Текст книги "Красное на голубом"

Автор книги: Анна Данилова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

15

После беседы с матерью Марины Воронковой у Марка осталось тягостное чувство.

– Я же говорила вам, что чувствую, что я все чувствую! Я так молилась, чтобы ее не нашли. Но надежды почему-то не было. Я вот знала, что ее нет в живых. Понимаете, я так воспитала свою дочь, что она выросла ответственной. Она не могла не позвонить, только если бы ей помешали!

– Лидия Григорьевна, вот, выпейте воды, – это все, что он мог ей предложить.

– Я курить хочу. У вас есть сигареты? Мой муж не знает, что я иногда курю. Мне нравится это делать.

Она совершенно опухла от слез, эта нежная, красивая женщина. И сигарету, которую достал для нее из сейфа Марк («глубокий резерв» – так называл эту пачку Локотков), она держала неумело, дрожащими пальцами, да и когда курила, втягивая дым, розовый ее рот был таким по-детски круглым, а губы вытягивались, как у ребенка, который учился пускать мыльные пузыри. Но курила она по-настоящему, и дым выпускала, на удивление Марка, через ноздри, не по-женски. Он представил себе, как, оставаясь одна и думая о своей жизни, Лидия Воронкова тайно ото всех курила, а может, даже и пила? Хотя по ее лицу этого не было заметно.

– У нее есть парень. Может, он что-то знает? Может, он видел ее, разговаривал с ней незадолго до того, как все это произошло? Его зовут Миша Расцветаев. Фамилия смешная, правда? – Она достала платочек и промокнула слезы. – Он хороший, думаю, он любит Мариночку. Вы позвоните ему. Вот, – она протянула листок, – я приготовила. Сама-то я не позвонила, не могу сказать ему, что Мариночки больше нет.

И тут она, подняв мокрые глаза, посмотрела на Марка таким взглядом, что у него заныл живот. Вот уже второй раз за свою жизнь с ним происходит такое… во время работы. Может, она почувствовала, как он любуется ею, что она нравится ему? Что происходит между мужчиной и женщиной в такие моменты? Момент. Момент-то какой неподходящий для такого призывного взгляда! У нее погибла дочь, а она смотрит так, словно просит его о любви. Удивительные существа эти женщины!

– Вы ведь найдете того, кто убил мою дочь? – спросила она так, как если бы произнесла: «Вы же любите меня, да?»

– Да, – ответил Марк и густо покраснел. – Мы сделаем все, что в наших силах.

Миша Расцветаев уже ждал его в летнем кафе. На вид это был серьезный, с чувством собственного достоинства молодой человек. Марк оценил его взгляд, манеру держаться, даже внешний вид. Предугадать, как он поведет себя после того, как узнает о девушке, с которой у него, по словам матери, роман, было, однако, сложно. Расцветаев даже на Марка, который был намного выше его ростом, умудрялся смотреть словно бы свысока. Еще в нем была природная осторожность и даже как будто какой-то внутренний страх. Он постоянно оглядывался, словно подозревал, что за ним следят, и заметно нервничал.

– Это вы – Марк Александрович? – спросил он, нахмурившись, и, не дождавшись ответа, уселся напротив него, в тени полосатого зеленого зонта.

– Да. К тому же здесь, кроме меня, в полосатой рубашке никого нет, – устало улыбнулся Марк. – Да, это я. Я – следователь прокуратуры, и у меня есть для вас очень неприятные новости.

Расцветаев словно окаменел, глаза его широко раскрылись, а голова как-то дернулась, ее повело куда-то вправо, как бывает при тике.

– Вы здоровы? – спросил Марк.

– Да… относительно. У меня от рождения так. Что-то вроде нервного тика, – быстро, как человек, привыкший к тому, что ему надо постоянно комментировать свои странные телодвижения, проговорил Михаил.

– Извините.

– Ничего. Я уже привык.

– Михаил, вы знали девушку по фамилии Воронкова? Марина Воронкова?

– Да. Знал. В сущности, я и сейчас ее знаю, да только вот она меня не хочет знать. – И вдруг он, словно опомнившись от каких-то своих обид, спросил: – С ней что-нибудь случилось? Или с этим… ее новым другом?

В последние два слова он вложил все свое презрение.

– Ее убили.

Он наблюдал за Расцветаевым. Да, фамилия смешная, это правда, но вот к этому парню она никак не подходила, ну совершенно! Разве что – Отцветаев.

Михаил смотрел на Марка несколько секунд, после чего закрыл глаза, вероятно, силясь осмыслить услышанное. Когда он снова их открыл, у него был вид человека, который только что проснулся и теперь никак не мог понять, приснилась ему эта страшная весть или нет.

– Вы сказали, что Марину убили? Здесь нет никакой ошибки?

– Родители ее опознали.

– А кто убил?! Как? – Глаза его наполнились слезами.

– Нам пока еще не известно кто. Ее удушили. Тело нашли за городом, в посадках. Скажите, когда вы видели ее в последний раз?

– В четверг. Пятнадцатого мая. Позавчера.

– Где вы ее видели?

– В университете.

– С ней было все в порядке? Вы разговаривали с ней?

– Нет, мы с ней давно уже не разговариваем. Ее родители ничего не знают. Дело в том, что она нашла себе одного друга… который ей в отцы годится! Богатый человек, солидный. Делает дорогие подарки. – Он задыхался, когда говорил.

– Ты знаешь, кто он?

– Банкир, вот кто!

– Так уж и банкир? – недоверчиво переспросил Марк.

– Директор банка. Фамилии не знаю, да и в лицо не видел. Видел только, как Марина садится к нему в машину, в черный «Мерседес», новенький, сверкающий. Вы вот сказали, что ее убили, но мне почему-то кажется, что произошла какая-то ошибка. За что ее убивать-то? Разве что насолить этому банкиру? – Его вдруг затрясло. Лицо парня перекосилось, он закрыл его ладонями и разрыдался. – Я говорил ей, говорил… – завывал он приглушенно, спрятавшись за мокрыми ладонями. – Говорил, что нельзя так. Так предавать.

– Что вы делали и где были в четверг, пятнадцатого мая?

– В университете! И Марина тоже там была. Я же сказал. – Он отнял ладони от лица, и Марк увидел, как изменилось оно – куда-то исчезли напыщенность, холодность, нарочитое безразличие – словом, все то, что поначалу произвело на Марка не очень-то хорошее впечатление. Сейчас перед ним сидел и рыдал, обнажив неровные крупные белые зубы с красными, словно воспаленными деснами, большой и нежный мальчик с ранимой душой, не знающий, куда ему приткнуться со своим горем. Из крупных коровьих глаз с длинными ресницами струились слезы. Он судорожным движением достал из кармана джинсов большой носовой платок и принялся вытирать им покрасневшее мокрое лицо.

– Она, как и все девчонки, любила подарки, а этот мужик. Он просто завалил ее ими! Каждый день дарил ей цветы, которые она потом раздавала своим подружкам. Она не могла принести их домой, потому что ее родители знали о том, что она встречается со мной. А у меня нет возможности дарить ей каждый день по огромному букету роз. Да и редкий мужчина в нашем городе может такое себе позволить. Нет, конечно, у меня есть деньги, я зарабатываю в Интернете, еще работаю в интернет-кафе по ночам, ремонтирую компьютеры. Но все равно – я не могу позволить себе такого. А у Марины просто крышу снесло. Ну а потом она получила то, что хотела. Нет, вы не подумайте, она не то чтобы прямо уж такая жадная до подарков, но просто молодая, ей всего хочется. Как и все девчонки, она любила помечтать. Говорила, что, будь у нее деньги, она купила бы себе золотой кулон в форме головы Нефертити.

– А что это за кулон?

– Да обычный кулон. Хотя… Нет, конечно, не обычный. Очень красивый, массивный, я бы даже сказал, что это не кулон, а целое колье. Марина просто заболела им. И так совпало, что она познакомилась с этим мужиком и он ей чуть ли не во вторую встречу его подарил. Она сказала мне, что они гуляли с ним по городу, заходили в магазины. Зашли и в этот «Кристалл», он же в самом центре находится. И когда она, я так думаю, остановилась у витрины с этой Нефертити, когда он увидел, как загорелись ее глаза… Не понимаю, что хорошего люди находят в золоте?

– Он подарил ей этот кулон. Я понял. Вы недавно упомянули о том, что не разговаривали с ней. Но потом заявили, что это она рассказала вам, что этот кулон подарил ей ее новый друг?

– Да. Сначала мы просто беседовали. Она говорила, что она им, этим мужиком, просто повертит. Ей, мол, это нужно, чтобы почувствовать себя женщиной, потренироваться, что ли.

– Что, вот так прямо и сказала?

– Ну да! Кто же знал, что их отношения зайдут так далеко!

– В смысле?

– Сначала я сделал вид, что мне все равно, потому что был сильно уязвлен. Но мы же с ней вроде были друзьями, не больше. На все мои попытки развить наши отношения я всегда получал отпор. Думаю, она никогда не любила меня. Может, просто жалела. Я же урод в некотором смысле.

– Нельзя так о себе говорить, – заметил Марк, жалея парня в душе.

– А потом я не выдержал и заявил, что нельзя так… это предательство, я люблю ее! Она посмеялась надо мной, сказала, что это не любовь, мы только друзья. Да она много чего наговорила. И я смотрел на нее и видел, что мысли ее далеко, очень далеко. А однажды вечером, когда я был у нее, она пожаловалась, что ей нездоровится. Словом, я принес хорошего вина, родителей ее дома не было, мы выпили, и я полез к ней. И сначала она как будто была не против. Таких отношений между нами еще не было, вернее, с моей стороны были попытки, но… Она никак не могла прежде решиться. А в тот раз я был почти у цели, я уже раздел ее, как вдруг она оттолкнула меня и сбежала, заперлась в ванной комнате и крикнула мне оттуда, чтобы я уходил. Она сказала, что не хочет… что ее тошнит от меня.

– Как вы думаете, до встречи со своим банкиром она была девственницей?

– Сто процентов.

– Откуда такая уверенность?

– Просто знаю, и все, – покраснел Расцветаев.

Эксперт же рассказал, что Воронкова вела интенсивную половую жизнь, более того – она была беременна, на третьем месяце.

Вероятно, между Михаилом и Мариной все же были какие-то отношения, во всяком случае, они были близки к тому, чтобы перейти определенную грань. Поэтому-то Расцветаев и говорит так уверенно о том, что он знает. Встреча же с банкиром изменила жизнь Марины Воронковой, похоже, он произвел на нее впечатление не только как щедрый поклонник, но и как мужчина.

– Не помните, как была одета Марина в тот день? Дело в том, что ее нашли без одежды. Возможно, убийца выбросит ее где-нибудь в лесу или попытается избавиться от нее.

– Я понял. Хорошо. Сейчас я постараюсь вспомнить.

Он снова закрыл глаза. Под ресницами блестели слезы.

– Юбка в клетку, белая блузка, черный вязаный жакет. Черные туфли. Очень красивые. И кулон этот был на ней, это точно. Она прятала его на груди, под блузкой, его абсолютно не было видно, только цепочку. А еще сумка. Черная, большая, в нее все, как она говорила, умещалось и в то же самое время стильная. – Голос Расцветаева дрогнул: – Я слышал, как она говорила девчонкам, что купила эту сумку недавно и что она очень дорогая. Я-то ничего в этом не понимаю. Я только понял, судя по тому загадочному виду, с каким она рассказывала об этой покупке, что в магазине она была не одна, они ее вместе выбирали.

– Вы достаточно хорошо, как я понял, знали Марину, ее привычки. В каких магазинах она любила бывать?

– В центре. Во всех – в центре. На проспекте Кирова, там и магазин есть. Мы много раз заходили туда, Марину там даже запомнили, потому что она подолгу рассматривала сумки, пыталась даже поторговаться, когда ей очень хотелось какую-нибудь купить, а денег не хватало. Ей же нравились только дорогие.

Марк пожалел Михаила, представив себе, что испытывал этот парень, когда на его глазах девушка, в которую он был влюблен, усаживалась в машину банкира. Как он сходил с ума, когда его воображение подсовывало ему сцены их свидания, со всеми интимными подробностями.

– Жаль, что вы не видели его и не можете его описать. Может, кто-то из ее подружек сможет?

– Не знаю. Дело в том, что Марина как бы оберегала своего любовника.

Он все-таки произнес это слово, произнес так, словно лизнул яд.

– …оберегала своего любовника от своих же подруг. Она боялась, что он может обратить внимание на них, понимаете? Поэтому-то он и ставил свой «Мерседес» на другой стороне улицы, подальше от университета. Все видели, только как она садится в его машину.

– Фамилии Погодина и Овсянникова вам ни о чем не говорят?

– Погодина? Нет. Как вы сказали? Овс…

– Овсянникова.

– Не знаю. Может, вспомню. Но пока что в голову ничего не приходит. Вы сказали, что ее удушили. Как удушили? Вот прямо взяли – и удушили? Какой же изверг мог это сделать? За что?

«Я бы и сам хотел это знать», – подумал Марк, представляя себе картинку: похороны Марины Воронковой, вырытую могилу, моросящий дождь, стайку людей в черном на холмике и… жгуче-черный «Мерседес» в стороне, с поднятыми дымчатыми стеклами. Как же тебя зовут, господин банкир?

16

Черный «Мерседес» вылетел за черту города и помчался в сторону нового моста через Волгу. Валентин Александрович Буров был хорошим водителем, а потому ловко маневрировал на большой скорости, словно знал, что у него под сиденьем спрятана мощная катапульта и в минуту наивысшей степени опасности он молниеносно взлетит вверх, подальше от раскаленной искореженной груды металла, гари, дыма, проблем. На самом деле ничего такого не было, просто он играл с жизнью. Или со смертью. Он любил это состояние приятного, будоражащего волнения, эти сладкие спазмы в груди и горле, этот мощный выброс адреналина…

Сейчас же он ничего такого не ощущал. Он стал бесчувственным. Совершенно. Просто гнал машину вперед, куда-то сворачивая, пролетая на красный знак светофора сложнейшие перекрестки, обгоняя вереницу ползущих, как ему казалось, впереди машин, то и дело возникая на встречной полосе, как фантом, как привидение, пугая несущиеся прямо на него машины.

Рядом, на переднем сиденье, лежал сверток с одеждой его молоденькой любовницы Марины. Клетчатая юбка. Белая блузка. Черный жакет. И все это пахнет сладкими, как сама Мариночка, духами. Еще – лента, которой она повязывала волосы. У нее просто чудные волосы! Шелковистые, густые, ему так нравилось наматывать их на кулак, притягивая к себе маленькую послушную голову в минуты наивысшего наслаждения. И ей тоже это нравилось. Нравилась эта нарочитая его грубость, потому что она знала, что он очень нежен с ней, потому что любит ее всю и готов съесть ее со всеми ее юбками и туфельками, сладкой кожей, солоноватыми глазными яблоками, сочным ртом, розовыми, пахнущими лаком ноготками. Она называла его людоедом. На что он всегда отвечал: «Я – Мариноед, я не питаюсь Людами». Они шутили, им всегда было хорошо вдвоем, они часто покидали город и мчались так же быстро, как и сейчас, за город, в Чардым, в маленькую гостиницу, расположенную на самом берегу Волги, среди пышных ив. На веранде им подавали жареную речную сладковатую и очень вкусную рыбу, вино, поджаренный хлеб, блинчики с вареньем.

Вид из окна комнаты, где они проводили украденные у настоящей, реальной жизни вечерние часы, был потрясающим: Волга, пылающие закатные берега, переливающаяся кровавыми бликами вода, подсвеченные розовым светом переплетенные ивовые ветви. В это время не существовало ни семьи Бурова, ни родителей Марины, были только они двое – любовники, как в хорошем кино про любовь, как в хорошем романе про любовь, как в хорошем фантастическом сне о любови. Он не хотел из нее выходить, он не мог оторваться от нее, не мог дышать, если ее не было рядом. Даже сейчас, когда все было непонятно и страшно, когда ее рядом действительно не было, Буров, как оказалось, мчался туда, где она могла быть. Рассудок подсказывал ему, что она не могла сама отправиться в эту гостиницу, ИХ гостиницу, снять ИХ комнату. Она плохо ориентируется, поэтому и не учится водить машину, боится, что потеряется, закружится в кольцах дорог. Да и что ей делать одной в комнате, где все хранит на себе отпечаток их любви? Ждать его? Но тогда почему же она ему не позвонила и не предупредила?

Ее не было нигде. Ее телефон издавал обнадеживающие долгие гудки, но это было все, что еще давало ему какую-то надежду. Ее не было ни дома, ни в университете, ни у подруг. Он видел ее подруг, выходивших из дверей университета – они спокойно обходились, жили без нее. А вот Буров без нее задыхался. Ему не хватало воздуха. Он умирал. И сейчас он собирался сыграть с самим собой в жестокую игру: приехать в гостиницу, войти в ту комнату, где они проживали свои самые счастливые часы, и постараться сделать так, чтобы его мечты, его фантазии, его видения материализовались и чтобы в постели оказалась живая и теплая Мариночка. И тогда он стиснет ее в своих объятиях и сделает так, чтобы они никогда больше не расставались. Он привезет ее к себе домой и скажет жене, что эта девушка теперь будет жить здесь до тех пор, пока он не купит им новое жилье. Он даст жене денег, чтобы она не возмущалась, чтобы собрала все самое необходимое и исчезла. Да, он готов поступить с женой именно так, чтобы только сохранить Марину. Марина – это все, чем он живет и кто дарит ему настоящую, подлинную радость. Марина – его первая и последняя любовь.

В гостинице ему сказали, что ее здесь не было. Все было – и запах жареной рыбы, и ивовых зарослей, и близкой прохладной воды. Даже малиновые лучи заката окрасили кровать, как тогда, когда она лежала здесь поверх сбитых простыней и разбросанных подушек. Вот только ее – не было.

Буров разбросал подушки, разрушил порядок простыней, пледов, покрывал. Распахнул окно, впустив свежий речной воздух, запахи невидимых костров. И тихо так позвал:

– Марина!

Потом подошел к двери, запер ее на ключ, вытряхнул из пакета знакомые до боли вещи. Зарылся в них лицом. Он ничего не понимал. Откуда эта посылка? Родители, что ли, отправили?

Он укололся. Это был браслет. Весь усыпанный бриллиантами. В кармашке вязаного черного жакета он нашел и Нефертити, поиграл колье, подставил ладонь солнцу. Нефертити налилась кровью. Еще какие-то золотые вещицы, часики. Сумка. Он отлично помнил тот день, вернее вечер, когда они заглянули в ее любимый магазинчик, полный красивых сумок, перчаток, зонтов, ремешков, кошелечков («Валя, смотри, какой красный кошелек! У меня прямо-таки дух захватывает! А сумка? Нет, ты видел? Сколько в ней кармашков, отделений. Вот этот для телефона, этот для помады, этот – для денежек, за двойной молнией»). Мариночка просто млела надо всем этим остро пахнущим кожей великолепием. Ходила, раскрасневшись от волнения, брала в руки сумки, открывала их и заглядывала внутрь, словно искала забытую вещь. Сумки все были пухлые, набитые мягкой объемной бумагой. Когда продавщица опустошала сумку, та становилась, по словам Марины, какой-то уже неживой, выпотрошенной… пустой.

Эта же черная сумка просто заворожила Марину. Буров заплатил за нее четыреста долларов. Мог бы заплатить и миллион, только чтобы она после этого согласилась поехать с ним в Чардым, в их тайную гостиницу, сюда, в эту комнату.

На какое-то мгновение ему удалось все же вызвать в своем воображении ее облик, очертания ее бледного, нежного тела: она лежала, раскинувшись на простынях, и спала. Вот только лицо ее было смутным, как и застывшая на губах улыбка.

– Марина.

Он бросился на кровать, подмял под себя холодные, остро пахнущие мылом и чистотой жесткие, словно новые, простыни и зарычал.

17

Марк пребывал в растерянности. Беседы с подругами Марины не дали ничего нового. Они повторяли слово в слово показания Миши Расцветаева: ни фамилии, ни имени ее поклонника они не знали, она словно прятала его от них. Да, образ жизни ее заметно изменился, у нее появились деньги, красивые вещи, причем дорогие, это не могло не бросаться в глаза. Нефертити, браслет с брильянтами, часики, вещи, сумка. (Марк и представить себе не мог, что какая-то там сумка может произвести такое сильное впечатление на подружек Воронковой. Он попросил одну из них на всякий случай нарисовать эту сумку.) Они говорили, что время от времени Марина просила их прикрыть ее, чтобы она могла встретиться со своим любовником. Расцветаев? Отличный парень, таких мало, ничего, что больной, он влюблен в Марину.

У Расцветаева не было алиби, в день убийства он был сначала в университете, а потом дома, один, никто подтвердить этого не мог. Но Марк знал наверняка, что он ее не убивал. Конечно, когда понадобится, он вставит его в список подозреваемых, а список-то огромен – целый город.

Разговор с родителями оказался и вовсе тяжелым: да, у Марины появились какие-то украшения, но она объясняла им, что это бижутерия, дорогая, но все равно, бижутерия, это не золото, не бриллианты. Никуда-то она как будто и не исчезала. Разве что задерживалась вечерами у подруг, изредка ночевала у них. Ничего они не знают о мужчине, о котором им стало известно уже после смерти дочери (звонки родителей ее подруг, какие-то странные, полные намеков разговоры, соболезнования, которым не было конца). Марк сказал, что, вероятно, ему придется осмотреть комнату Марины. Он надеялся, нет, он был уверен, что Рита не откажется ему помочь, а она что-то да увидит, поймет, заподозрит.

Вечером, после долгих размышлений, он позвонил Рите и попросил ее приехать к нему.

– Ты любишь сумки?

– Да, люблю. Почти как тебя. – Рита не улыбнулась, она сразу поняла, что Марк нуждается в ее помощи. Что она, как женщина, разбирающаяся не только в сумках, но и в людях, поможет ему найти хотя бы магазин, где Марина вместе со своим любовником купила вещь, достойную любовницы банкира.

– Я думаю, что знаю этот магазин. Это «Честер». Хороший магазин, я сама там часто бываю. Ты же знаешь, что сумки – это и моя болезнь. Есть, конечно, и другие магазины, где продают хорошие итальянские сумки, а я думаю, что почему-то у Марины итальянская. Вряд ли банкир опустился бы до турецких. Хотя всякое может быть, все зависит от вкуса девушки.

Рита вошла в этот магазин, как к себе домой. Они отлично там ориентировалась. Ей все улыбались как клиентке, которая может позволить себе купить его целиком.

Рита, держа в руках рисунок, изображавший сумку, переходила с места на место, разглядывая все черное, кожаное, что могло быть похоже на покупку Марины. К ней подошла продавщица, Рита показала рисунок.

– Такая у вас есть?

Девушка посмотрела на нее с пониманием.

– К сожалению, нет. Их было всего две.

– Такая была у девушки, которую недавно убили, – сказала тихо, чтобы ее не услышали другие покупательницы, Рита. – Мы ищем человека, который вместе с этой девушкой приходил сюда и купил ей такую же. Теперь понимаете?

– Да-да, – оживилась продавщица. – Конечно. Их было всего две, я уже говорила. Одну взяла себе сестра нашей хозяйки, потому что она очень красивая, стильная. А другую. Я хорошо помню эту пару. Девушка – не знаю, как ее зовут, – довольно часто заходила к нам. Сначала одна, а потом…

Подошел Марк. Он слышал весь разговор, находясь поблизости.

– Она? – Он показал фотографию Марины Воронковой.

– Да. Это она. Неужели ее убили?! Бедняжка. Такая красивая девушка! Совсем молоденькая.

– С кем она была? – спросил Марк. – Это очень важно.

– Я не знаю, кто он, но в последнее время они действительно приходили сюда вместе. Он – не сказать, что молодой, но представительный такой мужчина. Высокий, худой, хорошо одетый. У него лицо не очень-то приятное, даже, я бы сказала, суровое, но, обращаясь к этой девушке, он просто таял на глазах. Вы думаете, это он ее убил? Из ревности?

– Что они покупали, можете припомнить?

– Да. Да, конечно. Вот эту сумку.

– Она дорогая? – спросила Рита.

– Чуть больше четырехсот долларов. Если хотите, мы и вам такую закажем. – В ней тотчас автоматически заговорила профессиональная продавщица.

– Нет, спасибо. Что вы еще помните об этой паре?

– Подождите! Кажется, мужчина купил себе кожаный ремень, коричневый. Еще – портмоне. Это девушка его уговорила, сказала, что у него уже старое расползается по швам. Вот так прямо и заявила.

– Скажите, – Рита прочла имя продавщицы на пластиковой визитке, прикрепленной к кофточке, – Лена, как они общались – как он обращался к ней, она к нему?

– Она держалась очень уверенно и смотрела на него с обожанием и с какой-то, знаете, гордостью. Вот, мол, смотрите, какой у меня кавалер. Она еще совсем молодая, почти девочка. – Взгляд Лены стал задумчивым.

– Она называла его по имени?

– Нет. Я не слышала. Да, вспомнила, они купили еще и зонт! Японский, очень красивый, они у нас быстро разошлись. Весь в красных маках.

Марк отошел в сторону и позвонил Воронковой. Ему захотелось услышать ее голос. Странное, ничем не объяснимое желание.

– Лидия Григорьевна? Марк Александрович Садовников. Нет, пока не нашли. Скажите, у вашей дочери был зонт? Вы можете его описать? В маках, значит. Когда он у нее появился? Понятно. Месяц тому назад. Спасибо.

Он повернулся к продавщице:

– Вы сможете помочь нам составить фоторобот этого мужчины?