Текст книги "Иллюзия свободы (СИ)"

Автор книги: Анна Грэм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

«Оливер хочет тебя и он тебя получит»

Ривера чувствует, как ткань платья ползёт наверх, оголяя бедро, и даже не старается прикрыться, надеясь, что причина, по которой она осталась жива, всё ещё не потеряла актуальность. Принципами можно поступиться. Она продавала себя за гораздо меньшую цену, чем цена собственной жизни.

– Там, в квартире ты не понял, на чьей я стороне?

– Хочешь, чтобы я спас твой зад? – теперь Данэм опасно близко к ней, она ощущает его присутствие в своём интимном пространстве, как тяжесть воздуха перед грозой, но он не пытается до неё дотронуться, не пытается взять то, что она ему так беззастенчиво предлагает и от этого внутри закипает бешенство напополам с полным бессилием. – Что я по-твоему должен сделать? Найти тебе комфортабельный подвал, чтобы ты могла отсиживаться там до старости?

– Я вернусь в квартиру и сделаю вид, что всё ещё с ними. Узнаю их планы. Скажу, что знаю твои.

– Хочешь наебать федерала? Не думал, что ты такая дура.

– Я с тобой не советуюсь, я ставлю тебя перед фактом, – на его снисходительный смешок она отвечает резким выпадом, скрывая свою беспомощность за абсолютной уверенностью. Эйса не представляет, как будет претворять свой утопичный план в жизнь, хватит ли у неё внутренних ресурсов противостоять Беккету, его цепной подружке и всем тем, кто за ними стоит, но ей до отчаяния необходимо выставить себя значимой, раз проклятый Данэм не ведётся на её уловки.

– Короче, – тон его голоса с насмешливого меняется на серьёзный, расслабленное лицо его превращается в холодный камень, об который проще руки поломать, чем выбить нужную реакцию. Темень вокруг сворачивается в плотный комок, лезет в горло, словно кляп, Риверу сковывает изнутри холодом, но она старается не выдавать свой страх, а напротив, лишь развязнее ведёт себя: как бы невзначай трогает пальцами внутреннюю сторону бедра, облизывает губы, поправляет лямку платья, ерошит волосы. – Чтобы ты себя не переоценивала. Твоя роль здесь незначительна. Что толку от того, что ты трахалась со мной? Ты ни черта не знаешь и ни на что не можешь влиять. Стоит убрать тебя и расстановка сил не изменится. Они тебя раскусят. Что будет дальше, тебе известно.

– Ну, значит, закопаешь меня, для тебя это не проблема, – режет по глазам Ривера, и Данэм затыкается.

Оживлённый спор обрывается, сменяясь глухой, вакуумной тишиной. Данэм отводит глаза и шумно выдыхает носом, поджав губы. Надо же, гад, выглядит так, будто это она его сейчас обидела, будто это не он каких-то жалких пять месяцев назад собирался разделать её, как свиную тушу, потому что таков приказ.

– Я не хотел этого делать, – заявляет Данэм так серьёзно, словно делает чистосердечное признание.

Что ж, значит, Ривера нашла нужную точку, на которую можно будет давить. Значит, не все приказы хозяина псу по нутру. Значит, остатки человеческих чувств у него всё же есть – пусть это и не добавляет ему очков – а, значит, ими можно манипулировать.

– Я не хочу в тюрьму, – Эйса добавляет в голос дрожи, чуть приоткрывает истинный страх, ровно настолько, чтобы не выглядеть жалкой, но вызвать желание защитить. Защитить своё. – Вытащи меня, Данэм. Вытащи.

Ривера понижает голос до шёпота, встаёт на колени и лезет на водительское кресло. Она седлает его, нарочно задев ему лицо грудью.

– Проблемная ты, кукла. Ты думаешь, я не смогу найти себе пару красивых ног? Без этой вот мозгоебли? – Он её не трогает, старательно изображая равнодушие, но глаза и тело не врут. Эйса снова ощущает у себя между ног твёрдость, спрятанную за молнией джинсов, а в его расширенных зрачках видит желание – Данэм не дурак, чтобы отказаться. Он не отказался ни в первый их раз, ни во второй, и вряд ли откажется в третий.

Ривера чувствует, что Данэм чуть сдвигает кресло назад и откидывает спинку, чтобы руль не давил ей на спину, значит, даёт ей свободу действий. Эйса лезет в ворот его рубашки, кусает мочку уха, ёрзает на нём, изображая соитие – распаляет и его, и себя ещё сильнее.

– Может, всё зависит от того как широко эти ноги расставить? Или от того, как широко раскрыть рот?

– Не-е-ет, Ривера, оставь свою гордость при себе, – он словно всё ещё глумится над ней, несмотря на то, что оба прекрасно знают, чем всё закончится. Эйса неспешно расстёгивает пуговицу за пуговицей, вынимает ремень из петель, дёргает молнию вниз, запускает пальцы внутрь, за резинку трусов настолько, насколько позволяет неудобная поза.

– Зачем тогда твой босс оставил меня тебе? Значит, я тебе нужна?

– Шлюха ты, Ривера, – беззлобно выдаёт он, понижая тон голоса на звуке её имени почти до шёпота. Эйса чувствует, как он шумно и жадно вдыхает её «Шанель», ткнувшись носом ей в шею.

– Но тебе же нравится.

Выдержка подводит его – Данэм хватает её за бедра, притягивая ближе, требовательно целует в губы, Эйса жадно отвечает, загребая в кулак волосы ему на затылке. Пока она стаскивает с плеч лямки платья, обнажая изнывающую без ласки грудь, Данэм приподнимается и спускает штаны. Шорох фольги презерватива заставляет Риверу нетерпеливо елозить у него на коленях, подгонять время, держаться, чтобы не застонать от одного лишь вида возбужденного члена – настолько желание взяло над ней верх. Когда Данэм кивком головы приглашает её присесть, Эйса, ни секунды не растягивая удовольствие, насаживается до конца.

– Боже, –  она стонет, откидываясь назад, замирает, стремясь ощутить как можно острее тугую, такую долгожданную наполненность внутри себя. Эйса чувствует, как его горячие, чуть шершавые ладони гладят её бедра, живот, грудь, шею, словно Данэм вспоминает её тело или наслаждается зрелищем. Кожу пронзают электрические разряды, Ривера откликается на каждое прикосновение, раскрывается сильнее, поставляется под его руки, начинает двигаться, по-змеиному извиваясь, чувствует, что Данэм движется ей навстречу.

«Оливер хочет тебя и он тебя получит»

Он получит всё, и от одной лишь этой мысли, которая раньше заставляла её содрогаться в приступе ужаса и отвращения, Эйса готова кончить. Раньше ей не нравилось, когда над ней доминируют, раньше она не легла бы под того, от кого зависит. Она не легла бы под Беккета, даже если взамен он предложит ей побег или оправдание в суде. С Данэмом всё это не работало. С ним она готова трахаться до обморока, несмотря на все свои внутренние противоречия. Данэм, как особый вид наркотика или вирус, заставлял хотеть чаще, дольше, глубже, больнее, в условиях, мало похожих на комфортные – она развернулась к нему спиной, чтобы дать себе больше простора и не давить спиной на клаксон.

– Давай, топай назад.

Данэм даёт ей напрыгаться вдоволь, терзая ей соски и клитор, позволяет кончить раньше. Её тело ещё мелко содрогается, когда Данэм шлепком по ягодицам отправляет её на заднее сиденье.

Эйса бессильно разваливается по дивану, прислушиваясь, как ноют мышцы бёдер от нагрузки, к тому, как сладко и пусто внизу живота, как мокро и растянуто между ног. Она чувствует, что наконец-то может дышать, может ощущать, как поток прохладного воздуха поступает в лёгкие, как приятно холодит тело кожаная обивка. Она чувствует, что может ощущать что-то ещё, помимо горячего желания заняться сексом. Ривера пребывает в какой-то необъяснимой нирване, в кайфе, в ощущении невесомости или небытия, из которого не хочется возвращаться в эту чертовски сложную реальность.

– Я с тобой ещё не закончил.

Данэм бессовестно вытаскивает её из прострации. Он, без рубашки, со спущенными штанами, со стояком, одетым в презерватив, нависает над ней глыбой, сотней килограммов чистого секса, неудовлетворенного желания, облаченного в груду мыщц – сопротивляться ему невозможно, не хочется и незачем. Эйса лишь чуть прикрывает ресницы в жесте кроткого послушания, которое так вразрез идёт её сучьему нраву. Данэм не успел закончить или держался, чтобы потом сделать всё, как он любит – он ставит её на колени, грубо разводит ей ноги, вынуждает отклячить зад. Эйса чувствует, как вдоль позвоночника поднимается волна дрожи, как дёргаются мышцы живота, как дыхание снова застревает в глотке, потому что он трогает её языком, везде: и там, где был его член, и там, где сегодня был только его палец. Наверное, сегодня ей будет больно сидеть – Данэм намерен отыметь её по полной – но Эйсе блаженно плевать. Пока разум пребывает в спящем режиме, а тело находится в чужой власти, Ривера роняет голову на спинку сиденья, отдаваясь ощущениям – желание снова нарастает, потому что его пальцы в ней, язык в ней, скользкая ниточка смазки и слюны скользит по бедру и щекочет так, что хочется вскрикнуть или истерично захлебнуться смехом.

– Рано расслабилась, – насмешливо шепчет ей Данэм, вручая в руки пузырёк с любрикантом. Не распечатанный. Наверное, чтобы помогла вскрыть.

Пока Эйса дрожащими руками снимает слюду, Данэм снова входит в неё. Он толкается грубо, резко, быстро. Влажные шлепки и его сиплое дыхание разбивают тишину салона, пальцы до боли, до красных следов впиваются в бедра, в попытке натянуть её сильнее. Это скорее напоминает хорошую порку, а не секс, но Ривера готова согласиться, что в глазах Данэма это выглядит заслуженно. Она чертовски плохо себя вела. Сопротивляться или перехватывать инициативу ей не хочется совершенно, пусть наиграется вдоволь, в конце концов, это то, чего она так или иначе хотела.

Ривера в беспамятстве от подступающего оргазма срывает колпачок и заводит руку назад, передавая Данэму флакон. Прохладное, липкое прикосновение смазки, первый, аккуратный толчок внутрь, медленные движения всё дальше и дальше вызывают паническую дрожь и дискомфорт на грани тупой, тянущей боли – Эйса впивается пальцами в обивку дивана и инстинктивно пытается его вытолкнуть, не в силах понять сигналы своего организма, словно она занимается этим впервые.

– Тише. Дыши глубже, я всего лишь на середине. –  Он кажется абсолютно выдержанным даже сейчас. В его голосе всё так же проскальзывают насмешливые нотки, будто он прекрасно понимает всё, что она сейчас чувствует, но щадить её не намерен.

Эйса расслабляется и только умоляюще стонет, не соображая, хочет она, чтобы он прекратил или чтобы продолжил. Когда его пальцы снова проникают глубоко между налитых кровью складочек вагины и находят внутри чувствительную точку, Ривера кончает так бурно, что не может сдержать громкого крика. Данэму приходится заткнуть ей рот ладонью. Он завершается после пары глубоких, болезненных толчков – голой спиной Эйса чувствует, как мелко дрожат мышцы его живота, как он хрипло выдыхает несвязные звуки, как сильно сжимает её бедра своими, словно в тисках.

– Ну, и чего ты ржёшь? – интересуется Данэм, откинувшись на сиденье и сматывая с члена презерватив.

– Я тебе сейчас всю машину уделаю, придурок, – Ривера уже откровенно хохочет; её усталое, но торжествующее лицо изредка корчится в попытках побороть ложные позывы опорожнить кишечник. Она натягивает платье и плюхается рядом, поджав под себя ноги – сидеть на заднице жутко неприятно.

– Я тебя тогда выкину отсюда, – беззлобно бросает он, выкидывает резинку прямо из окна и перемещается за руль. – В общем так. Я вызову тебе машину, поезжай домой и жди инструкций.

– Как скажешь, босс, – Ривера хихикает, словно пьяная. Она действительно чувствует себя, как после бутылки крепкого и пары затяжек крека, и пусть все говорят, что эти две хрени между собой не сочетаются. Сочетаются, ещё как, всё дело в пропорциях и времени принятия. Когда Эйса нетвердой походкой добирается до вызванного Оливером седана, то вспоминает, что не выпила таблетки. Пошли они. До старости ей всё равно не дотянуть.

В квартире включён свет – Беккет, не таясь, уже ждёт её в гостиной.

– Какого хрена? – он яростно трясёт обломками браслета-прослушки, найденного им на дне раковины. Её отчаянно-глупый план агент раскусил на раз-два. Что ж, этого стоило ожидать.

– Мы уже говорили об этом.

Ривера мягко прикрывает за собой дверь и, проходя в комнату, бросает взгляд в зеркало. Выглядит, как проститутка, которую поимели оптом в подворотне – Эйса лишь хмыкает, позволяя себе чуть заглянуть в совсем свежие воспоминания. Отчего-то этот животный акт придал ей какой-то необъяснимой уверенности на грани самодурства, а усталость и звон натруженных мышц – полнейшего равнодушия. По ней плачет школа Ли Стразберга, потому что в таком состоянии ей врётся на Оскар.

– Я же сказала, он всё поймёт. Пришлось импровизировать, – пожав плечами, отвечает она. Усаживаясь на диван, Ривера роется в сумочке в поисках закурить. Где-то во внутреннем кармане заныкана пачка, которую ей строго запретили врачи. – Он думает, что я буду работать на него.

– А разве это, чёрт возьми, не так?!

– Я сказала, он так думает, – Эйса выделяет слово «он» и многозначительно дёргает бровь, мол, всё под контролем, остынь, но на Джона Беккета это не действует. – Он думает, что я буду сливать всё ему, а на самом деле…

– Не надо держать меня за идиота, – агент обрывает её. Кажется, он готов приседать от злости, но  держится, как того требует профессиональная этика. Эйса читает в его глазах презрение, ненависть и уязвлённость, будто она предала его личное доверие. Будто он заранее спланировал все её возможные ходы, но она не вписалась ни в один или выбрала самый нежелательный. – Вы сняли прослушку, свалили с объектом в закат и теперь думаете, что я поверю, что вы сделали это специально?!

Он подходит к ней так близко, что ширинка его оказывается почти у её лица. Забавная демонстрация силы и власти, когда все остальные вербальные аргументы исчерпаны. Эйса на это лишь шире улыбается –  ему остаётся только изнасиловать её, потому что пестовать его самомнение с помощью своего рта она не собирается, а делать это в доме, напичканном под завязку камерами Беккет не будет. Да и вообще нигде не будет – слишком дорога репутация, слишком безупречна чистота, которую он не станет марать. Следующее звание ему гораздо важнее примитивного акта похоти в грязный рот мексиканской преступницы.

– Не надо играть в шпиона, сеньорита Ривера, у вас нет ни соответствующего образования, ни опыта. Ваше богатое прошлое не имеет ничего общего с тем, с чем мы имеем дело каждый день…

– Вы не знаете Данэма, его знаю я, – диалог грозится превратиться в базарную перепалку, потому что Ривера сдаваться не собирается. – Только я могу к нему подобраться, иначе вам придётся придумать другой план выйти на Холта.

– Я подстраховался, не сомневайтесь, – приходит его черёд улыбаться. Беккет подносит к уху телефон. – Работаем по схеме «Д», – говорит он кому-то, суёт телефон в карман и обводит её пристальным взглядом с головы до кончиков туфель. – Омерзительно.

Слизанная, размазанная по подбородку помада, мятое платье в пятнах, ошалелый взгляд – развязный видок уличной потаскухи, дающей не ради денег, а ради кайфа. В одном этом «омерзительно» слишком много смыслов.

Омерзительно, когда дамочка вызывает интерес тем, что пришлась по вкусу одному из самых опасных преступников в стране, ублюдочному головорезу, хитрожопому киллеру, который ювелирно обходит все выставленные ему ловушки – крайне занимательному типу с нестандартным мышлением, которого Беккет допросил бы лично просто потому, что ему интересно влезть ему в голову. Омерзительно, когда хочется понять, что же такого этот тип в ней нашёл. Омерзительно для самого молодого специального агента, без пяти минут зятя директора, сына полковника, обладателя медали за заслуги, вручённой самим президентом, хотеть попробовать тоже. Чтобы убрать грязь с улиц порой приходится вымазаться в ней самому – Беккет этого не учёл.

– Это работает, – невозмутимо отвечает Эйса. Когда Беккет делает шаг назад и топает к двери, она выдыхает. На ней нет наручников, значит, этот раунд за ней.

– Определяйтесь, на чьей вы стороне, – говорит ей агент, прежде чем закрыть дверь.

Теперь задача номер один для неё не запутаться в собственной лжи.

7. По соображениям совести

Вечером, в раздевалке после смены, напарник сообщает ему, что Суареса выпустили сегодня днём.

– Думаешь, с разборками придёт? – как бы невзначай интересуется Хантер. Он и без него знает, что с копами «Кобрас» связываться не станут, но вот за внеплановую отсидку могут на ком-нибудь отыграться. Кали Рейес – первый кандидат.

– Он – хрен отбитый, конечно, но не настолько, чтобы на копов лезть. Тут это, – Мигель мнётся, подбирая слова, делает к нему шаг ближе, чтобы их разговор не стал достоянием чужих ушей, – просили его временно не трогать, ну, если попадётся. Оклемается пусть, поймёт разницу между волей и неволей, потом потише будет.

– Кто просил?

– У меня на имена память плохая, – отшучивается Эрнандес. Тут дураку ясно, что это Гарсия за кузена впрягается. Только вот Эрнандес у Гарсии на прикорме, Хантер же на это плевать хотел.

– То есть, если он опять на кого-нибудь свой хер нацелит, нам мимо ехать и не вмешиваться?! – Хантер со злости хлопает ладонью по дверце шкафа, а самому хочется напарнику затрещину отвесить, чтобы тот пришёл уже в себя и вспомнил, наконец, кто он и где работает.

– Да ладно, не доказано же ничего, – Мигель машет рукой, мол, забудь уже, проехали, но забыть об изуродованных телах школьниц, о которых уже всё Управление забыло, Кайл, наверное, никогда не сможет. Не настолько ещё он в этой жизни оскотинился, чтобы спокойно смотреть, как виновник, счастливо избежавший наказания, бродит по улицам.

– Да брось, – Кайл делает последнюю попытку воззвать к здравому смыслу, но она бесполезна. Эрнандес очень бережёт свой зад.

– Короче, не хочу я проблем. У меня жена, дети, – Мигель отмахивается от него, нарочито громко звенит ключами и уходит, понурив голову. С совестью Эрнандес давно договорился, бесполезно его лечить.

Кайл с досады прикладывается лбом к дверце шкафчика, понимая, что время начинает работать против него. И против Кали. А аргументы напарника лишь разбередили гнев, который он едва-едва сумел обратно в себя затолкать. Подождав когда коллеги выйдут, он достаёт мобильник и набирает брата.

– Надо встретиться.

– Я домой еду, подгребай, – Коул не задаёт лишних вопросов, ему предельно ясно, что разговор не телефонный.

«Домой» в лексиконе братьев Хантер означает их старую квартиру, где они жили с матерью до её смерти. Этажом выше до сих пор живёт мать Риты, но застать её дома сейчас практически невозможно. Она стала брать дополнительные смены в больнице, чтобы забить свободное время – обе дочери съехали от неё, а в госпитале всегда дел невпроворот. Хлоя не привыкла жить праздно, несмотря на то, что старшая дочь удачно вышла замуж и теперь помогает ей материально. Он не уверен, знает ли она вообще, что они с Ритой разбежались. Врать, что у них всё хорошо, придумывать несуществующие вещи, лишь бы её не беспокоить, ему не хочется, говорить правду тем более, потому он внимательно смотрит на пустые окна её квартиры, пытаясь угадать, есть ли там сегодня жизнь. Он надеется, что сумеет проскочить незамеченным.

Три лестничных пролёта вверх, длинный, обшарпанный коридор с разбитыми светильниками, вонь испражнений и гулкая, почти зловещая тишина – за каких-то семь лет всё изменилось. Раньше здесь гремела музыка, мелкие соседские оборванцы, такие, какими были они с братом, сновали туда-сюда, изобретая всё новые и новые игры, за дверьми лаяли собаки и ругались жильцы, а сейчас кажется, будто здесь случилась война или стихийное бедствие. Каждый клочок стены отдаёт безнадёгой. В распахнутых окнах воет сквозняк, навевая уныние, несколько квартир пусты и брошены, словно жильцы в спешке покинули их, спасаясь от стремительно надвигающегося облака ядерной пыли. Кайл звенит ключами в кармане, с трудом находит нужный – в последний раз он был здесь год назад.

Коул отыскивается на диване в общей комнате, которая служила им и гостиной, и маминой спальней. Напротив него стоит высокий, темнокожий парень в чёрной бандане, Кайл узнает в нём Дре, лидера банды «Кровавые», контролирующей территорию западнее земли «Хантеров». С ними у «Хантеров» давно объявлено перемирие. Присутствие их главаря здесь кажется Кайлу весьма дерьмовым знаком.

Дре уже собирается уходить.

– Здорово, братан, – Кайл принимает от него «краба» и пропускает к выходу. – Бывай, Коул.

Он делает взмах здоровенной чёрной лапищей в сторону дивана и скрывается за дверью. Кайл молча садится в то же кресло и наблюдает, как брат жонглирует двумя мобильниками – один прижимает к уху, на втором набирает сообщение.

– Что это было? – подаёт голос Кайл, когда брат откладывает гаджеты в сторону.

– Да вот, перетереть встретились. Мне склады нужны, через два дня здесь погрузка-разгрузка будет у старших. Тут, блин, левые мексы шныряют, а нужно, чтобы эти пути были чистые, помнишь, я рассказывал? С копами я договорился уже, ну, чтоб ты в курсе был. Я говорил старшим про левых, сказали, разберутся сами. А Дре такой, типа, слушай, вы тут какие-то мутки мутите у нас, а я не при делах, пришлось ему денег отвалить и сказать, что если что вся ответка на меня пойдёт. В общем работы дохренища. Я, как сраный дипломат тут, блять. Они ещё и маршрут поменяли в последний момент.

Коул вываливает на него всё, без пауз и лирических отступлений. Он выглядит озабоченным и усталым, это видно по сизым пятнам недосыпа под впалыми глазами, по наспех зачесанным назад, мокрым волосам, которые Коул обычно тщательно укладывал.

– Они это кто?

– Да старшие. Я с этим Данэмом завтра встречаюсь, сивый такой хрен, помнишь?

– Что они перевозят, узнал? – Кайл чувствует, что эта тревожность, которую брат так тщательно пытается скрыть, заполняет его сверху донизу.

– Ну, ты меня прям допрашиваешь, эй, – Коул смеётся, но смех его звучит звоном лопнувшей струны, слишком сильно натянутой. Губы тянутся в оскале улыбки, но взгляд остаётся серьёзным, цепким, пронизывающим, словно то, что они по разные стороны баррикад, неумолимо, день за днём проедают брешь в их братской преданности.

– Профессиональная деформация. Понять, простить, – отшучивается Кайл, с досадой понимая, что у брата вскрылось двойное дно, на которое ему доступ закрыт. От этого где-то в груди ворочается раскаленный прут, и Кайл едва держит себя, чтобы не выскочить, не схватить Коула за грудки, не проорать ему в лицо «Это же я! Я, чёрт побери. Хватит играть!» Настроение, подавленное новостью о выходе Суареса, становится вовсе паскудным.

– В душе не ебу, честно. Моё дело маленькое, всё прикрыть, чтобы муха не пролетела.

– Ну, а сам что думаешь? – Кайл не сдаётся, и Коул, словно почувствовав этот груз отчуждения, лежащий на плечах Кайла, открывается ему, пусть и привык уже без брата обходиться.

– Ясное дело, наркота. Самый головняк, чтоб его.

– Коул, – Кайл подаётся вперёд, внимательно и серьёзно смотрит на брата, чтобы тот понял, что шутки кончились. – Тут федералы на каждом шагу.

– Знаешь, как я понимаю расклад, – Коул новость проглатывает молча, решая не подавать виду, что эти чёртовы федералы ему, как кость в горле, и проблем ему без них хватает, уводит тему чуть в сторону, пытаясь его успокоить, да и себя заодно. – Там два босса сцепились на чём-то, а моё дело маленькое. И его надо нормально сделать. Конечно, надо в оба смотреть, но я думаю, всё чисто пройдёт.

– Ты сам-то себе веришь? – Кайл со свойственным ему спокойствием, с холодной выдержкой хирурга лезет ему под шкуру.

– Не из такого дерьма выходили, – нетерпеливо отмахивается Коул, вскакивая с дивана и утыкаясь в мобильник.

– С федералами ещё не тягались.

– Чего ты хочешь, Кайл?! – Коул вдруг взрывается, повышает голос, но тут же осекается, взглянув на брата. Они ни черта не похожи, несмотря на то, что когда-то делили одно материнское чрево на двоих, но он видит в его усталых глазах отражение собственных тревог. За абсолютной уверенностью в благополучном исходе дела, он прячет страх за своих людей, за свою семью.

– Чтобы ты притормозил, – не меняя тона отвечает Кайл.

– Соскочил то есть? Ты угораешь? – весь пыл Коула разбивается о железобетонную невозмутимость брата, впрочем, как и всегда.

В юности Коул даже злился на него за это.

«С тобой даже спорить скучно, хер тебя выведешь!»

Кайл никогда ничего не доказывал ему с пеной у рта. Он предпочитал переждать вспышку ярости, а после начать бомбить железными контраргументами так, что Коулу просто нечего было возразить. И сейчас Кайл не изменяет себе.

– Я не хочу тебя хоронить.

В квартире повисает плотная, наэлектризованная тишина. Кайл водит языком по зубам, будто после слова «хоронить», сказанного в сторону брата, во рту чувствуется мерзкий привкус трупного яда. Его хочется выхаркать, выплевать или запить чём-нибудь крепким и забыть навсегда, больше никогда не произносить вслух. Коул смотрит на него в упор и молчит, а Кайл без толку, слепо водит взглядом по выцветшему ковролину и не может поднять на брата глаза. С него будто свалился панцирь, обнажив душу, болезненно-ранимую, которую себе самому-то стыдно показать, не то что ещё кому, пусть даже самому родному человеку. Этот страх – страх потерять друг друга –  вспыхивает у обоих одномоментно и прогорает, как спичка, сменяясь у одного опустошением, у другого злостью.

– Я тебя тоже, но я ведь тебе ничего не говорю. Твоя форма, сука, здесь как мишень, но я же молчу! – Коул обрушивает на брата то, что так долго замалчивал, делая вид, что понял и принял его выбор. Его крик обрывается на высокой ноте и рассыпается эхом где-то под потолком у лампочки, висящей теперь вместо старой кованой люстры, давно проданной на барахолке. В ушах остаётся звон, а в душе – тупое желание спустить всё на тормозах или вообще никогда не начинать этот разговор. Оба слишком глубоко увязли, чтобы соскочить, и на фоне этой простой истины такие разговоры – пустое сотрясание воздуха, лишняя трата нервов.

– Я хочу, чтобы ты был осторожнее, понимаешь? Пока мы мелкие были, нам всё с рук сходило. Детство кончилось, брат, если ФБР или УБН насчёт прижимать, ни ты, ни твои ребята не вывернутся. И я не смогу помочь, – но Кайл продолжает напирать, сколько ни юли, его с мёртвой точки не сдвинуть. Как баран, которого тянут в сторону бойни. Коул лишь обессиленно падает обратно на диван.

– Твои ребята, – едко усмехается Коул, повторяя его слова. – Когда-то они были и твоими тоже.

– Я всё помню. И ни от чего не открещиваюсь.

Кайл помнит, как превратил рожу одного из «Шакалов» в фарш и что мудак этот теперь не может ходить, да и самих «Шакалов» с тех пор не существует. Помнит, как грабил продуктовый, как бил окна, как выворачивал карманы заблудшим туристам, одетым в модные лейблы, потому что мать болела и нечего было жрать. Помнит, как брат впервые убил и как после он помогал ему скидывать тело в канал. Помнит, как кормил бездомного пса, пока того не переехала машина –  тогда он переживал больше, чем после того, как впервые произвёл смертельный выстрел из табельного пистолета. Он никогда не ставил себя выше брата, понимая, что они оба слеплены из одного дерьма, и что право на убийство, данное ему Департаментом полиции, не делает его меньшим ублюдком, чем он есть на самом деле. Наивные юношеские мечты сделать мир чуточку лучше подло ударили его по загривку, теперь же он просто хочет, чтобы его близкие продержались в этом блядском мире чуть подольше.

– Слушай, да не сдохну я, не дождешься, – наверное, о ментальной связи близнецов не лгут. Коул считывает его, словно штрихкод, заглядывает в мысли, без труда раскрывает истинные причины беспокойства, не позволяя разговору на повышенных тонах перейти в настоящую ссору. Он примирительно улыбается и хлопает Кайла по плечу. – Чего хотел-то, выкладывай.

– Хочу помочь одному человеку.

– Человеку с сиськами? – Коул неприкрыто радуется, что беседа, наконец, сменила вектор. Он радуется, что брат переключился тоже – Кайл прикрывает ладонью лицо и закатывает глаза, смущается его нахальной прямоты, но виду не подаёт.

– Это важно?

– Я рад, что ты после Риты в себя стал приходить.

– Это не то, – Кайл встаёт в защитную позу, и Коул решает не давить. Сам расколется.

Странное чувство. Кайл ловит себя на мысли, что он думает о Кали Рейес постоянно. У себя в квартире, в передышках между вызовами на работе, и даже здесь, «дома», где мысли о настоящем и призрачном будущем оставляли его, позволяя погрузиться в воспоминания детства. Он не был в её баре несколько дней, убивал свободное время видеоиграми и матчами «Лос-Анджелес Чарджерс», лишними кругами на пробежках, лишними подходами в зале, но его всё равно затягивало. Это было странно. Всего два разговора, никакого флирта, никаких прикосновений, ничего из того, что происходило порой на первом же свидании, между ними не было, но Кайл медленно терял голову. Пару раз она даже приснилась ему – с красными губами, в ореоле блядской бордовой подсветки, окружавшей барную стойку, за которой она стояла. Кали подбрасывала коктейльный шейкер и улыбалась ему – это было странно, потому что он никогда не видел её улыбки. И это действительно было не то. Кайл не просто хотел её, он хотел её доверия.

– Да забей, это я так. Что нужно? – Коул оставляет глумливый тон, словно чувствует, что здесь всё серьёзно.

– Выдели мне человека для наблюдения за баром «Приход» и за его хозяйкой. Все расходы беру на себя.

– Что стряслось?

– Гарсия конкретно насел на неё. Один из его людей вышел сегодня под залог. Он может быть опасен для неё, – максимально сухо рапортует Кайл, старательно подавляя ту бурю, которая поднималась у него в душе. Каждый раз, когда он вспоминал об этом ублюдке, он думал о том, что рискует жизнью для того, чтобы таких вот отбитых потом выпускали под залог. Чтобы потом ему делали строгий выговор за агрессию, проявленную к задержанному. Чтобы потом ублюдок шёл мимо по улице с довольной рожей, замышляя сломать кому-нибудь жизнь скуки ради, и рожу эту нельзя подойти и подправить, будь проклята чёртова презумпция невиновности.

– Дела-а-а, – тянет Коул и чешет макушку. – Ты себе баб попроще принципиально не хочешь?

– Она хорошая, – Кайл улыбается, позволяя её образу из воспоминаний вклиниться в настоящее, позволяя себе на секунду залипнуть на нём, провалиться в него. Она хорошая, и она не заслужила того, что сейчас с ней происходит.

– Ну, ясно что не плохая, раз ты решил за неё вклячиться, – вздыхает брат и берётся за телефон. – Не позже чем через час парни будут на месте. Бабло не трать, не обеднею. Своди её лучше пожрать куда-нибудь. Бабы, оказывается, тоже охренеть как любят пожрать, ты знал?

Они сидят в квартире до глубокой ночи. Болтают ни о чём, вспоминают, делятся мыслями и сомнениями, как в детстве, словно между ними затянулась пропасть, раскидавшая их по разные стороны закона. Кайл выходит из парадной с чувством лёгкости и приятной пустоты, словно сбросил, наконец, с себя тяжёлую глыбу. У него появились силы для борьбы, потому что он снова был не один.