валерочка, ты не понял. Ты мне очень нравишься. Но я никак не могу прямо сейчас. Я все-таки сегодня хозяйка. Надо и о других гостях думать. А то неудобно получится. Завтра. Давай не будем спешить, ты придешь ко мне завтра, и мы сделаем все как надо, с чувством, толком, расстановкой… И со страстью!

– А ты что, не девушка?

– Ну, конечно же, нет, мой милый! – хрипло рассмеялась она.

Наташе понравилась роль роковой, развязной женщины. Она вошла в нее и стала восторгаться тем, как она ее играет.

– Ну а дальше предоставь все мне, – сказала мама.

…Наташа с Валерием встретились назавтра у нее дома сразу после школы, и она постаралась помочь ему – в меру своего опыта, ограниченного единственной (зато какой!) ночью в генеральском домике военного городка Комсомольск-17.

Весь следующий день он ходил ошалелый, затуманенный и не верил своему счастью в виде любви без обязательств, что ему обломилась. И не мог дождаться конца тренировки, ведь она снова пригласила его к себе.

А когда они опять лежали в постели в ее комнате, голые, и отдыхали после первого раза, вдруг щелкнул замок, хлопнула дверь. И через минуту к дочери заглянула мать, и тогда Валера не нашел ничего лучше, как вскочить и натянуть свои сатиновые семейные трусы. Он так и предстал перед будущей тещей: худой, взъерошенный, испуганный, атлетичный. А Наташа только и успела, что в ужасе залезть с головой под покрывало. О неожиданном возвращении они с мамой не договаривались. И хоть девушка понимала: то, что мать их застукала, есть часть плана, ей стало ужасно стыдно, и сердце отчаянно колотилось. Мама оценила диспозицию, метнула молнию в полуголого Валерия, заявила ледяным тоном: «Понятно», – и величественно удалилась.

– Давай, живо, собирайся и уходи! – Наташа высунулась из-под одеяла. – Бегом, бегом!..

А Валентина Петровна отправилась в ванную, включила воду и стала в сердцах ожесточенно стирать в тазике заранее замоченное белье.

Тайно и трусливо парень выскользнул за дверь.

А Наташа весь вечер плакала – теперь не над своей жизнью, которая была разбита беременностью, а над тем, что Валерка ушел от нее и больше никогда не возвратится.

– Вернется-вернется, – убеждала ее мама.

И она оказалась права. Следующим днем была суббота, и вечером вдруг, без звонка, заявился Валера Монин. В галстуке, с конфетами и цветами, пылающий алым с головы до ног. Он пришел просить руки Наташи. Слава богу, дома не было Петра Ильича.

Васнецова-старшая отослала дочку на кухню и выслушала позицию жениха наедине. Он готов жениться на Наташе. Прямо сейчас, немедленно. Не откладывая в долгий ящик. И даже не дожидаясь, когда они окончат школу.

А когда Валерик закончил свою благородную речь, Валентина Петровна иезуитски улыбнулась ему:

– Посуди сам, зачем ты нам нужен?

Она говорила потенциальному зятю ровно противоположное тому, что внушала дочери. Ей: «Все советские люди равны». Ему: «Мы вращаемся в разных сферах». И поди разбери, где она откровенна, а когда лукавит? Наверное, всего было понемножку в обоих случаях. Итак, она дала ему отповедь:

– Наташин папа – ответственный работник ЦК, советник самого Брежнева. Я доцент. У нас квартира, дача, машина, у мужа личный шофер. Прости, Валера, ты мальчик, я вижу, хороший, но почему, спрашивается, Наташа должна выходить за тебя? Только оттого, что ты затащил ее в койку? Уж как-нибудь мы с ней это переживем – если ты, конечно, ее не обрюхатил, тогда разговор пойдет другой. А сейчас – что ты можешь предложить нам, кроме своей неземной любви? Извини за откровенность, но зачем ты нам?

– Я хоккеист, – залепетал парень. – На следующий год буду выступать в команде мастеров.

– Хоккей – дело, конечно, хорошее. Но у нас в стране спорт – любительский. А чем ты будешь заниматься? Кем работать?

– В Институт физкультуры поступлю…

– И будешь потом работать в школе физруком? – саркастически осведомилась Валентина.

– Но команда мастеров! – снова воскликнул юноша. – Это же поездки, и за границу тоже! А я на хорошем счету. Может, меня в сборную Союза возьмут!

– Н-да, хорошая перспективка… Рагулин – Фирсов – Ромишевский… Ладно, не буду я свою дочку неволить. Удастся тебе уговорить Нату – я против ее решения не пойду. Даже несмотря на то, что вы молоды очень.

Когда он ушел, мама сказала девочке:

– Пусть теперь за тобой побегает. Но ты носом крути недолго, чтоб он бегать не устал. Мужчины – особи ленивые.

…Свадьбу сыграли в ресторане «Прага» сразу после выпускного, двадцать седьмого июня тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Банкет был скромный. Родственники со стороны жениха – отец, мама, тетка, двоюродные сестры – изо всех сил старались соответствовать, пошили новые костюмы и платья, но все равно провинция перла изо всех щелей. Со стороны невесты тоже, впрочем, общество особенно не блистало. После краха операции «Моряк» Петра Ильича Васнецова вынудили уйти, и он переживал тяжелые времена в почетной ссылке, заместителем главного редактора журнала «Молодой коммунар». Поэтому присутствовал только один фронтовой друг Петра Ильича – а практически все более поздние приятели от семьи отвернулись. Родственники же Васнецовых из городов Липецк и Елец своей провинциальностью недалеко ушли от семьи Мониных.

А в ноябре у молодых родилась дочка. Назвали ее Юлией, и Наталье ничего не стоило убедить неопытного Валеру (который в ней души не чаял), что девочка появилась на свет раньше срока – семимесячной.

14. Конец пятерки

Прошло тринадцать лет

Москва. Август 1981 года

«Великолепная пятерка» явилась к своему лидеру при параде. Точнее, они без него были великолепной четверкой– и образовывали пресловутую ледовую дружинулишь вместе с ним, Валерием Мониным. В тот год популярность хоккеистов ЦСКА и сборной Советского Союза затмевала даже… Впрочем, их и сравнить было не с кем. Алла Пугачева еще не стала суперзвездой, лишь недавно фильм про женщину, которая поет, вышел. Шум шестидесятых вокруг поэтов – ах, Вознесенский! ах, Рождественский и Евтушенко! – уже погас. Звучал Высоцкий, но уже посмертно. А во всех телевизорах царили они, тройка нападения Монин – Серов – Парамонов и защитники Сидоров и Кузьмак. А еще, конечно, публика любила Ирочку Роднину.

Однако сколь ни будь ты популярным, порядок есть порядок, и нарушать его благодаря славе или деньгам получалось не всегда. Вот и они, великолепная четверка, сильно скучавшая по своему лидеру, центру нападения Валерке Монину, явилась навестить его в госпиталь имени Бурденко в неурочный, закрытый для посещения час. И никакие мольбы, апелляции к их славе, предложения дать рубль или автограф, или даже три рубля и четыре автографа не смогли поколебать ни снежную королеву в бюро пропусков, ни стойкого оловянного солдатика на вахте.

Что оставалось делать? Не зря же они приехали на белой «Волге» защитника Сидорова, вырвались, можно сказать, чудом со своей базы, нарушая спортивный режим! Хоккеисты подошли к решетке, ограждавшей территорию госпиталя. Защитник Сидоров – второй в сборной после Монина озорник и фулюган, косая сажень с пудовыми кулачищами, столкновения с которым боялись даже хваленые канадские профессионалы, – оглянулся по сторонам. Друзья заслонили его от нескромных взглядов прохожих могучими телами. Сидоров взялся за железные прутья толщиной с его же нетонкий палец. Крякнул и раздвинул пару железяк. Поднатужился немножко и расширил проем. Остальным парням не привыкать было ужом просачиваться, словно меж Сциллой и Харибдой, мимо пары грозных канадских или чешских защитников. Один за другим они проскочили на территорию госпиталя. А когда пролезли все (Сидоров расширил дырищу до своих габаритов), бросились бежать по направлению к корпусу, где помещалось травматологическое отделение – а стартовой скорости, что на коньках, что без оных, самым тренированным парням в Союзе было не занимать.

Потом они гуляли с Валеркой по госпитальному парку. Монин еще прихрамывал и опирался на палочку, однако настрой у него был боевой. Много хохмили и смеялись. Затем сели на лавочку и слегка нарушили спортивный режим – что такое пара бутылок пива, «гэдээровского» дефицитного «Радебергера», для пятерых молодых здоровых мужиков! А потом Валера вдруг сказал:

– Знаете, что, товарищи? Хочу, чтобы вы об этом первыми узнали, и от меня, а не от тренера или какой-нибудь сявки в клубе… Я собираюсь уехать.

И он таким тоном произнес это слово «уехать», что товарищи почему-то однозначно поняли, чтоВалерий имел в виду, и только добрейший и слегка туповатый Сидоров переспросил:

– В каком смысле?

– В смысле – из Союза.

– Тебя, что, на работу за границу посылают?

– Не посылают. Я уезжаю сам. Если хотите – бегу.

– Как это?

– Да ты чё, Валер?!

– По-моему, ты себе здесь, в госпитале, голову отлежал.

– Или перегрелся.

– Ничего я не перегрелся и не отлежал! А говорю только потому, что вам, чертям, доверяю. И предлагаю: айда вместе, а? Вы подумайте: нам по тридцать лет. Мы уже сходим или вот-вот сойдем. Коньки – на гвоздь, клюшки – на дрова. И – что? «Волги» наши сломаются, и никто нам новые не даст. Квартиры облупятся, а денег на ремонт не будет. Дочки вырастут, замуж станут выходить, а денег свадьбу устроить не найдется. Забвение и нищета – наш удел.

Все дружно загомонили:

– Да ладно, чего там!

– Не пропадем!

– Тренерами пойдем. Будем опыт свой передавать.

– Мы ведь все уже майоры, армия позаботится!

И только единственный капитан ЦСКА и сборной Парамонов, покусывая губу, молвил задумчиво:

– А что, ты думаешь, нас на Западе кто-то ждет? Как мы тамбудем? Без языка, без связей? Что делать станем? Мы там скорей начнем с голоду подыхать – как Белоусова с Протопоповым, как Корчной или Солженицын.

– Нас все там знают! – парировал Монин. – Все! Мы пятеро в зале хоккейной славы в Канаде числимся. Того и гляди, в музей восковых фигур попадем. И если вы только захотите, все у вас будет. Вы ведь не хуже меня играете. И наград у вас не меньше. А я, между прочим, стану получать там, в Канаде, знаете сколько – за год?

Он никак не мог удержаться, чтобы не похвастаться. По сути, вся их жизнь была игра, а в игре просто необходимо постоянно соперничать с другими, даже если эти «другие» – твои товарищи по команде.

– Ну?

– А вы представьте: за год – единица и шесть нолей. В американских долларах.

– Шесть нолей? – переспросил Сидоров. – Это сто тысяч, что ли?

– Выше поднимай. Шестьнолей. То есть миллион.

– Ой, да ты брешешь! Столько даже Эспозито не получал. И Бобби Халл.

– А вот мне обещали – причем не только за игру, но и потом, за тренерскую работу.

– Это тебе за предательство обещали! – в сердцах воскликнул Парамонов. – Ты, между прочим, офицер Советской армии. И коммунист. Ты, что, не понимаешь, какой шум по радиоголосам начнется – с целью опорочить нашу страну? И это после того, сколько Родина для нас сделала!..

– Ша, Парамончик! – остудил его самый немногословный и авторитетный в пятерке и в сборной игрок – Вася Серов. – Не мельтеши, не на партсобрании. Я не понимаю, Валер, для чего ты нам-то рассказал? Ты же нас подставляешь! Потому что если мы знали про твои планы и не донесли – будет считаться гораздо хуже, чем если вовремя не разглядели предателя.

– Пятерку расформируют точно, – вздохнул Кузьмак.

– По гарнизонам рассуют, – покивал Сидоров. – Поедем играть в Читу да в Алма-Ату.

– Мужики! – вскричал Монин. – Да вы что?! Я ж вам сказал, не чтоб подставить! А чтоб вы сами подумали, определились. Вы гляньте – у каждого из нас целая куча золотых медалей, а как мы по сравнению с теми же Кеном Драйденом или Филом Эспозито живем!

– Так ты только из-за жратвы, что ли, убегать собрался?! Ради вилл и лимузинов?

– Ладно, проехали. Я вам ничего не говорил, а вы ничего от меня не слышали.

– Конечно, не слышали. Не пойдем же мы тебя сдавать.

– Только, по-моему, Мон, ты не туда рулишь.

– Да ты подумай еще, Валерка…

– Все, я говорю – проехали.

И они, четверо – в шикарных штатских костюмах, а один – в пижонской «олимпийке» – отправились в корпус, вызывая у встреченных больных и медперсонала ступор от восхищения и гордости: вот она, ледовая дружина, гуляет, как самые простые больные и посетители. Сержанты и прапорщики, особливо в белых халатах, да женского пола, все как одна оборачивались вслед столь великолепным представителям мужской породы: красивым, мужественным, богатым и знаменитым. Да они здесь живут, как сыр в масле! Куда стремиться! А этот Монин толкует об эмиграции!

Друзья проводили своего форварда до палаты. С уважением посматривали на высоченные потолки, металлические лестницы, гулкие коридоры и толстенные стены «военной гошпитали», основанной еще Петром. Госпиталь выглядел столь же внушительно, как они сами, или как держава, что их выкормила. Крепко пожали друг другу руки, а с партнерами по нападению, Парамоновым и Серовым, даже на прощанье обнялись.

…Случился ли тот разговор в действительности или нет, никто в точности не знает. Но факт остается фактом: на кубок Канады, проводившийся в одноименной стране, Монина не взяли. По официальной версии – из-за незалеченной травмы. Неофициальную, собственную версию событий хотел (вроде бы) озвучить сам Валерий. И даже ехал с дачи в Москву на пресс-конференцию с западными корреспондентами, где собирался рассказать всю правду о себе и о том, что он выбрал свободу. Но на тридцать четвертом километре Ленинградского шоссе белая «Волга» с номером 00–17 МОС (у всех ведущих хоккеистов номера личных машин соответствовали номерам на фуфайках), которой управляла жена Монина Наталья, вдруг выскочила на встречную полосу и лоб в лоб столкнулась с «КамАЗом». Хоккеист и его супруга погибли на месте.

1986 год. Черноморское побережье

Монина Юлия Валерьевна

Так, во всяком случае, рассказывала о происшедшем дочка погибшего, восемнадцатилетняя Юлия Монина, которая, если верить ее словам, являлась незаконным ребенком одного из битлов, а официально прямой наследницей самого знаменитого хоккеиста СССР. Она сгружала(как принято было тогда говорить) невероятную информацию о себе своему мимолетному любовнику Михаилу на скалистом берегу, в бухточке на Черноморском побережье.

Но вот стремительно посинел, побелел, а потом и покраснел восток. Луч солнца, пока еще не видимого, упал снизу на легкое облачко, парившее чуть выше горизонта, а вскоре и оно само, светило, показалось из-за моря. И тогда Джулия прекратила свои речи – для того, чтобы в последний раз, может быть, в своей жизни предаться любви с Михаилом.

15. Дискотека имени Леннона

Тремя годами ранее

Май 1983 года. СССР, Москва

Монина Юлия Валерьевна

У хиппов было два центровых места для встреч. Во-первых, Гоголя́, то есть памятник Гоголю на одноименном бульваре. Во-вторых, безымянная стекляшка на улице Кирова – расположенная через улицу от знаменитого чайного домика.

С тех пор много утекло автомобилей по улице Кирова, ныне – Мясницкой. И советская забегаловка, где некогда подавали засохшие сочники, а из титана наливали в граненые стаканы кофе с молоком, стала теперь модным кафе, где летом сидят под зонтиками, а кофе приготовляют как минимум двенадцатью способами. Чайный домик долго, все девяностые, простоял в лесах, а потом его, наконец, открыли – свеженький, отреставрированный, в виде, о чудо, магазина «Чай-кофе». И по улице Мясницкой, бывшей Кирова, в наше время свободно расхаживают, к примеру, готы с подведенными глазами и крашеными черными ногтями. И розово-черные эмо. И просто модные мальчики и девочки в джинсах, приспущенных настолько, что спереди видны пупки с пирсингом, а сзади – трусы и порой даже начало черточки, разделяющей две булочки. И многие юные, экстравагантно одеваясь, воображают, что бросают вызов системе, капитализму, глобализму и вообще миру взрослых.

Примерно так же четырнадцатилетняя Юлия Монина в далеком восемьдесят третьем думала, что выказывает протест закосневшему старшему поколению, выходя на улицу в хипповомнаряде.

Наряд включал в себя фирменные левисы(то есть джинсы «ливайс»), вываренные до белесого цвета, тщательно прорванные в трех местах, а затем, с распонтом дела, небрежно заштопанные. Юлия, кстати, являлась несказанно богатым подростком. Благодаря деду, Петру Ильичу Васнецову, работавшему в столице желтого дьявола, самом Нью-Йорке, она имела ни много ни мало – целых ТРИ ПАРЫ джинсов. Одни, вышеупомянутые, драные и чиненые – хипповые.Другие – цивильные,в каких не зазорно и в библиотеку, и в театр сходить. Ну и наконец – повседневные для лета, вельветовые.

К тому времени цены на джинына московском черном рынке достигли уже двухсот рублей за пару. В те позднесоветские годы, когда проезд в метро стоил пятак, примерно двести рэ средний москвич зарабатывал в месяц.

Даже на фоне прочих хиппарей Юля одевалась более чем хорошо, потому временами мучилась дилеммой: а правильно ли протестовать против советских порядков своим внешним видом – и в то же время использовать номенклатурные привилегии, которые обеспечивал не вылезающий из загранки дед? Пока она – слаб человек! – не могла отказаться от фирмыи перейти на поганые самостроки или джинсы из магазина «Рабочая одежда». А на ноги, прикажете, чоботы «скороход» надевать? Сейчас в роли Юлиных шузоввыступали кроссовки, но не приевшиеся «Адидас», а, спасибо деду с бабкой, мало известной в СССР американской компании «Найк». А нежный торс прикрывала ковбойка (тоже, между прочим, фирмовая,деда из Нью-Йорка привез), расстегнутая и завязанная узлом на животике. Никакого лифчика девушка принципиально не носила, и множество встречных мужчин ныряли своими взглядами в вырез Юлиной рубашки.

Наряд дополняла холщовая сумка – к сожалению, самострок(то есть пошитая одним знакомым на домашнем «Зингере»). Вдобавок имелись все положенные аксессуары: хайратник– то есть цветная ленточка, обручем охватывающая длинные и небрежно ниспадающие на плечи волосы. Затем ксивник– самодельная мини-сумочка, сшитая собственноручно из лоскутков, вешалась на шею. В ксивнике хранились документы – в Юлином случае тот, коего она стеснялась, – щенячья карточка, то есть свидетельство о рождении. На обоих запястьях – никаких часов, к черту! – висели фенечки(кажется, единственный термин, сохранившийся в лексиконе с тех баснословных времен и даже не переменивший своего значения): разноцветные тонкие бисерные браслеты.

Однако в ту пору, более четверти века назад, одеваться подобным образом означало проявлять бóльшую смелость, нежели нынче. Столь вызывающий наряд автоматически приписывал Юлю к племени неформалов.Неформалам завидовали, ими восхищались, но в то же время мало кто осмеливался следовать их примеру. А ведь, кроме хиппи, в столице мира и социализма водились еще панки, люберá, металлисты и даже нацисты. Из них самыми зловредными, конечно, считались неофашисты. С недавних пор эти омерзительные парни демонстрации двадцатого апреля, в день рождения Гитлера, пытались проводить – их неизменно разгоняла милиция.

Но и беззубым хиппарямтоже от властей доставалось. Их задерживали активисты-дружинники и рядовые полиса(то есть милиционеры), их тягали в ментовки, на них писали телегив школы и институты – и, как следствие, исключали из комсомола и вузов. К тому же хипповское племя было весьма немногочисленным. На фоне студенчества и трудящейся молодежи, выступающих в костюмчиках или, на худой конец, в аккуратных джинсах, хиппари в своих провокационных одеяниях действовали, словно красная тряпка на быка – на бабок, милицию, комсомольских активистов и других добропорядочных граждан.

Хорошо еще, если нотации будут читать или плюнут вслед. А то ведь могут, к примеру, и обрезать волосы парням – как недавно проделала директриса из Юлиной школы. Прям-таки стояла на входе рядом с дежурными – и над каждым пацаном, казавшимся ей долговолосым, учиняла расправу: отхватывала ножницами клок шевелюры. Многие пострадавшие в знак протеста явились на следующее утро стриженными наголо – однако их вызов смешным казался: цели-то своей директриса достигла.

Вот и теперь Юлия чувствовала себя, выходя на улицу, отчасти бомбисткой-народоволкой. Нынче она в первый раз оделась целиком и полностью в соответствии с хипповой модой. И теперь ей казалось, что она в своих одеяниях чуть ли не по тонкой проволоке идет. Однако девушка миновала пару кварталов, отделявших дом, где она проживала, от Бульварного кольца, – никто из встречных особо на нее не глядел, и она постепенно успокоилась. Юля шла тусоваться– тогда термин не проник еще широко в родную речь и был понятен лишь неформалам, в основном панкам и хиппи. В качестве плейсадля тусовкией, конечно, географически удобней было кафе-стекляшка на Кирова, всего пять минут ходьбы от дома – однако сегодня Монина условилась с друзьями быть на плешке (или на Гоголя́х), то есть у памятника Гоголю. Она даже обошла забегаловку по противоположной стороне улицы, чтоб никто из здешних ее не увидел и не затормозил. По скучной улице Кирова – одни конторы вокруг! – девушка дошла до площади Дзержинского, а там, у «Детского мира», ей подвезло, подошел троллейбус второго маршрута. Она впрыгнула в него. Платить, естественно, не стала. В те времена кондукторов из общественного транспорта давно сняли, платили по-коммунистически, в кассы. Контролеры, и без того редкие, с неформалами, в том числе с хиппами, предпочитали не связываться.

Движение по центру Москвы еще не было закручено в одну сторону, и Юля проехала по проспекту Маркса (теперь Охотному Ряду и Манежной площади) мимо гостиницы «Москва» и Госплана (ныне Госдумы), затем мимо и факультета журналистики, и Манежа. Потом свернули направо, на Калининский. Миновали Библиотеку имени Ленина. Юля заулыбалась, вспомнив игру, что они придумали с ребятами-хиппами Ковриком и Стосом: по-своему именовать станции метро и достопримечательности столицы. Библиотека Ленина превратилась у них в «Дискотеку имени Леннона», станция «Ждановская» – в «Жбановскую», а «Площадь Ногина» – в «Лошадь Ногина». И так далее: «Семеновская» стала «Саймоновской» в честь дуэта Саймон и Гарфункель, «Колхозная» превратилась в «Ковбойскую» и даже невинная «Октябрьская» – в «Октоуберскую» или же «Октобер-стейшн».

Публика в полупустом троллейбусе обращала внимание на улыбающуюся, с вызовом одетую девчонку. Женщины в основном глядели с осуждением, а мужики, особенно те, что помоложе, с интересом. Но никто, слава богу, не стал нотаций читать, жизни учить.

Вышла Юля в начале проспекта Калинина, на Арбатской площади – а там уж до Гоголейоставалось рукой подать.

В то же самое время на автобусе триста сорок шестого маршрута Бурый, Ботва и Пешак подвалили к метро «Ждановская». Бригадир объявил общий сбор. Встречаться договорились в целях конспирации уже в Москве. И одеться он приказал поцивильнее, чтобы сразу внимания к себе не привлекать. Никаких клетчатых штанов, кепок и черных галстучков. Чтоб из толпы не выделялись, сказал бригадир, но все были подготовлены.

Подготовлены – значит, собираются на дело. Это хорошо. Бурый прихватил кастет, Ботва сунул в карман металлическую расческу, ручка которой была превращена в лезвие, а Пешак надел широкий солдатский ремень – его пряжка была заточена. Впрочем, даже безоружными парни выглядели внушительно. Накачанные, мощные, косая сажень в плечах. Пассажиров в вечернем поезде, идущем в центр, было немного. Но кто бы здесь ни находился, взглядом на троице не задерживался, отводил глаза – не ровен час, прогневаешь бандитов. Это парням было приятно. Для того они и трудились по вечерам в потных качалках,чтобы ни одна борзотана московских улицах не посмела бы на них потянуть. Да и потом – они путягив этом году кончают. Им всем в осенний призыв в армию идти. А чтобы там выжить, надо быть сильным. На того, кто силен, никто в казарме не посмеет залупнуться: ни хохлы, ни чурки, ни чучмеки. Никому мало не покажется, включая афганских духов.

– Я на практике вчера был, – сообщил Пешак.

– Ну и че?

Пешак учился на повара, что являлось постоянным поводом для дружеских подколок: «Он в кулинарном техникуме учится, гы!» Вот и сейчас:

– Тебя че, борщ тренировали варить? – усмехнулся Бурый. Среди троицы он явно был лидером: самый сильный, самый умный и бесстрашный.

– Или компот? – подхватил Ботва. Он играл вторую скрипку: вечно с удовольствием продолжал и развивал начинания Бурого. А Пешак представлял собой вечного козла отпущения. Он даже, казалось, исполнял эту роль с удовольствием. Иначе не затевал бы вызывавшие насмешки разговоры об общепите.

– Не, мы фарш делали.

– Из кого? – сострил Бурый.

Ботва охотно рассмеялся. А Пешак, кажется, даже не понял шутки. Во всяком случае, не отшутился. Где ему! Он гнул свое:

– Фарш, конечно, говяжьим называется, только мы туда хлеба дополна натолкали. Больше, чем мяса. И лука насыпали.

– Фарш говнюжий, – опять сострил Бурый. И Ботва опять закатился.

– А там такой чан огромный – выше меня ростом, – все продолжал толковать свое Пешак. – А Василич и говорит: ты, давай, прыгни туда, ногами примни. Ну, я и залез. Прямо в сапогах. Хожу, ногами хреначу, приминаю.

– Ф-фу, никогда в столовых есть котлеты не буду, – решился на самостоятельную реплику Ботва.

– А это не для столовой, для кулинарии, – серьезно пояснил Пешак.

– И там брать не буду.

– Зато мне Василич кусок шейки дал. Я матери отнес, она обрадовалась. Рубль дала.

– Мелко плаваешь, Пешак, – заметил Бурый. – Даже в магазинах мясо по два рубля кило.

– А на рынке все десять, – заметил Ботва.

«Что-то разборзелся сильно Ботва», – почуял Бурый и немедленно приземлил своего вечного второго:

– Ты-то откуда знаешь? Можно подумать, ты когда-нить че-то на рынке покупал! Хо-хо не хе-хе?

– Петрушку только, наверно, и покупал. Двадцать копеек пучок. – Пешак тоже не упустил своего шанса кольнуть приятеля и тем попытаться хоть на минуту уйти с позиций вечно третьего.

Так они и ехали до самого центра – не садились, возвышались во всю силушку своих мускулистых фигур. И немногочисленные пассажиры вагона, что следовали в город с рабочей окраины – сотрудники проектного института «Альтаир», преподаватели и студенты Московского института управления, девчонки, выбравшиеся со станции «Кировская» погулять по вечерней столице – отводили от них глаза и думали: «Ну и рожи! Протокольные! Не попасться бы им в темном переулке!»

Правда, нужно отметить, что свой разговор, в отличие от гопников будущих поколений, парни хотя бы не уснащали матюгами. Не было принято в те времена прилюдно грязно выражаться – можно было и в отделение попасть, и даже пятнадцать суток огрести. И еще – несмотря на весь свой устрашающе мускулистый вид, вряд ли парни представляли даже в пресловутом темном переулке особую угрозу для многочисленных цивильныхмосквичей и гостей города. У троицы, как и у других сверстников из славного подмосковного города Люберцы, были иные враги.