Текст книги "Девушка без Бонда"

Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Таня постучала в дверь и крикнула по-русски: «Эй, кто-нибудь! Открывайте!» Штамп на пододеяльнике и то, что она звонила не кому-нибудь, а отчиму, позволяли ей надеяться, что она находится на российском судне.

«Но зачем тогда, спрашивается, спасатели меня усыпили?»

На зов никто не откликнулся. Татьяна застучала в переборку кулаком. Крикнула – на сей раз по-английски: «Эй, отворите! Есть здесь кто-нибудь живой?!»

И только когда она принялась дубасить в переборку ногами – щелкнул замок. Дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина в элегантном летнем костюме песочного цвета, при галстуке. Мужчина, выглядевший довольно полным, невзрачным, лысоватым и добродушным.

– Здравствуйте, Татьяна! – сказал он, улыбаясь, на чистом русском языке. – Позвольте войти?

– Может, лучше вы позволите мне выйти наконец отсюда? – буркнула она.

– К сожалению, пока это совершенно невозможно.

– Почему? – моментально откликнулась Таня.

– Я вам все объясню. Чуть позже. Давайте сядем и поговорим.

Мужчина весь излучал успокоенность и позитив – даже, пожалуй, на вкус Садовниковой, слегка перебарщивал со своим оптимизмом.

– Что ж, пожалуйста, – ухмыльнулась Таня. – Я здесь явно не хозяйка, попала сюда не по собственной воле, поэтому распоряжаться не могу. Делайте все, что считаете нужным. Садитесь, ложитесь, можете попрыгать или в воздухе повисеть. Велкам!

Гость ласково, словно несмышленышу, улыбнулся ей и проговорил:

– Меня зовут Николаев, Петр Иванович, и я отвечаю за вашу благополучную доставку на Родину.

Товарищ уселся на койку и кивнул девушке:

– Вы тоже присядьте. Раз вы считаете хозяином меня, что ж, я возражать не буду и постараюсь быть максимально, насколько позволяют обстоятельства, радушным. Садитесь, садитесь, в ногах, как говорится, правды нет.

Делать нечего, и Татьяна уселась рядом с мужиком – все равно, кроме койки, другой меблировки в каюте не имелось.

– Вы напрасно нервничаете, дорогая Таня, все идет по плану. Вы находитесь на судне «Заполярье», порт приписки Мурманск, мы идем курсом на Новороссийск и через двое суток рассчитываем прибыть в родной порт. Пока мы в пути, корабль является российской территорией, поэтому никто вас здесь преследовать не будет и не сможет. Вы в полной безопасности, единственное с моей стороны требование – нет, не требование, а нижайшая просьба, – чтобы вы не выходили на палубу и не контактировали с командой. О том, что вы находитесь здесь, на судне, знает только капитан и еще пара человек, ну, а о том, кто вы такая, – знаю один лишь я. Поэтому совершенно нежелательно, чтобы вас, Таня, здесь видели. Неважно, кто конкретно вас увидит: член ли экипажа, который кому-нибудь о вас потом сможет проболтаться, или же оптика самолета или спутника-разведчика вероятного противника. В любом случае выходить вам отсюда не следует. Поэтому, по возможности, отдыхайте, набирайтесь сил, а чтобы вам не было скучно, я принес карандаш и бумагу – и вы сможете описать все ваши действия. Начиная с того момента, как вы приземлились в каирском аэропорту.

Ласковый мужчина вытащил из внутреннего кармана блокнот с карандашом и протянул их Тане. Улыбнулся:

– Пишите и обрящете.

– Это просьба или приказ? – сухо поинтересовалась она.

– Это дружеский совет, – осклабился Петр Иванович (или как там его). – Вы сэкономите себе время в дальнейшем, когда вернетесь в Москву. К тому же вам будет чем себя занять, пока вы здесь.

– Почему бы не дать мне газеты или книжки?

Вопрос, кажется, поставил визитера в тупик – но всего на полсекунды.

– Книг здесь нет, а газеты вряд ли будут вам интересны, – добродушно улыбнулся он. – Они как минимум двухнедельной давности. Дерзайте, Татьяна, – он кивнул на блокнот. – Флаг вам в руки! – и поднялся.

– Постойте!.. На судне ведь есть радиосвязь, так? И я могу поговорить по телефону с Валерием Петровичем?

Таня не помнила: в тот ли самый момент, когда задала вопрос о Ходасевиче, она уже начала что-то подозревать? Или чуть раньше? Или чуть позже? Но она осознанно назвала отчима не по фамилии, не «товарищем полковником», а безлично – официально, по имени-отчеству.

Визитер опять замешкался, но снова лишь на толику мгновения, а потом мягко, но категорично отрезал:

– Боюсь, это невозможно.

– Почему?

– Видите ли, – он стал говорить ощутимо медленнее, словно с трудом подбирал слова, – мы не можем позволить вам общаться, – пауза, – по открытой линии связи, а иной, к сожалению, на нашем транспорте нет.

Татьяна откровенно рассматривала своего гостя. На виске у Петра Ивановича набрякла большая капля пота.

– Ну что ж, нет так нет, – беспечно проговорила девушка и капризно спросила, словно снова входя в роль любовницы арабского шейха: – А где мои вещи?

– В самое ближайшее время вам их вернут, – поклонился тот. – А вы не забывайте об отчете, – и вышел.

Дверь хлопнула и замкнулась наглухо – Таня тут же это проверила.

Человек, назвавшийся Петром Ивановичем, показался ей странным и мутным. Но если он и вправду был знакомым отчима… Или хотя бы работал в том же ведомстве, что и Ходасевич… Тогда… Там, конечно, всякие люди служат. Но в любом случае – человек отчима наверняка повел бы разговор иначе, вдруг решила Таня. Она не знала, как именно – доверительнее? укоризненнее? радушнее? – но была уверена, что по-другому… И зачем последовала странная просьба незнакомца написать отчет о своих действиях, начиная с момента, когда она сошла по трапу в Каире?.. До сих пор они с отчимом как-то обходились без бумаг.

И еще кое-что ее насторажило… Что же это было? Таня задумалась. Какая-то оговорка, обмолвка… Пустяк…

Ах да, вот оно что!.. Как Николаев там, бишь, назвал их корабль? «Транспортом»? Странное обозначение для судна. Как-то удивительно оно звучит. Не по-русски. Словно калька с английского. И… И последнее – по порядку, но не по значимости, – если Татьяну спасал кто-то по личной просьбе отчима, зачем, спрашивается, друзья полковника усыпили ее, едва она ступила на борт катера?

Человек в галстучке пришел столь неожиданно и ушел столь быстро, что Таня даже не успела спросить у визитера, дадут ли ей воды и пищи, но есть ей уже хотелось смертельно, а пить тем более. Словно в ответ на ее мысли дверь снова распахнулась и на пороге возник молодой человек с подносом в руках. Матрос (или конвоир?) одет был, в отличие от пиджачно-галстучного господина Николаева, в летнюю легкомысленную одежду: полотняные шорты и поло, на шее – платочек. Парень был чернявым и симпатичным и совсем не похож на русского. Он молча поставил поднос на койку. На подносе имелась миска с чем-то наподобие овсянки, из которой островками торчали куски мяса, а также тарелка с очищенными фруктами, литровая бутылка минеральной воды (этикетка с арабской вязью) и большая чашка кофе. Были и салфетки, и пара зубочисток – а вот приборы почему-то пластиковые…

– Спасибо, морячок! – кокетливо поблагодарила Таня на русском.

Она не сомневалась, что любой наш парень (если только он не совсем идиот или разговаривать с ней ему запрещено под страхом смерти) не упустит момент поболтать со столь благосклонной к нему и симпатичной пленницей. Но «морячок», казалось, даже не понял, что она сказала, и лишь буркнул, почему-то по-итальянски:

– Прего, – и как-то боком быстро вышел, не забыв защелкнуть за собой дверь.

Очень странно, ведь Петр Иванович утверждал: они находятся на русском судне, «никто вас не тронет» и бла-бла-бла… А тут чернявый матрос, «прего», и… И Таня готова была поклясться, что парень вообще ни слова не понимает по-русски!

Конечно, сейчас, при капитализме, на российском теплоходе может работать человек любой национальности. Бывает же (она по телевизору не раз слышала): судно ходит, допустим, под флагом Либерии, капитан там – норвежец, штурманы – русские, механики – украинцы, а матросы – малайцы. Но если пароход – наш… Логично было бы, чтобы матросами служили украинцы или, допустим, молдаване, но уж никак не итальянцы!

Однако пить и есть хотелось смертельно, и Таня решила отложить обдумывание положения, в котором она очутилась, на после обеда. Она слишком хорошо помнила, как немедленно заснула, глотнув вчера (или когда это было?) кофе на спасшем ее катере, и потому проигнорировала горячее и ароматное варево в кружке. Налегла на минералку, фрукты – туда транквилизаторы не подсыплешь! – но потом все-таки не удержалась, отведала пару ложек каши с мясом, очень уж есть хотелось. И… Ложка стала выскальзывать из ее рук… Глаза начали закрываться… У нее лишь достало сил переместить поднос с кровати на пол и вытянуться на койке. Через минуту Таня уже спала.

* * *

Татьяна переоценила, конечно, своего отчима. Каким бы преданным лично ей он ни был, какими бы связями ни обладал, каким бы уважением ни пользовался в своем ведомстве – все равно: организовать целую спасательную операцию, да в чужой стране, оказалось чрезвычайно сложно. Найти надежного человека, и тому ведь требовалось еще добраться до острова…

И когда Сергей Станюков – на счастье учившийся у Валерия Петровича, а ныне работающий в нашем консульстве в Александрии – прибыл на арендованном катере на безымянный островок с координатами 31,1900 северной широты и 33,3232 восточной долготы, он обнаружил там один только потерпевший аварию вертолет.

Станюков на всякий случай сфотографировал летательный аппарат снаружи и внутри. О том, что люди, потерпевшие крушение, какое-то время провели на острове, свидетельствовал раскупоренный НЗ, несколько использованных ампул обезболивающего и одноразовые шприцы, пустая бутылка из-под минералки, обертка шоколада, а также многочисленные следы на песке.

Станюков даже заметил на песчаном берегу отметины от стоянки резиновых лодок – волны и ветер еще не успели разгладить их.

Итак, на островке не оказалось ни Татьяны Садовниковой, ни сопровождавшего ее араба. Кто, когда и зачем снял их с острова? И где они находятся сейчас?

Словно в поисках ответа, Станюков осмотрел горизонт. Однако кругом было только море, и пустынная коса, и безмолвный берег, и бледно-голубое небо… И все стихии ревниво хранили свою тайну…

* * *

Татьяна не знала и знать не могла – ни когда она тревожно спала под вибрацию корпуса и отдаленный рык винтов на неизвестном корабле, ни теперь, когда находилась под дулом пистолета Костенко-Чехова и прощалась с жизнью, – как складывались события, конечным звеном которых стало ее путешествие в трюме непонятного судна.

Разумеется, яхта Ансара – как, впрочем, и вся прочая поверхность земного шара (но яхта шейха, в силу понятных причин, в особенности!) – находилась под пристальным наблюдением разведывательных спутников. И спустя три часа после взрыва, в семь часов вечера по времени Восточного побережья США, в Лэнгли, штат Вирджиния, в ближневосточном управлении ЦРУ началось совещание, посвященное катастрофе на теплоходе, а также событиям, непосредственно последовавшим вслед за ней. На столе перед каждым участником совещания лежали документы, полученные средствами радиоэлектронной разведки, а также данные из архивов. В папочке имелась, во-первых, фотография взрывающейся «Пилар» – с пометкой времени в углу. Затем несколько фото, посвященных прибытию на яхту Татьяны (предыдущим днем, примерно за семнадцать часов до катастрофы): вот садится вертолет, девушка выпрыгивает, на палубе ее встречает Ансар, обнимает…

Следующая серия картинок сделана на верхней палубе судна за двенадцать минут до взрыва: некий араб в белых одеяниях помогает девушке взобраться в вертолет, садится сам в кресло пилота, винтокрылая машина взлетает…

Далее досье содержало перехваченный средствами АНБ разговор пилота с неизвестным собеседником, находящимся на палестинской территории, в секторе Газа, – распечатка включала оригинал на арабском и дословный английский перевод. Из данной беседы явствовало, что летчик, лично преданный Ансару человек, подозревает во взрыве яхты «эту русскую» и получает приказ от своего неустановленного собеседника в Палестине перевезти девушку в неназванное «известное ему место».

Наконец, среди документов, розданных участникам совещания, имелась фотография вертолета, совершившего вынужденную аварийную посадку на небольшом необитаемом островке на северном побережье Египта и – в переводе с русского на английский – запись беседы, что вела Татьяна по спутниковому телефону с абонентом, находящимся в Москве.

Кроме того, по фотографии была установлена личность девушки (достаточно только было сравнить кадр, сделанный на «Пилар», с фото в одном из посольств, куда она обращалась за годовой шенгенской визой): русская звалась Татьяной Садовниковой. В деле также было ее досье, включая сведения обо всех заграничных поездках девушки. Плюс – главное! – агентурные данные, что семь лет назад, непосредственно перед событиями сентября две тысячи первого года, госпожа Садовникова провела больше месяца на той же яхте «Пилар», принадлежавшей шейху Аль-Кайалю (подозреваемому в финансировании и организации терактов), и, очевидно, являлась его любовницей.

Совещание в штаб-квартире ЦРУ было коротким. Все его участники сделали единодушный вывод. Во-первых, взрыв на «Пилар» свидетельствует о том, что Москва, не стесняясь в средствах, продолжает практику устранения неугодных ей лиц – в том числе и за пределами собственных границ. (Впрочем, подобным – устранением от имени государства – занимались, не афишируя происходящее, и американцы, и израильтяне, и китайцы, и западноевропейцы.) Далее: совершенно очевидно, что бомбу на борт судна доставила, пользуясь доверительными (и даже близкими в прошлом) отношениями с Ансаром, русская агентесса. Значит, она, Садовникова, сумела усыпить бдительность шейха, а затем убить его. Потом Татьяна вывела из строя сопровождающего, перехватила управление вертолетом и смогла его посадить. Затем она вышла на телефонную связь с московским Центром и попросила помощи… Но пока подмога не подошла, девушка раскрыта и совершенно беззащитна. А так как она не разведчик под дипломатической или журналистской крышей и даже не просто нелегал, но – боевик, замешанный в кровавом убийстве на чужой территории, на нее не распространяются джентльменские соглашения о ненападении, действующие между противоборствующими разведками. Поэтому Садовникову, находящуюся на острове, – равно как и ее спутника-араба – следовало немедленно захватить (пока их не подобрали русские) и как минимум тщательно допросить. Цель: вызнать детали прошедшей операции, а также используемые Кремлем методы подготовки диверсантов, фамилии и персональные данные инструкторов и других начальников. А в идеале, конечно, нужно ее перевербовать, перетащить на свою сторону.

Каирская резидентура ЦРУ получила приказ немедленно готовить операцию по захвату, а для оперативного руководства в регион спешно вылетел полковник Питер Стрелецки, знаток не только ближневосточных, но и восточноевропейских проблем, прекрасно говоривший на шести языках, в том числе и русском.

Именно мистера Стрелецки Татьяна могла бы опознать в явившемся к ней в каюту медоточивом господине в галстуке, который представился Петром Ивановичем Николаевым.

* * *

О том, что происходило с ней дальше, Таня тоже вспомнила – но предпочла бы не вспоминать. Забыть. Навсегда вычеркнуть из своей памяти.

…Вопрос следовал за вопросом. Напряжение нарастало. Омерзительный дядька в галстуке и его подручный, жилистый джентльмен, также говоривший по-русски (но с очевидным англосаксонским акцентом), хотели знать все: кто она? где училась? кем работала? – и на эти вопросы Таня отвечала без утайки. Но, кроме того, их интересовало: какую конкретно спецслужбу она представляет? Кто завербовал ее в России? Где она проходила спецподготовку? В чем она заключалась? Как долго длилась? Кто был ее инструкторами?

В ответ Татьяна могла только недоумевать, убеждать, что ничего не знает, или, на худой конец, плакать. Ее принялись обрабатывать психологически. Первым номером здесь выступал добренький «Петр Николаев»: «Ты убила людей. Как минимум тридцать человек экипажа „Пилар“. Вынесем за скобки Ансара. Он террорист и, возможно, заслуживал смерти. Но остальная команда – невинные люди. Их кровь – на твоих руках. Но тебе придется не просто мучиться угрызениями совести. Яхта „Пилар“ приписана к Объединенным Арабским Эмиратам. Значит, ты совершила преступление на территории Эмиратов. Шейх Ансар был гражданином Эмиратов. Ты злодейски его убила. Мы передадим тебя арабам. За данное преступление у них может быть лишь одно наказание: публичное побивание камнями и усекновение головы. А перед этим арабы будут тебя пытать. Страшно пытать…»

Тут с Таней случилась истерика. Она рыдала и кричала им, что она никого не убивала, что она здесь ни при чем, ничего не знает, что взрыв совпал с ее пребыванием на «Пилар» случайно…

Но эти двое все равно ей не верили, и они призвали третьего, тот совсем не говорил по-русски, но был могуч, словно Шварценеггер, они, все втроем, привязали Татьяну к стулу, а потом качок сделал ей в вену укол. Наверное, то была «сыворотка правды», потому что уже минут через пять улетучились все остатки воли, и Садовникова стала взахлеб рассказывать о себе, направляемая осторожными вопросами мучителей. Она рассказала все о своем разведчике-отчиме, все, что она по крупицам узнала из его редких обмолвок: что он больше десяти лет проработал нелегалом где-то в Западной Европе (а где точно, она не знала), награжден орденом Боевого Красного Знамени (в мирное-то время!), лет пять служил поваром в посольстве одной державы, входящей в НАТО (в каком конкретно посольстве, она не знала)… А потом Валера стал «чистильщиком», и Центр направлял его в краткосрочные командировки в резидентуры, где подозревалось предательство или утечка информации… Однажды он таким образом разоблачил предателя в Париже… А теперь отчим преподает и иногда читает свои спецкурсы… Все эти истории Танины оппоненты слушали с подлинным интересом, и у нее глубоко внутри билась стыдливая мысль: «Я Валерочку предаю», однако она ничего не могла с собой поделать, все говорила и говорила… Но потом эти двое, мучители (качок ушел), начали снова спрашивать о ее собственной работе, задавать все те же вопросы: кто завербовал, где и кто готовил, кто инструкторы, какие задания она уже выполняла… И она отвечала и отвечала, чистую правду – она не в силах была даже придумать что-нибудь: «Не знаю… Не знаю… Не знаю… Не знаю…»

В какой-то момент она снова очнулась в своей каюте…

Затем опять вдруг обнаружила себя привязанной к стулу…

И где-то на пределе слышимости – разговор полушепотом. Говорили на «американском» английском и с жутким южным акцентом.

Один уверял:

– Мы ошиблись… Она ничего не знает… Она случайная жертва… Взрыв на яхте и ее визит туда – просто совпадение…

– Неужели ты до сих пор еще не понял, – возражал другой, – совпадений не бывает, ни в нашем деле, ни в жизни вообще? Просто мы ее пока не раскололи. Она действительно очень хороший профессионал. А русские, значит, изобрели антидот против наших обычных препаратов. Или обучили своих агентов противодействовать биохимическим методам допроса… Нужно продолжать с этой Садовниковой…

– Ты просто боишься докладывать в Лэнгли о своей ошибке…

– Давай попробуем еще раз. Применим «присциллу». Ее у русских наверняка еще нет. Под «присциллой» девчонка расскажет нам все как миленькая. Противостоять «присцилле» невозможно.

– Зачем, Пит?! Препарат еще не апробирован. Тем более рискованно использовать его непосредственно после «сыворотки». Девчонка просто откинется – здесь, у нас с тобой на руках.

– А тебе не кажется, что это будет лучшим выходом для нас всех?

– Что?!

– Девчонка – отработанный материал. Да, возможно, она случайная жертва. Но ты же знаешь, как говорят сами русские: лес рубят – щепки летят. Их Сталин очень любил эту поговорку. Моя совесть выдержит. Девочка просто станет очередной невинной жертвой в мировой войне против глобального террора…

– Нет, Пит, так нельзя. Давай дадим ей шанс. Выкинем где-нибудь на ближайшем острове. Ей все равно никто никогда не поверит. Представь, если она станет рассказывать, что с нею было… Ее просто упекут в психушку… Да и про нас она вряд ли сможет что-нибудь вспомнить…

– О’кей, давай – но только после «присциллы»…

– Ты мразь, Пит, ты все-таки надеешься, что она умрет…

– Может быть, может быть…

А потом игла снова вонзается в Танину вену, какой-то препарат поступает в кровь и почти сразу же мягкой волной изнутри ударяет в мозг – и после этого она уже совсем, совсем ничего не помнит… Не помнит напрочь – вплоть до того момента, как она, обнаженная, поднимается из теплого моря и видит приближающегося к ней чернявого молодого парня в осенней кожаной куртке…