Текст книги "Опыт нелюбви"
Автор книги: Анна Берсенева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 15
Безусловно, ее работа содержала в себе множество открытий. Не только деловых, но, главное, внутренних.
Никогда еще Кире не приходилось в течение одного дня переходить в такие разные состояния, и переходы эти были не столько внешними, сколько вот именно внутренними.
Утром она пыхтела в фитнес-клубе и заедала пустой чай половинкой яблока, днем слушала дискуссию в Президент-отеле и вычитывала статьи в прозрачном своем кабинете, а теперь вот, вечером, стоит с бокалом вина под кабаньей головой, прикрепленной к стене, и за окнами не Москва, а какой-то темный лес, и через открытую балконную дверь доносится шум деревьев, настоящих и огромных, а не таких, которые растут на подстриженных городских газонах.
Фуршет был в общем-то уже окончен, все непринужденные разговоры проговорены, и Кира ожидала, когда Длугач распорядится ехать обратно в Минск, в аэропорт. Где находится здание, в котором подписывали контракт, а теперь отмечают это событие, Кира представляла не очень. За городом где-то – ехали сюда на машинах по длинной неосвещенной дороге.
Она вышла на балкон. Собственно, это и не балкон был, а веранда. Но бабушка всегда называла веранду балконом, и Кира тоже привыкла так ее называть.
Тихо здесь было так, что в ушах звенело. Она обернулась. Зал с охотничьими трофеями был ярко освещен, люди казались игрушками в волшебном фонарике. Или в волшебном фонарике не игрушки, а просто картинки?
Длугач стоял рядом с мужчиной в сером мешковатом костюме и слушал, что тот говорит ему. Вот он уж точно не казался ни картинкой, ни игрушкой: фигура у него была такая же, как лицо – сплошь состояла из прямых углов и рубленых линий.
Он пожал руку своему собеседнику, и тот отошел в сторону. Длугач посмотрел на Киру. Из темноты она видела его в освещенном зале отчетливо, будто на экране, а он ее, наверное, нет. Но посмотрел именно на нее, не просто вдаль куда-то. И пошел к ней, обходя людей и столики.
Кира прижалась спиной к перилам. Что-то в нем было пугающее. Чужое. Чуждое.
– Устала? – спросил он.
– Нет.
Она покачала головой. Ветер пробежал по волосам от этого движения, и стало зябко. Она поежилась. Длугач заметил это.
– Замерзла, – сказал он. – А я тебе хотел природу показать.
Во время переговоров он обращался к ней на «вы», а вернее, кажется, никак не обращался, просто представил ее всем, а потом она только слушала и задавала вопросы, которые нужны были ей для статьи. И вдруг он разговаривает с ней так как-то… близко и хочет показать природу – как он, интересно, собирается ее показывать?
– Я не замерзла, – сказала Кира. – А природа – она где?
– Да везде тут, – ответил он. – Дикая природа посреди Европы. На зубров можно охотиться. Не за углом, конечно, – добавил он, заметив, что Кира опасливо оглянулась на лес у себя за спиной. – Но в принципе близко. Так как, хочешь посмотреть?
Не очень-то ее интересовала природа или, боже упаси, зубры…
– Хочу, – сказала Кира.
– Пойдем.
– Куда? – не поняла она.
Не ответив, Длугач пошел к лесенке, которая вела с балкона вниз. Кире ничего другого не оставалось, как только пойти за ним. То есть что значит – ничего другого не оставалось? Можно было и не ходить. Но она пошла.
Они шли по дорожке куда-то в глубь леса; так Кире казалось. Но дорожка была все-таки асфальтированная, значит, вряд ли вела прямо в непролазную глушь, где водятся зубры.
Закончилась эта дорожка на круглой, ярко освещенной поляне. По краям поляны стояли какие-то бараки или, может, не бараки, а ангары. И еще стояли вертолеты.
– Ой! – воскликнула она, забыв о том, что в присутствии Длугача у нее темнеет в глазах и пропадает голос. – Мы на вертолете, что ли, полетим?
– Ну да, – сказал он. – А что, боишься?
Кира ни разу в жизни не летала на вертолете. Но ей и летать было не надо, чтобы понять, боится она или нет. Она боялась любой высоты, притом боялась ужасно! Она даже в самолете всегда садилась подальше от иллюминатора. Это были не фантомы воображения и даже не рациональный, а какой-то нутряной, физиологический страх, корни которого уходили, наверное, куда-то в глубь веков, когда предки Киры лазили по отвесным скалам в поисках пищи. То есть, может, не ее лично предки, а вообще – человеческие.
Впрочем, предки Длугача, похоже, лазили по скалам без страха. Иначе почему он ничего не боится?
Кто-то шагнул к нему из темноты и сказал:
– Все готово, Виктор Григорьевич.
– Спасибо, – ответил он и, повернувшись к Кире, сказал: – Садись.
– Куда? – пискнула она.
– В кабину. На пассажирское место.
У Киры ноги стали ватными; впервые в жизни она поняла, что эти слова не придуманная метафора.
«Значит, он умеет водить вертолет, – проговорила она про себя. – Мы с ним не Белка и Стрелка для экспериментов. Если бы он летел в первый раз, то не взял бы с собой пассажира. Ему бы просто не разрешили».
Однако, взглянув на Длугача, она усомнилась в том, что кто-то мог бы ему чего-то не разрешить.
Механик – наверное, механик, кому еще здесь быть? – открыл перед Кирой дверцу кабины. Она поднялась по низенькой лесенке, села в кресло. Длугач уселся с другой стороны, за штурвал.
– Куртку надень, – сказал он. – Там прохладно.
«Там» прозвучало для Киры так, словно он собирался доставить ее на тот свет. Она взяла с заднего сиденья и надела кожаную куртку. И спросила срывающимся голосом:
– А… нас искать не будут?
– Зачем? – удивился он.
– Ну… Мы же никого не предупредили, что уходим… улетаем.
– Я предупредил. И насчет тебя тоже.
Значит, ему и в голову не пришло, что Кира может отказаться лететь с ним непонятно куда. К каким-то зубрам. И это после того, как он не пришел на свидание. Кире стало так обидно, что она едва сдержала слезы. Вот так вот он к ней, значит, относится!..
Но ведь она и не отказалась. А значит, относится он к ней правильно.
Из-за обиды она пропустила момент, в который вертолет оторвался от земли. А когда взглянула в окно – вся кабина казалась ей каким-то сплошным панорамным окном, в которое она смотрела с леденящим страхом, – то увидела внизу огни и тьму, и колыханье вершин, и блеск узкой речки, и людей, стоящих у освещенного дома, будто у лесного костра…
– Мы не разобьемся? – спросила она.
– Нет, – ответил Длугач.
Она посмотрела на него искоса, осторожно. Увидела руки, лежащие на штурвале. Ничего прекраснее она в своей жизни не видела. Это было зрелище совершенной надежности. Перевела взгляд чуть повыше – его лицо, словно из камня вырубленное, потрясло ее красотою. Почему оно казалось ей чересчур простым, даже грубым? Разве может называться грубой скала в своей природной силе?
Кира как завороженная смотрела на его лицо и руки. Наверное, он почувствовал ее взгляд.
– Что ты? – спросил он. – Боишься?
– Нет.
Это была правда. Страх ее исчез, растворился, а то, что наполняло ее теперь всю, до самого горла, было не страхом, а трепетом. Она трепетала от его близости, как птица в силках.
– Ну и молодец.
Ей показалось, что он улыбнулся. Хотя она никогда ведь не видела его улыбки, значит, это могло быть просто игрой ее взбудораженного воображения.
Внизу простирался теперь сплошной лес. Потом появилось озеро, накренилось, блеснуло всей своей гладью и сразу же выправилось снова. Будто бросило на Киру быстрый взгляд и вздохнуло.
И бескрайний этот лес, и озеро с темным волшебным блеском, и его руки на штурвале – все это было одно. Жизнь это была, в таком сильном своем явлении, какого Кира никогда прежде не знала.
Они летели словно не над белорусским лесом, а в каком-то потустороннем пространстве над всей землей сразу. И голоса, которые непрерывно шелестели в кабине, потому что работала рация, казались потусторонними тоже. Из другого мира они доносились, не из этого.
А в этом мире Кире все время хотелось смотреть на Длугача, но это было неловко, и она заставляла себя отводить взгляд, чтобы взглянуть вниз, и даже от взгляда вниз сердце ее билось не так стремительно, как от взгляда на него. Там, внизу, были только деревья, а здесь были его руки с широкими ладонями, и угловатая скула, и губы…
Кира как раз смотрела на его губы, глаз отвести не могла, когда услышала, как в вертолете что-то фыркнуло. И сразу же он накренился, но сразу же и выпрямился. Потом фырканье раздалось снова, вертолет закачался, задергался надрывно – и устремился вниз.
То, что она при этом почувствовала, не поддавалось ни словесному описанию, ни даже умственному осознанию. Ужас этот находился вне слов и вне разума.
– Мы п-п-па-а-а…
Она хотела спросить: «Мы падаем?» – но дыхания не хватило.
– Нет. – Он тоже не сказал это, а выдохнул, сильно и резко. И добавил совершенно спокойным голосом: – Мы снижаемся. – И еще зачем-то добавил: – Ну-ка двигайся ко мне. За плечо мое возьмись.
Она не просто взялась за его плечо – зачем он велел это сделать? – но вцепилась в него так, что ему больно стало, может.
– П-пожалуйста… п-пожалуйста… – всхлипывала она.
Кира не понимала, легче ли ей от того, что она держится за плечо Длугача, но не отпустила бы его под дулом пистолета.
– Садимся, – сказал он, быстро и резко переключая какие-то рычаги.
Или рубильники, или как это называется? Кира не знала.
– Куда садимся?.. – чуть слышно прошептала она.
Он промолчал. Глаза его, и без того небольшие, сузились совсем уж до щелок, губы сжались так плотно, что побелели их уголки; это даже в полутьме было видно.
Гул вертолетного винта затих – сменился каким-то зловещим мертвенным свистом.
Рация заговорила быстро, лихорадочно. Кира слышала ее, но не могла теперь разобрать ни слова. Мигали огни на приборной доске, и каждый раз, когда какой-нибудь прибор вспыхивал красным, Кире казалось, что это сигнал последней, окончательной, неодолимой опасности.
«Это просто сигнал снижения. – Она наконец смогла проговорить это про себя отчетливо, раздельно. – Он сказал, что мы садимся. И приборы то же говорят. Мы не падаем. Не падаем!»
Ей казалось, что они вот именно падают. И вся сила ее воли требовалась для того, чтобы не поддаться панике. Сила воли и взгляд на Длугача, за плечо которого она держалась уже обеими руками.
Капли пота проступали у него на лбу. Кира видела, как они появляются – вот только что не было их, и вдруг начинают блестеть под мигающим светом приборов, – и чувствовала, как смертельный холод охватывает при этом ее душу.
Они падали, падали несомненно!.. Приближались лесные верхушки… Деревья вздымались снизу им навстречу, мчались стремительно…
И вдруг деревья заскользили медленно, плавно, и не навстречу уже, а понизу вдоль!
Вертолет продолжал снижаться, но теперь он делал это плавно – парил, как воздушный змей. И снизу не летели уже прямо в лицо жуткие острые пики деревьев, а медленно приближалась большая овальная поляна. Она была так же темна, как лес, но все-таки отличалась от него. Она была – как подставленная ладонь.
Вертолет опускался на эту ладонь легко и доверчиво; так Кире показалось. Но когда он коснулся наконец земли, ее подбросило на сиденье так, что даже зубы клацнули.
В темноте и тишине этот звук показался очень громким. Но это был последний звук, который Кира услышала.
Глава 16
Они с Длугачем сидели молча в кромешной темноте. И онемение, в которое они впали оба, было кромешным тоже. Они не могли пошевелить ни рукой, ни ногой.
Нет, это Кира не могла. А Длугач вдруг обнял ее быстро и коротко и сразу же отпустил. И от этого короткого объятия, такого неожиданного, что, может, это и не объятие даже было, – весь страх вылетел у нее изнутри мгновенно.
Да и какой страх, с чего вдруг? Она сама себе выдумала какой-то глупый страх! А на самом-то деле они просто сели на большую лесную поляну и Длугач обнял ее. Только это и есть. Все остальное не имеет значения.
Рация, тоже замолчавшая было, взорвалась скороговоркой:
– Виктор Григорьевич! Где вы? Где?!
Он помолчал еще секунду, закрыл глаза и, не открывая их, ответил:
– Сели.
– Куда сели?! – ахнул голос. – Мы вас потеряли! Вы где?
– Сейчас, – сказал он и открыл глаза. – Сейчас соображу.
– Мы… Спасателей!.. Вертолет пришлем! Хоть какой-нибудь ориентир дайте!..
– Не надо. – Голос его прозвучал теперь с совершенно уже привычными интонациями. Когда Кире было привыкнуть к его интонациям? Но они казались ей именно привычными. – Куда еще вертолет по темноте? Одного мало?
– Одного? – опасливо переспросил голос. – А с вами… что?
– Все в порядке, – зло сказал Длугач. – Проверьте, что за мочой ослиной машины заправляете. Без мотора садиться пришлось! Повезло, что поляна попалась. – При этих словах он бросил на Киру быстрый и виноватый взгляд, а невидимому своему собеседнику сказал все с той же резкой – непонятно, на него или на себя – злостью: – Все, конец связи. Пусть все в Москву возвращаются. За нами потом пришлете, как рассветет. Скажу куда.
И отключил рацию. И снова посмотрел на Киру виноватым взглядом, от которого у нее сердце падало в пропасть – буквально. Как только что, оказывается, падал их вертолет. И упал бы, если бы не он с его широкими ладонями, и побелевшими уголками губ, и каплями пота на лбу, и…
– Чуть не угробил тебя, – сказал Длугач. – Выпендриться захотел, а вот что вышло.
– Выпендриться? – удивленно переспросила она. – Перед кем?
– Так перед тобой, перед кем же еще.
– Ну да!
Как это может быть, чтобы он… перед ней? Не может этого быть, никак не может!
– Да. Извиниться перед тобой думал.
– За что?
– Что не пришел тогда. В эту «Донну Клару». И не позвонил тебе даже.
– У меня тогда мобильного еще не было, – зачем-то напомнила Кира.
– Нашел бы, как предупредить, если б… В общем, собирался перед тобой сегодня извиниться. Да переборщил, видишь, со спецэффектами. Но там правда красиво очень! – сказал он с неожиданной горячностью. А ей-то казалось, что невозмутимость – единственная эмоция, которую он выражает внешне. Если можно назвать невозмутимость эмоцией. – Очень, – повторил он. – Есть такой художник Нестеров, знаешь?
– Знаю.
Кира еле сдержала улыбку.
– Так вот там, куда мы летели, – как у него на картинах, точно. Даже лучше еще. Лес сплошной, елки столетние, черные. А березы, наоборот, молодые. Имение стоит. Тут называют – маёнток. Зачарованное царство, ей-богу. Главное, близко совсем. Я хотел тебе показать. Ну и… Извиниться.
Он замолчал, опустил голову. Кира не понимала, что вызвало у него такое волнение, такой сбивчивый рассказ. Красота нестеровских лесов? Или вина за то, что он не пришел к ней на свидание? Обе эти причины казались ей невозможными для такого человека, как он.
Но он сидел с опущенной головой, как провинившийся школьник.
– Ты почему так расстроился? – осторожно спросила Кира.
Он будто стряхнул с себя что-то. Вину, может. И ответил уже обычным своим голосом:
– Не люблю дураком выглядеть. А пришлось.
Значит, причина только в его уязвленном самолюбии. А она-то уж вообразила!
Нет, хватит. Думать о посторонних вещах ей сейчас вообще незачем. Только что она едва не погибла. До сих пор внутри все дрожит, будто там натянута струна. Это страх смерти дрожит в ней струною, только и всего.
И одновременно со своей мыслью, растерянной и отчетливой, Кира почувствовала, как снова касаются ее плеч его руки, и губы касаются ее губ… Бледные уголки его губ сразу ей вспомнились, и та струна, которую она только что убеждала себя считать лишь струною страха, задрожала у нее внутри с совсем уж невыносимой силой, и Кира забилась у него в руках так, словно хотела вырваться, хотя на самом-то деле она хотела совсем другого, и это, желаемое, уже происходило с нею, происходило от одного только его прикосновения, от его объятия, поцелуя…
Она испугалась, что он не поймет ее вскрика и биенья. Может, отодвинется с недоуменной брезгливостью. Может, оттолкнет. Но он, наоборот, прижал ее к себе резко и сильно, даже грубо. Или это не грубо, а так и должно быть? Ведь с нею же… Вот это, что с ней сейчас происходит… Ведь это же…
Кира вскрикнула. Струна в ней лопнула, хлестнула ее внутри, и горячее пульсирующее биенье залило ее всю, выплеснулось наружу прерывистым стоном.
– Ну, хорошая, ну-ну… Ты что? – проговорил он, на секунду от нее отстраняясь. – Я и не начал еще, что ж ты кончаешь сразу? Погоди, меня дождись, вместе лучше будет!
Еще полчаса назад – да что там полчаса, даже пять минут назад! – Киру в краску бросило бы от таких его слов, от их жаркой, бесстыдной физиологичности. Но в эту минуту они не казались ей уже ни грубыми, ни тем более бесстыдными. Они были – правда. Она слишком сильно хотела этого мужчину – первого мужчину, которого захотела всем своим существом, по-настоящему, так, как только и должна, наверное, женщина хотеть мужчину.
И какое тут бесстыдство, в чем?
Длугач быстро снял с Киры летную куртку, расстегнул ее пиджак, блузку.
– Лифчик сними. – Руки у него уже дрожали от нетерпения. – Нет, давай-ка я.
Он быстро расстегнул на ней лифчик, не запнувшись на застежке, которую Кира и сама-то вечно расстегивала с усилием.
– Ну, хороша! – сказал он, глядя на ее белое в почти полном мраке тело. – Как грибок-боровичок.
Так же быстро, как Кирину блузку, он расстегнул свой пиджак, рубашку и, еще снимая с себя все это, нетерпеливо прижался голой грудью к ее голой груди. Больше он ничего уже не говорил, и она молчала тоже. В вертолетной кабине было тесно, но они уместились как-то; в смятении своем Кира и не поняла как. Да и какое это имело значение?
Он все делал так споро – раздевал ее, раздевался сам, – что это могло бы показаться ей оскорбительным. Но не показалось. Она чувствовала в его действиях не спешку, происходящую от физической жадности, и не умение, происходящее от многочисленных повторов, а только чистое, горячее, сильное, беспримесное его желание. И оно соответствовало ее собственному желанию – так что же еще нужно?
Да, желание ее не угасло от того, что он сказал: «Что ж ты кончаешь сразу?» Оно лишь возрастало в ней, как, она чувствовала, и в нем тоже.
Различия, которые были между ними, делались все менее существенными. Да Кире уже и не верилось теперь, что они вообще были. А к той минуте, когда Длугач раздвинул собою ее ноги, все различия исчезли совершенно.
Они стали – одно, и боль, которую Кира испытала, была и не болью даже, а лишь доказательством того, что они – одно, общее.
Он вдруг замер над нею и засмеялся коротко и громко.
– Что ты? – испуганно спросила Кира.
Наверное, что-то пошло не так. Ну конечно! Она ведь не знает, как должно быть.
– Как с девочкой с тобой, – ответил он. – Нет, правда. Тесно там у тебя.
– Это плохо? – с тем же испугом спросила она.
– Наоборот, хорошо. Говорю же, как с девочкой. Как будто лет тебе шестнадцать. Хотя в шестнадцать лет девочек уже не бывает.
Значит, он не догадался, что она… Что она совсем не «как», а просто… Хорошо, что не догадался! Стыдно было бы. И что темно, тоже хорошо, иначе кровь была бы заметна. Или в ее возрасте крови уже не бывает? Но боль ведь есть… Как же глупо она про все это думает, как нелепо!
Вообще-то боль оказалась слабее, чем она ожидала. Может, потому что ей было сейчас не до боли. Да, самое острое ее, самое сильное желание с появлением боли немного спало, но волнение осталось таким же, как в самом начале, и это сердечное волнение было гораздо сильнее всего, что может испытывать тело.
Пока Кира разбиралась со своим сердцем и телом, Длугач чувствовал, кажется, лишь удовольствие. Ведь, наверное, об этом свидетельствовал и стон его, и судорожно вздрагивающие плечи?
Сама она к моменту его завершающих судорог уже была под ним неподвижна, и горячка у нее внутри сменилась сплошным тихим теплом.
– Ну вот и я кончил, – сказал он, приподнимаясь над Кирой. – Ты хоть успела?
– Да.
Она не стала уточнять, что с ней это произошло сразу же, в ту минуту, когда он ее только обнял еще.
Губы у нее болели, чуть не саднили, хотя они почти не целовались. Крепок оказался его первый поцелуй!
– Ты не думай, потом тебе со мной получше будет, – сказал Длугач. – Тут же видишь как. Неудобно. Да и холодно уже. Сейчас костер разведем.
Он выбрался из кабины, взял одежду, которую сбросил с себя второпях.
Кира смотрела, как он одевается, стоя перед открытой дверью вертолета. Она только теперь поняла, что видит его так отчетливо потому, что взошла луна – огромная, ярко-оранжевая.
Только в Кофельцах луна бывала такая. В полнолуние они любили сидеть на веранде у Иваровских, или у Тенета, или просто на поляне под соснами и сидели так до утра, разговаривая обо всем, что в голову взбредало, – о японских картинах, о природе риска или о блоковских стихах.
– Ты одевайся, одевайся, – сказал Длугач. – Куртку одевай. А то закоченеешь, пока я с костром буду возиться.
Он пошел к краю поляны. Он был широкий, тяжелый, какой-то очень здешний и лесной, и странно было, что на нем пиджак и белая рубашка.
Кира оделась, выбралась из кабины. Поляна, на которой стоял вертолет, была залита лунным светом, будто затоплена высокой водою.
Она почувствовала страшное одиночество. Равнодушно он от нее ушел. Как будто и не было ничего.
И то, как все было, предстало вдруг перед нею отчетливо и холодно. Его слова «Ну вот и я кончил» снова прозвучали у нее в голове со всей их нескрытой грубостью, и все ее тело вспомнило его объятия, крепкие, но неласковые, и поцелуй… Ведь он был единственным, поцелуй, а слов не было совсем, ни единого слова он не произнес за все время их соития, наверняка оно было для него таким обыденным…
Все было как-то совсем не так, и только собственная страсть и смятение не позволяли ей до сих пор это осознать.
Пока Кира размышляла таким невеселым образом, зябко пряча нос в воротник летной куртки, Длугач вернулся, волоча за собой длинную корягу – целое дерево сухое.
Не сказав Кире ни слова, даже не взглянув в ее сторону – у нее в носу защипало от обиды! – он стал ломать это дерево на короткие палки, наступая на него ногой. Потом наломал еще маленьких сухих веточек и принялся раскладывать костер – сверху крупные дровины, под ними мелкие. Все это он делал так же сноровисто, как совсем недавно расстегивал на Кире лифчик и блузку.
Было что-то оскорбительное в этой его сноровистости. Что оскорбительного в том, чтобы разжигать костер, Кира объяснить не смогла бы, но чувство, с которым она смотрела на него сейчас, было нерадостным.
Разочарование это было такое же горькое, как и необъяснимое. Ее бросило в разочарование, будто из жара в холод.
Костер разгорелся. Длугач снова ушел в лес, так и не сказав Кире ни слова. Она осталась стоять на прежнем месте, к костру не подошла. Слезы поднялись к горлу.
Так она стояла все время, пока его не было, и глотала все подступающие и подступающие слезы.
Когда Длугач снова появился из леса, она не сразу его и разглядела: он нес огромную, выше головы, охапку еловых веток.
– Садись, – сказал он, сваливая лапник рядом с костром. – Нет, погоди.
Он пошел к вертолету, достал из кабины еще одну летную куртку. Замерз, значит. Кира помотала головой, пытаясь сдержать слезы.
Длугач вернулся к костру, положил кожанку поверх еловых веток и сказал:
– Теперь садись. – И добавил со смущенной короткой улыбкой: – А то застудишься, будет нам с тобой тогда не любовь, а только леченье одно.
И так он это сказал, что слезы у Киры из глаз мгновенно исчезли, будто ветром их выдуло.
Но не было никакого ветра. И когда Длугач сел рядом на лапник и обнял ее, придвинул к себе под бок – не из-за ветра он это сделал.
Ей захотелось снять куртку, чтобы лучше чувствовать его руку у себя на плечах. Но она не могла пошевелиться, так завораживающе действовало на нее его прикосновение.
Однажды Кире каким-то неведомым образом – Федька из Америки привез, кажется, ну да, точно он, – попалась книжка голливудского сценариста. Она оказалась увлекательной, поэтому Кира многое в ней запомнила, хотя никакой необходимости в знании сценарного мастерства у нее, конечно, не было.
«Сценарист должен дать зрителю то, чего он ожидает, но не так, как он ожидает» – вот что в ней среди прочего было написано.
И эти слова всплыли у Киры в памяти сейчас, когда она, почти не дыша, замерла под рукой у Длугача.
С ним все именно так и было: он дал ей то, чего она ожидала, – любовь, но совсем не так, как она ожидала, – без романтического флера. И именно это сочетание ожидаемого с неожиданным оказалось так прекрасно, как она и представить себе не могла.
«То-то фильмы голливудские весь мир смотрит!» – весело подумала она.
– Ты чего?
Он взглянул искоса, вопросительно. Наверное, она не только подумала весело, но и улыбнулась.
– Так. Очень все это для меня неожиданно, – не слишком понятно объяснила Кира.
– Ну да, на вертолете падать – это вряд ли кто ожидает, – кивнул он.
– Я не про вертолет. Ты – вот неожиданное.
– Я-то почему? – удивился он.
– Я и предположить не могла, что могу привлечь твое внимание, – уже внятным, более для себя привычным тоном ответила она.
– Ну и зря. – Он пожал плечами. – Ты мне сразу понравилась. Еще на Сахалине тогда.
– Любовь с первого взгляда, что ли?
Его слова так ее смутили, что от смущения она ляпнула глупость и вдобавок еще по-дурацки хихикнула.
– Да нет, не со взгляда, – сказал он. – Тогда темно было. Я тебя и не разглядел даже.
То ли он все понимал буквально, и это свидетельствовало об отсутствии чувства юмора, то ли возвращал словам их прямое значение, и это было свидетельством быстроты и ясности его ума. Скорее всего, второе.
Кира потерлась щекой о бок Длугача и сказала:
– Я, знаешь, насчет своей внешности никогда не обольщалась. Правда-правда, – поспешно добавила она, чтобы он не подумал, будто она кокетничает. – В ранимые пубертатные годы еще расстраивалась, что на пеструшку какую-то похожа, а потом привыкла. В общем-то в этом есть свои плюсы. Стареть будет не обидно. А была бы красавица и над каждой бы морщинкой рыдала.
Он расхохотался так, что смех отдался в Кирином боку, прижатом к его боку.
– Ну что ты? – расстроенно спросила она.
– Да смешная ты, вот что. Тоже неожиданность. Для меня.
– Почему?
– Потому что с виду ты серьезная. И по работе все правильно соображаешь. А тут вдруг – чисто дитя малое.
«Дура, выходит, такая, что невооруженным взглядом видно», – подумала Кира.
Ее даже в краску бросило от того, что он заметил в ней полную женскую неопытность, для ее возраста непростительную. Чтобы отвлечь от этого его внимание, она поспешно спросила:
– Когда это ты успел понять, что я по работе соображаю?
– Опыт позволяет, – усмехнулся он. Но все же объяснил: – Концепцию ты придумала хорошую. И первый номер у тебя приличный получился.
Верстку первого номера газеты она отправила ему перед самым вылетом в Минск. И когда он только успел посмотреть?
Опыт его был по сравнению с ее неопытностью очевиден. Во всех отношениях.
– А откуда ты знаешь про имение? – опять спросила она. – То, которое маёнток?
– Я же здешний, – ответил Длугач. – Тутэйший, у нас говорят. В Еловичах родился, деревня так называется.
То-то она слышала у него в речи не совсем изжитый говор, но не могла сообразить какой. Понятно было, что какой-то северо-западный, а он белорусский, оказывается. Звук «г» фрикативный, и «ч» твердый и интонации особенные.
Но обо всем этом Кира подумала сейчас лишь машинально, по филологической привычке. Она слушала его, и для нее не имело значения, что простонародные интонации звучат в его речи все сильнее.
– Мы в тот маёнток с хлопцами каждый день бегали, – сказал Длугач. – В войнушку играли. Тут патронов по лесам, снарядов, мин чертова прорва с войны лежит.
– Но это же опасно! – воскликнула Кира. – Вы же взорваться могли!
– Ну так и взорвались однажды. Сколько там у малых мозгов? Со столовую ложку. Мне шесть лет было – мину партизанскую нашли. Генка, с соседнего дома хлопец, начал тол из нее выковыривать. Мы все рядом стоим, смотрим: что получится?
– И что?
– Взорвалась. Генке руку оторвало. Пока до деревни дотащили, чуть не помер – кровью сошел.
– Господи! – выдохнула Кира. – А с тобой… ничего?
– Как видишь. Отец, правда, так отходил, что две недели потом сидеть не мог, задница аж сизая была. Но это он правильно.
Ей совсем не казалось правильным бить шестилетнего ребенка, который к тому же только что пережил такой ужас – видел истекающего кровью товарища. Но ее детство вообще прошло в другом мире.
Длугач посмотрел на нее быстрым и внимательным взглядом и, усмехнувшись, заметил:
– Что, разжалобил тебя? Теперь простишь, может?
– За что? – не поняла Кира.
– Что в «Донну Клару» тогда не пришел.
От того, что все это время, в которое он был и сосредоточенным, и страстным, и равнодушным, он помнил про ту свою вину и считал ее виною, Киру залило таким счастьем, что даже жарко стало.
– От меня в тот вечер жена ушла, – сказал Длугач. – Только поговорил с тобой, трубку положил, а тут она и объявляет.
Он замолчал. Кира видела, что ему трудно говорить об этом.
Она знала, что таким вот мужским разговорам верить не следует.
– Перед выходными все они разводятся, – говорила про это тетя Нора, Любина мама. – А к понедельнику, смотришь, опять женаты.
Ее опыту можно было доверять, тем более что никакого своего опыта у Киры на этот счет не было.
До сих пор не было. А теперь он сидел рядом, единственный ее опыт, смотрел не на нее, а на огонь, и никакое постороннее здравомыслие не имело значения по сравнению с тем, что она чувствовала в каждом его слове и во всем его существе.
– Понимал, конечно, что рано или поздно этим кончится, – по-прежнему не глядя на Киру, сказал Длугач. – Но уж больно много она на меня дерьма вылила. Я не сдержался, ударил ее. Сильно. Так паскудно потом на душе стало, что напился в хлам. И к тебе не пришел.
Кира не знала, что на все это сказать. Мир, который был ей чужим и чуждым, стоял за ним плотнее, чем лес, окружающий их обоих темной стеною. А для него тот мир чуждым не был, и все обыкновения того мира были для него понятны и, наверное, привычны, пусть даже ему становилось от них на душе паскудно.
Она вдруг поняла, на какое краткое время вышел он к ней из этого темного мира.
– Вот так вот, Кира, – сказал Длугач. – Прости ты меня, а?
Это прозвучало так странно! Как будто она должна была простить его за то, что он ударил жену; ей показалось, что он просит именно об этом. Но при этой странной просьбе он впервые назвал ее по имени, и с такой печальной, почти жалобной простотою произнес он ее имя, что сердце у нее сжалось от жалости к нему.
– Она совсем ушла? – спросила Кира.
– От меня на время не уходят.
Он усмехнулся. Печаль и тем более жалоба исчезли совершенно; не верилось даже, что они могли звучать в этом жестком, спокойном голосе.
– Что ж, если тебе это необходимо, я тебя прощаю, – глядя, как и он, лишь прямо перед собою, сказала Кира.
