Текст книги "Красное платье"

Автор книги: Анна Осипова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Хорхе-Луис договорился с самым лучшим невропатологом кафедры нервных болезней института Патриса Лумумбы – Евгением Сергеевичем Вельховером – посмотреть мою маму. Профессор провел маме иридодиагностику, наклеил какие-то полосочки с микроэлементами и дал целый список лекарственных трав для изменения кислотно-щелочного равновесия в организме. Маме стало лучше, и мы все приободрились. Папа подружился с Хорхе-Луисом на почве любви к машинам, они часами обсуждали отличия и преимущества каких-то моторов и движков.

Родители совершенно спокойно отпускали меня на все мероприятия с Хорхе, он занимался со мной химией и математикой. Меньше чем через месяц у нас начались взрослые отношения. Я чувствовала себя Джульеттой рядом с пылким латиноамериканским Ромео.

…В те дни я усердно готовилась к экзаменам, до них оставалась неделя. И вдруг – папа не пришел ночевать домой. Мы обзвонили знакомых, милицию, морги. На третий день мы его нашли. Он умер внезапно, от тромбоэмболии легочной артерии, совсем рядом со своим «почтовым ящиком», возвращаясь вечером с работы. По всей видимости, папа довольно долго пролежал на улице, наверное, его принимали за пьяного. Я очень долго не могла поверить, что папа умер, даже когда увидела его лежащим в гробу. Мне казалось, мой папа-шутник сейчас вдруг встанет из гроба и скажет: «Опля! Здорово я вас разыграл! Зато все собрались на мои похороны, а то никак всех вместе не соберешь в гости». Папа лежал в гробу такой родной и чужой одновременно.

Моего прекрасного, веселого папу поглотила страшная дверь крематория.

Я тоже не жила, только бесцельно слонялась по дому, натыкалась на плачущих бабушку и маму. Вдруг какая-то сила заставила меня открыть наугад томик моего любимого Гарсиа Лорки. Там я прочитала:

 
Si muero,
dejad el balcón abierto.
 
 
El niño come naranjas.
(Desde mi balcón lo veo.)
 
 
El segador siega el trigo.
(Desde mi balcón lo siento.) [3]3
  Когда я умру —
  оставьте открытым балкон.
  Ест апельсины ребенок.
  (С балкона мне виден он.)
  В поле поет крестьянин.
  (С балкона мне слышен он.)
  (Перевод с исп. В. Андреева)


[Закрыть]
 

Я открыла балкон настежь. Теплый ветер обнял меня со всех сторон. Казалось, мой любимый папочка попрощался со мной. Я явственно почувствовала его присутствие, сердце щемило, но в этой боли была нотка успокоения. Разлука с папой только временна, мы обязательно встретимся там, где всегда весна… Папа прощался со мной через испанского поэта, через теплый ветер, через пение птиц в кронах деревьев… Все смешалось в моей душе: боль потери, любовь к Хорхе, тревожные предчувствия, глубокая страсть к испанскому языку и щемящее предчувствие чего-то тайного, что еще не дано было понять.

Я любила Хорхе. Это были страсть, благодарность, обожание и надежда… На всю жизнь, никогда никого больше не смогу полюбить. Я любила его до бесконечности, до полноты сердца и души, это чувство помогло победить скорбь. Мой Эрос залил обжигающим огнем непроглядный мрак и холод Танатоса.

Кроме того, я была безмерно благодарна Хорхе за заботу, за то, что он не оставил меня в скорбный час. Если бы не Хорхе, мы не смогли бы организовать ни похороны, ни поминки. Наш дом заполнился латиноамериканскими студентами из Чили, Колумбии и Перу. Кто-то давал маме и бабушке лекарство, кто-то помогал с организацией поминок. Мне все время казалось, что я сплю и вижу ужасный сон, а проснусь – и все будет по-прежнему.

Я цеплялась к Хорхе с такой силой, что он не мог меня от себя оторвать. Мне казалось, что, если я буду держаться за кого-то живого и любимого крепко-крепко, смерть отступит и произойдет чудо. Я не могла находиться одна ни днем ни ночью. Экзамены сдавать не пошла. Какие там экзамены, я ничего не соображала. Результат отключения мозгов явился незамедлительно: я поняла, что беременна. Честно говоря, я с ужасом сообщила эту новость Хорхе. А он очень обрадовался, пел, плясал, таскал меня на руках и сразу сделал предложение. Мы оформили множество документов для регистрации брака, и я вышла замуж. Я стала теперь Елизаветой Ивановной Ортис-Рубио.

Настроение после папиной смерти было невеселое, поэтому мы решили никакой свадьбы не справлять, да и денег не было. Однако мама и бабушка настояли, чтобы мы продали папину машину и устроили небольшой праздник, ведь со времени папиной смерти прошло четыре месяца, а мой округлившийся живот начал выпирать. Свадебное платье одолжила подруга, а Хорхе все-таки купили новый черный костюм по специальным талонам в салоне для новобрачных. Свадьбу справили в кафе при университете, снова было много латиноамериканцев, они сами дополнительно к убогому меню наготовили особый рис и фасоль. Конечно, было много водки, и под конец нашей свадьбы некоторые друзья Хорхе напились так, что по-настоящему уснули под столом. Эх, если бы папа был жив! Я всю свадьбу ждала как дурочка: а вдруг он появится, оживет, ведь у меня такой день! Вдруг он подаст мне какой-то знак, что ли… Несколько раз за вечер я даже принималась плакать, не могла сдержаться. Так безумно тосковала о моем папочке!.. Все в моей жизни случилось так быстро и неожиданно, что я не успела опомниться и что-то осознать. Любовь Хорхе, смерть папы, беременность, свадьба… Мне казалось, что я сплю и скоро проснусь, тогда калейдоскоп событий остановится.

Хорхе поселился в нашей квартире. Он очень хорошо ладил с больными девочками, он только так нас и называл: «Три мои девочки». Бабушка и мама души в нем не чаяли. Хорхе оказался очень заботливым и способным добыть все на свете. Он где-то доставал дефицитные глазные капли для бабушки, лекарственные травы для мамы, красивую одежду и косметику для меня, продукты. В университете можно было добыть все, даже «черта лысого», как со смехом говорил Хорхе со своим очаровательным акцентом.

Единственное, что немного нас всех напрягало, – это то, что Хорхе иногда уезжал на неделю или больше в неизвестном направлении. Как мы его ни пытали, он только отшучивался, улыбаясь. Говорил, что коммунисты имеют особые задания, пока еще не установилась власть пролетариата во всем мире, что он исчезает по важным партийным делам, причем абсолютно секретным.

В середине марта 1991 года, я совершенно легко родила смуглого, абсолютно здорового мальчишку, как две капли воды похожего на Хорхе, только с ярко-голубыми глазами.

Весь роддом приходил смотреть на моего красавчика сына. Хорхе был гордым и счастливым, собрал каких-то музыкантов, и они в пончо и широкополых шляпах пели под окнами родильного дома свои знойные латиноамериканские песни. Мне и женщинам из нашей шестиместной палаты больше всего нравилась песня «Йорона» – «плакса» в переводе с испанского. Оказывается, в странах Латинской Америки очень трепетно относятся к тому, что женщина плачет. Это считается признаком чувствительной и нежной души, поэтому даже песню сочинили про плаксу.

Сразу после родов мне принесли какую-то важную бумажку. Это оказался бюллетень для голосования. Мы должны были принять участие в референдуме о сохранении Советского Союза. В нашей палате лежали армянка, украинка, еврейка, грузинка, русская и я. Мы дружно проголосовали за сохранение СССР, а вечером устроили праздник: собрали продуктовые передачи и стали пировать. Самой опекаемой и лучше всех снабжаемой оказалась грузиночка Нана – ее муж напередавал столько овощей и фруктов, что можно было открыть небольшой продовольственный рынок. Я была самой молоденькой в палате, и меня женщины старательно подкармливали и опекали. Мы мечтали, что вырастим наших детей и все у нас в стране станет очень-очень хорошо.

Через несколько дней Хорхе забрал нас с малышом домой. Мама и бабушка воспрянули духом, приободрились, влюбились в нашего голубоглазого красавчика. За сменой подгузников, стиркой, кормлением и глажкой легко забыть о любой скорби.

Я уговорила Хорхе назвать сыночка Богданом. Он, наверное, был нам послан Богом, как утешение за перенесенные беды. Хорхе не возражал, хотя планировал назвать парня испанским именем. Он хотел, чтобы сына звали Карлосом. Мама настаивала, чтобы я назвала его Иваном, в честь папы. Но я была непреклонна, наш сын – Богдан, Богом дан.

Хорхе оказался внимательным и ласковым отцом – ночью вставал к сыночку, давал мне отдохнуть, мы дружно купали нашего карапуза и гуляли с ним в парке. Хорхе откуда-то притащил огромную пачку диковинных памперсов, кучу необыкновенно красивой детской одежды и очень тяжелую, но красивую коляску.

Молока у меня было много, и я начинала чувствовать себя по-настоящему счастливой женой и матерью.

В июне Хорхе в очередной раз собрался на свой секретный коммунистический сбор, сказал, что едет в город Иваново, где находится интернациональный интернат для детей коммунистов. Обещал вернуться через пять дней и снять для всех нас дачу в Подмосковье.

Через пять дней он не вернулся. Он вообще больше не вернулся. Вначале я пыталась его искать через ивановский интернат, друзей, милицию, через иностранный деканат университета, но он как в воду канул. Никто ничего о нем не знал, все только сочувственно разводили руками.

Я осталась совсем одна: без отца, без мужа, без денег, с двумя пожилыми больными женщинами и пятимесячным ребенком. Это положение было неожиданным для меня, я, к своему ужасу, поняла, что мама и бабушка ничего не могут решить, они ждут решений и действий от меня. И еще: они все время хотят есть. Все.

Я решила обратиться в райсобес. Должны же власти войти в мое бедственное положение и помочь мне и моему ребенку? В нужный день привела себя в порядок, нарядила Богданчика в связанный мной собственноручно ярко-желтый комбинезончик с эффектной аппликацией в виде Дональда Дака. Собрала все документы и вместе с Богдашкой приехала в райсобес. Оставить я его не могла, потому что он требовал еды каждые три часа. Очень решительно настроенная вошла в заветную комнату, проведя перед коричневой обшарпанной дверью больше двух часов в очереди. Богданчик проснулся и радостно шевелился внутри кенгуру на моем животе. Инспекторша сидела за столом, перебирала бумажки и что-то жевала. Она даже не подняла голову, когда мы вошли. Я с ребенком робко присела напротив нее на ободранный стул и кратко описала ситуацию. Я просила совета и просила назначить нам повышенное пособие, так как отец ребенка пропал без вести. Инспекторша пристально посмотрела на меня водянистыми глазами, и острый ее подбородок дернулся.

– Сначала докажите, что ваш муж-иностранец не платит вам алименты, а потом мы будем принимать решение о повышенном пособии. А то, может быть, он очень даже вам платит и вы просто хотите ограбить государство. Смотрите, какая у вас красивая одежда на ребенке, небось папаша-фирмач привез… И вообще, надо было за нормального русского парня выходить, а то найдут себе всяких негров – и мучайся тут с их детьми…

Я окаменела. Я ожидала всего, но только не таких слов. Почувствовала себя униженной, слезы брызнули из глаз. Как она может так обижать людей, кто ей дал право?

– Мой муж – не негр! А если бы и негр! Зачем, зачем вы так ненавидите меня и моего ребенка?! За что?! Я разве из вашего кармана эти деньги прошу? Вы – просто пипетка, которая хочет стать клизмой, вот так! – крикнула я.

Богдан искривился, сморщил губешки и оглушительно заорал на весь райсобес. Я пулей вылетела из кабинета. Разрыдалась в коридоре. Инспекторша вышла вслед за мной, вся в красных пятнах, сердито захлопнула дверь и удалилась в глубь коридора, гневно цокая высокими каблуками. В коридоре меня стали успокаивать старушки.

– Да ты не плачь, милая, не плачь. Эта Хасимова всех женщин с детьми ненавидит, потому что одинокая, незамужняя. Бездетная… Каково ей каждый день на детишек-то смотреть? Успокойся, ты лучше ей принеси что-нибудь, подмажь чуток, коробочку конфеток, баночку шпрот, она все сделает… и ребеночка лучше победнее одень, сама оденься погрязнее, так лучше получится, без гордыни, без гонору, – приговаривала опытная старушка из очереди.

Я поблагодарила старушку и твердо решила больше никогда не появляться в райсобесе. Никогда, даже если мы все будем умирать от голода.

Мы бедствовали. Бабушка и мама продали за бесценок все, что смогли, – свои скромные колечки, которые им дарили на юбилеи, старинные тарелки кузнецовского фарфора, антикварные книги, картины, папины марки и монеты. Продавать было очень тяжело. Единственное из ценных вещей, что осталось неприкосновенным, – старинные, родовые иконы. На них никто не мог поднять руку. Они будут с нами. Наш маленький кораблик сильно накренился и почти собрался пойти ко дну. Мы, конечно, могли бы попросить помощи у внезапно разбогатевших на волне перестройки родственников с непомерными, шальными деньгами или у неожиданно поднявшихся хороших знакомых, но гордость или, может быть, отсутствие привычки просить не давали возможности это сделать. Я поняла, что надо рассчитывать только на себя.

Я сама буду зарабатывать. Переводчицей, официанткой, дворником, кем угодно, только чтобы платили хорошо и работать неполный день, не бросать же Богдана! Мама и бабушка обзвонили всех своих знакомых и – о, удача!

Меня по большому блату пристроили уборщицей в совместное предприятие, СП. Там платили очень хорошие деньги – целых пятьсот рублей! Это было в два раза больше, чем получали врач и учитель в те годы.

…Однажды начальник Сергей позвонил мне около семи часов вечера и предложил заработать пятьдесят долларов. Для меня это было роскошное предложение. Надо было всего лишь помыть посуду и убраться в мастерской у одного художника после большого сборища. Я слышала накануне в офисе отрывки разговоров о том, что американцев повезут в мастерскую к Жене Терлецкому и там планируется грандиозная попойка. Помыть посуду и убраться за целых пятьдесят долларов? Это же сущие пустяки! Немедля я дала согласие и, покормив впрок сонного Богдана, быстро отправилась в путь.

Всю дорогу до дома художника планировала, на что потрачу пятьдесят долларов. Прежде всего куплю теплый комбинезон для Богдана, потом – бабушке – новые очки, потому что старые разбились, и пару баночек йогурта в «Айриш-хаусе». Может быть, там я куплю и теплый комбинезон для Богданчика, если будет стоить не очень дорого. Маме нужны лекарства. Мне срочно нужно купить самые дешевые, но теплые сапоги. Хватит ли пятидесяти долларов?

Наконец, пребывая в мучительных экономических расчетах, добрела до мастерской художника.

Мастерская находилась в старом здании недалеко от английского посольства. Дом выглядел странно, я долго жала на обшарпанную кнопку старого звонка рядом с дверью в темной подворотне. Никто не открывал, не чувствовалось никакого движения, я уже собралась уходить, непроизвольно тяжело вздохнув. Пятьдесят долларов уплывали из моих рук.

Но тут тяжелая дверь с пронзительным скрипом широко распахнулась, на пороге появился заспанный всклокоченный мужчина лет сорока.

– Ты кто? – спросил он, икнув.

– Я от Сергея Острейковского, убраться у вас.

– Ха! Оба-на! – Хозяин дома оживился, протер глаза для верности и поправил пояс от халата на своем животе. – Я думал, он мне сухонькую старушку пришлет, а он молодушку пригнал… Ну проходи, беби, располагайся. – Хозяин впустил меня внутрь мастерской, захлопнул тяжелую дверь с добрым десятком замков. – Гоу! Зырь, вон там – посуда, везде пол помоешь, мусор выкинешь – и от винта. Усекла? А я еще пойду докемарю.

Хозяин ушел, шаркая тапками, куда-то в глубь мастерской, а я с любопытством осмотрелась по сторонам.

Передо мной была настоящая мастерская художника. Она представляла собой одно огромное, метров в триста, помещение, отгороженное кое-где шкафами и огромными подрамниками. Все стены были увешаны картинами, пахло масляной краской, растворителем, пылью. На крошечной кухне со ржавой раковиной и таким же краном высилась гора посуды, уже изрядно постоявшей, судя по запаху. Под столом нестройными рядами стояли шеренги разномастных бутылок.

Оказалось, что нет горячей воды. Я нашла огромный бак, вскипятила воду – и принялась за работу. Даже смешно, такая ерунда, управлюсь за час. Я быстро все перемыла, вытерла и уже начала протирать полы в кухне, но тут вошел проснувшийся хозяин. Он навис своей убедительной массой над маленьким кухонным столиком и закурил, стряхивая пепел прямо на пол и на свои изрядно засаленные штаны цвета хаки. Художник долго, молча смотрел на меня, ни слова не говоря, громко посапывал и картинно выпускал дым красивыми ровными колечками.

– Давай познакомимся, что ли… Меня зовут Женя Терлецкий. Я – известный художник в широкой среде ограниченных людей, – пошутил он и сам кудахтнул от смеха. – А ты кто, пыхтящий паровоз с большими сиськами?

Я думала, промолчать или сказать гадость, но – пятьдесят долларов!! Йогурт… Комбинезончик… «Терпеть!» – приказала я себе. Я проглотила язвительные слова и просто ответила:

– Меня зовут Лиза.

– Лиза, Лиза… Мона Лиза!! Мадонна!! Бли-и-и-н! – закричал он и вдруг сорвался со своего места. Подошел ко мне вплотную, повернул мое лицо к свету. От него сильно пахло перегаром и луком, он быстро и судорожно зашептал прямо мне в ухо: – Я тебя сейчас буду писать, хорошо? Представляешь, как тебе повезло? Пришла убираться, а тут из тебя шедевр сделают, который будет жить в веках! Я давно ничего не писал настоящего, а сейчас хочу. Хочу, хочу, ты понимаешь, мать твою за ногу?! Я вижу эту картину, в клубах пара, со сбившимися волосами, ангел, случайно залетевший в смрадную дыру одинокого творца! Сексуальный ангел с большими сиськами! Я напишу твой портрет, Лиза, немедленно! Сама потом меня благодарить будешь, в ножки упадешь…

– Нет! Мне некогда! Я не хочу никаких портретов, в другой раз… Мне домой надо как можно скорее, меня мой маленький сыночек ждет, я его грудью кормлю. Сейчас я в комнате протру, вы мне деньги отдадите – и я пойду, хорошо? А рисовать – как-нибудь в другой раз.

Он обиженно надулся и отвернулся, снова воткнул сигарету в рот. Потом чуть-чуть поерзал, взгромоздил на плиту закопченный чайник и миролюбиво сказал:

– Ладно, Лизка, чай со мной попьешь, бутылки в подвал отнесешь – и пойдешь себе. Держать не буду.

Я закончила возиться с полами, тщательно вымыла руки и присела к столу. Чай – это хорошо. Как раз Богданчика кормить скоро, молоко уже подступало, грудь набухла и стала тяжелой. Главное – не промокнуть насквозь, а то можно вмиг простудиться. Надо побыстрее бежать.

Мы чинно попили чаю с художником, немного поговорили про Босха, Женя, оказывается, очень его любил. Он почти протрезвел, и мне показалось, что художник довольно симпатичный, только небритый и неухоженный.

– Лиз, давай спустим бутылки в подвал. У кого-то в подвале капитал – ларцы с золотом и бургундское, а у Терлецкого – мешки с пустыми бутылками. Кому-то булка с маслом, а кому – чирий на заднице. Эх, жизня!

Мы собрали бутылки, Женя открыл дверцу подвала. По узкой металлической лестнице спустились вниз.

Резко пахнуло гнилью и сыростью. Внизу таинственно простирался огромный подвал, заваленный бутылками, газетами, рамами, подрамниками, старыми кистями, тряпками, какими-то огромными бутылями с жидкостью. По периметру виднелись большие облезлые трубы, в углу просматривалось что-то типа душа, стояла раскладушка, покрытая клетчатым пледом.

– Здесь крыс, случайно, нет? – спросила я с опаской.

– Да бывают иногда, как же без крыс в Москве… Крыс боишься?

– Честно говоря, побаиваюсь, – ответила я со вздохом. Неприятный подвал.

Мы сделали несколько ходок с бутылками туда-сюда по лестнице, и я уже предвкушала скорый отдых с добычей с клювике. Спустились вниз с последней партией стеклотары. Я наклонилась поставить мешки – и вдруг почувствовала сильные Женины руки, крепко обнявшие меня сзади. Он впился мне в шею, больно прижимал к себе, сдавил грудь. Молоко пропитало майку насквозь, закапало каплями. Я с силой и ожесточением оттолкнула Женю от себя, да так, что он отлетел на пару метров и, стукнувшись о трубу, упал.

– Ах ты, сучка… дрянь… Сильная, зараза, накачалась на своей поломойке. Ну погоди у меня. – Он быстро поднялся на ноги в взбежал по лестнице.

В мгновение ока Женя запер люк. Я осталась в подвале одна в кромешной темноте.

Сверху он покричал:

– Посиди, посиди с крысами, пока не образумишься. Или ты мне даешь и выйдешь с деньгами в целости и сохранности – или остаешься тут на неопределенное время. Выбирай, крыска помойная.

– Я Сергею пожалуюсь! Вы не имеете права! Я – кормящая мать, у меня двое инвалидов на руках! Мне ребенка пора кормить! Отпусти меня, пожалуйста, пожалей! Открой!! – Я изо всех сила колотила по люку.

– Да ты, дура, можешь хоть Ельцину жаловаться, хоть Хасбулатову, только выйди из подвала… Советую подземный ход прокопать, тут до Красной площади недалеко. У бедного художника раз в пятилетку, можно сказать, барсик встал, а ты мне отказываешь. Посиди, посиди, отдохни. Внизу душ есть, можешь принять, что время-то зря терять! Подраскинься на раскладушечке поживописнее, свистни старику Терлецкому. Я буду тут как тут.

Я еще долго кричала, плакала, но Женя ушел.

Я сидела на грязных ступеньках. Слезы лились по щекам.

Я больше не могу!! Это – предел всего! Я – без мужа, без образования, без денег, с тремя голодными ртами – еще и сижу в темном вонючем подвале с крысами, униженная до бесконечности, зареванная, в залитой молоком майке, а мой бедный ребенок с несчастной мамой уже, наверное, надрывается от голодного крика. Художник меня выпустит, конечно. Он – не злой, просто что-то звериное на него накатило, с мужчинами это бывает. Тем более что он пьет, судя по всему. Господи, ты меня оставил?

Но мне нужно скорее домой! Мама волнуется. Вдруг этот Терлецкий снова заснет, и я буду здесь ночевать? Они же у меня с ума сойдут от волнения! Что делать, что делать? Надо молиться. Жаль, что я не знаю ни одной молитвы… Постойте… Знаю!

Мне ее написала на бумажке одна старушка, я ее читала все время в роддоме перед родами! «Богородица Дева, радуйся, благодатная Мария, Господь с Тобою. Благославенна Ты в женах и благославен плод чрева Твоего, ибо Спаса родила еси душ наших…» Бормотала молитву довольно долго, потом напрямую обращалась к Богородице как к доброй женщине, будто она стояла где-то там, в глубине подвала, и слушала меня. И католическую молитву знаю!

«О номине Патер, о спиритус сантус…» Господи, не оставляй меня!

Что это? Кажется – звонок. К Терлецкому кто-то пришел! Подвал совсем рядом со входной дверью, надо шуметь!!

Я стала дубасить изо всех сил в люк огромной металлической крышкой от бака, стоявшего под лестницей. Шум был такой, что на Красной площади, наверное, немного заволновались. Через две минуты Терлецкий открыл крышку люка и подал мне руку. Рядом с ним стоял худенький мужчина лет сорока с длинными волосами, стянутыми в хвостик черной резинкой, и веселыми голубыми глазами. В углах его глаз разбегались добрые морщинки, как бывает только у самых искренних людей. Я сразу почувствовала в нем защитника. Женя юлил и смущенно оправдывался перед ним:

– Я тут это… маленько закемарил, а про нее совсем забыл, случайно крышку захлопнул.

– Зачем вы врете, и еще так бессовестно! Немедленно отдайте мне честно заработанные деньги и отпустите меня! Я должна срочно позвонить домой! – Я очень разозлилась и осмелела в присутствии гостя. Мне показалось, что он – добрый, имеет какое-то влияние на Терлецкого и сможет меня защитить.

Оробевший, тихий Терлецкий проводил меня к телефону, я дозвонилась маме, как могла, успокоила ее. В телефонной трубке слышался душераздирающий голодный плач Богдана. Мама уже собиралась обзванивать милицию и морги.

Я вышла к Терлецкому и его знакомому в кухню. Женя протянул мне скомканную бумажку. Это было сто долларов.

– Вот… пятьдесят баксов – за работу, пятьдесят – за моральный ущерб. Виноват. Прости меня. Что-то накатило… Дьявольское, похотливое. – Он робко покосился на приятеля. – А я же вас не познакомил. Это мой старый друг, отец Федор. Между прочим, отец пятерых детей, настоятель одной из подмосковных церквей, названия не припомню, он тебе потом сам расскажет. А это… э-э… Лиза Чайкина, молодогвардеец и пионер-герой. – Терлецкий смущенно кашлянул, покраснел и отошел в сторону. Кажется, ему было стыдно.

– Будем знакомы, Елизавета, – ласково сказал отец Федор, – ты не серчай сильно на Евгения, он шебутной, конечно, но добрый малый. – Отец Федор похлопал присмиревшего Женю по плечу и улыбнулся. – Я к нему на минуту заскочил, по делу, отдать кое-что. Тебе куда идти? Тут рядом, через реку? Я провожу тебя, а то слишком поздно, да и с деньгами сейчас лучше по улицам не ходить.

Я почему-то сразу согласилась и кивнула. Мы быстро собрались и вышли с отцом Федором на морозную улицу. Было темно и очень скользко, злобно завывал ветер, бросал острые снежинки прямо в лицо. По улицам летали обрывки газет и мусора, закручивались в причудливые спирали. Фонари не горели, в темноте светились отдельные окна, и в их свете тенями чернели фигуры отдельных пошатывающихся подозрительных мужичков. Брр… Я поежилась и порадовалась, что отец Федор пошел меня проводить. Странно, с чего бы это вдруг?

– Эх, Елизавета, знала бы ты, с каким талантливым парнем ты сегодня познакомилась! С гением, можно сказать! – произнес мой новый знакомый.

Я злобно возразила:

– Тоже мне гения нашли! Гений и злодейство – две вещи несовместимые, как вы знаете; Да как вы вообще можете о нем говорить что-то хорошее? Ваш прекрасный Женя приставал ко мне, в подвал запер с крысами, а ведь я – кормящая мать, да еще с двумя инвалидами на руках, как так можно? Если бы вы не пришли, еще неизвестно, что бы он со мной сделал и когда бы меня отпустил! Он – просто преступник, этот ваш хваленый дружок!

– Ну, все же кончилось хорошо, верно? Не осуждай его, прости по-христиански. Пьет, одинокий, слабохарактерный, унывает, мечется, дьявол играет им по своему усмотрению, как скомканной бумажкой. Ведь не ведает, что творит, он – такой несчастный, этот Женя, так жаль его, душу его неприкаянную…

– Это он-то несчастный? Живет себе в свое удовольствие, в самом центре Москвы, развлекается, картинки пописывает, пьянки собирает, с жиру бесится, денег, наверное, полно… А что говорить мне? Это я – самая несчастная на свете. Я! – Мне так стало жалко себя. Провела ужасный вечер в подвале с крысами, а жалеют не меня, а этого противного Терлецкого, сального пьяницу.

– Ты гордишься, что самая, говоришь, несчастная? – вздохнул спутник. – А ты стань самой счастливой, это интересней и полезней будет. Гордиться несчастьем и ныть все горазды, а это Все равно что хулить Бога. Вот стань счастливой и тогда – гордись.

– Это как же мне стать самой счастливой, когда у меня пропал муж, нет денег, я вынуждена содержать тяжелобольных бабушку и мать вместе с девятимесячным сыном? Как же я могу стать счастливой? – возмутилась я нелепой мысли отца Федора.

– А я тебя научу, как стать счастливой, хочешь? Если поверишь мне, не будешь лениться и все сделаешь, как говорю, то через три месяца твоя жизнь сильно изменится, – мягко улыбнулся отец Федор.

– Конечно хочу! Все буду делать, все! Я просто думаю, что это невозможно. Нашу семью сглазили или порчу навели, точно! У нас всегда так все было хорошо, и вдруг… Посудите сами, вы ведь, наверное, в этом разбираетесь: вначале ослепла бабушка, потом мама заболела рассеянным склерозом, следом умер папа, без вести пропал мой муж. Разве может это случиться вот так, сразу все, одновременно, за каких-то два года? Мы сейчас оказались после этой дурацкой перестройки такими бедными, и в райсобесе мне ничего не платят! Может, снять надо эту порчу? Может, какую-нибудь сильную бабку знаете?

Отец Федор шагал крупными шагами и слегка хмурился. Помедлив с ответом, спросил меня:

– Мне показалось, что на тебе крестик есть. Ты крещеная, Елизавета, да?

– Конечно крещеная.

– И в Бога веришь?

– А как же?

– Не веришь ты в Бога, если ты думаешь, что кто-то может порчу человеку сделать без Божьего ведома. Ни один волос не упадет с головы человека, если Богу это будет не нужно. Читала Евангелие?

– Да… Но не очень помню, – промямлила я неуверенно.

– Что касается веры быть во власти дьявола через порчу или колдовство, то это суть понятия деревенские, языческие. Если в свиней не смогли войти бесы без воли Иисуса Христа, как они войдут в людей, тем более – в людей верующих, крещеных. Для истинного христианина не страшны наговоры и порчи, потому что не дано от Бога власти колдунам и ворожеям. Нужно во всем предаваться на волю Божию. Если ты думаешь, что кто-то такой сильный стоит на темной стороне и может людские судьбы сглаживать и разглаживать по своему усмотрению, тогда на какой стороне ты?

– Я – на светлой, на хорошей, честно! Только почему Бог отвернулся от нас и посылает такие испытания? Может, Богу тогда некогда было, он был занят? И тут порча, сглаз – тут как тут!

– Ропщешь, Елизавета? А всегда ли ты сама с Богом находишься? В церковь часто ходишь?

– Ой нет, редко, мне так некогда… Посудите сами – работа, ребенок, магазины, дела домашние. Редко…

– Знаешь, что я тебе скажу: в твоей жизни наверняка есть многое такое, за что ты можешь быть Богу благодарна. Ребенок у тебя здоров?

– Здоров, слава богу! – вырвалось у меня.

Мы с отцом Федором переглянулись и дружно улыбнулись друг другу.

– Крыша над головой есть? Не голодаешь?

– Крыша есть, а голодать иногда приходится. Самое ужасное, что вижу, как голодают мои бабушка и мама. Они от всего отказываются, берегут мне лучший кусочек!

– Зато у тебя фигура стройная, как у фотомодели. Многие женщины все бы отдали, чтобы похудеть до твоего уровня, и деньги бы большие заплатили, чтобы стать такой стройной, как ты. – Отец Федор снова тепло улыбнулся, и почему-то вдруг я почувствовала, что и вправду у меня все хорошо. – Вот ты утром просыпайся и благодари Бога за все, что у тебя есть, – и тебе еще прибудет, вот увидишь. Плохо, конечно, что ты в церковь не ходишь, но я тебя научу, что делать, чтобы все время быть вместе с Богом.

– Как это? – искренне удивилась я.

– Ты молиться умеешь? Молитвы знаешь?

Я тяжело вздохнула. Сегодня в подвале я с трудом вспомнила одну-единственную коротенькую молитву да отрывки католической. Тоже мне христианка. Мне стало немножко стыдно, и я ничего не ответила отцу Федору.

– Ничего, не переживай. Многие хорошие люди молитв не знают, но все равно – праведники. «Сделай один шаг по направлению к Богу, и Бог сделает десять шагов навстречу тебе» – это суфийская пословица. Она нам сейчас очень подходит. Но я тебе скажу одну коротенькую, очень сильную молитву. Смотри: «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя, грешную». Скажешь так в день тысячу раз – и Бог возьмет тебя под свою опеку, почувствуешь сладость сердечную в груди. Попробуй. Иисусова молитва – один из лучших способов избавиться от беспорядка в собственной голове и жизни.