Текст книги "Женщина из шелкового мира"

Автор книги: Анна Берсенева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Зимой здесь, наверное, очень хорошо, – невольно вырвалось у Мадины.

– Безусловно, – кивнул Никита. – Зимой контраст с действительностью особенно очевиден. И особенно приятен.

Подошедший метрдотель улыбнулся, поздоровался и провел их к столику на двоих, который стоял возле зеркальной колонны. Едва они уселись, как к столику подошел такой же в меру улыбчивый официант и положил перед ними меню в переплетах из тисненой кожи.

Колонна, возле которой они разместились, была сделана не из цельного зеркала, а из необычно соединенных поверхностей, которые преломляли свет странным и даже фантастическим образом. Но фантастичность эта была не мрачная, не загадочная, а, наоборот, светлая и волнующая, как отблески от всех этих многочисленных зеркал, которые трепетали на потолке и на расписанных фресками стенах.

К собственному удивлению, Мадина сразу почувствовала себя легко в этом необыкновенном пространстве. Конечно, все здесь и было сделано таким образом, чтобы каждому, кто сюда попадает, становилось вот именно легко и приятно. Однако Мадина ведь никогда не то что не бывала в подобных ресторанах, но даже и не знала об их существовании. То есть теоретически она знала, конечно, что на свете бывают дорогие рестораны и что в Москве таковых немало. Но жизнь ее настолько не имела отношения ко всей этой роскоши, что, можно считать, протекала в параллельном мире.

И потому она удивилась, что, попав в совсем другой мир, почувствовала себя в нем легко.

– Ты что, всегда здесь обедаешь? – спросила Мадина.

Все-таки ощущение легкости сказалось на ней странным образом: она стала задавать дурацкие вопросы. Никита улыбнулся, но совсем не обидно.

– Да нет, – ответил он. – А почему ты так решила?

– Ну… Ты же не знал, что я позвоню. А позвал меня сюда так, как будто встретил знакомую на привычном маршруте.

– Но это же почти так и есть, – кивнул Никита. – И ты действительно моя знакомая, и маршрут довольно привычный.

– Но здесь же дорого… – глупо пробормотала Мадина. – В такие места просто знакомых не приглашают.

От этих ее слов он уже не улыбнулся, а рассмеялся.

– Расслабься, Мадо, – сказал Никита. – Времена, когда я относился к таким приглашениям прагматично, давно прошли. Я могу пообедать с любым приятным мне человеком, не высчитывая при этом, какую пользу извлеку из потраченных на еду денег. Ну, чтобы ты чувствовала себя спокойнее, – добавил он, открывая тисненую папку, – сообщаю, что у меня была назначена встреча с деловым партнером. Но он заболел, представь себе, корью. А я-то уже настроился на респектабельный обед в соответствующей обстановке, и заменять его гамбургером как-то не хотелось. И тут ты звонишь. Очень кстати!

От такого логичного объяснения Мадина в самом деле успокоилась.

– Как дела у Жени? – спросила она.

– У какой Жени? – удивился Никита. И тут же вспомнил: – А!.. Понятия не имею, – пожал плечами он.

– Извини… – пробормотала Мадина.

– Извиняться совершенно не за что. Мужчины моего возраста не задерживают при себе надолго таких девочек, как Женя. – По тому, как изменилось Мадинино лицо, Никита, наверное, понял, что ей не очень нравятся такие слова и, главное, такой взгляд на вещи. Он едва заметно улыбнулся и спокойно объяснил: – Не считай меня бездушным монстром, Мадо. Что такое Женя и чего ей надо от меня, вернее, даже не лично от меня, а вот именно от мужчины моего опасного среднего возраста и выше среднего положения, – это понятно с первого взгляда. Да и без взгляда даже понятно.

– Да?.. – неопределенно проговорила Мадина.

– Да. Этим девочкам нужна материальная поддержка и не только.

– А что еще?

Она снова почувствовала интерес к тому, что говорит Никита.

– Еще – образ жизни, приятный во всех отношениях. Если девочка неглупая, то она понимает под этим не только дорогостоящие подарки, хотя их она в любом случае считает обязательными. Но, повторяю, если она не совсем примитивна, то ожидает также и того образа жизни, который ей не может обеспечить мальчик-ровесник. То есть содержательного общения непосредственно с любовником и с интересной компанией его друзей, еще – каких-нибудь оригинальных путешествий, еще… Да мало ли чего еще! От него она как раз и ждет нестандартных идей. И в том случае, если получает ожидаемое, то может быть очень даже мила, потому что легко внушает себе, что будто бы влюбилась.

– Но, может, она действительно влюбилась.

Мадина вспомнила, как Женя радостно повисла у Никиты на шее – там, в кафе с городскими пейзажами на прозрачных стенах.

– Не может этого быть, Мадо, – все так же спокойно возразил Никита. – Она может внушать себе это только до тех пор, пока эта идея для нее необременительна. Но как только в общении со взрослым дядей возникают проблемы – а они возникают обязательно, за сорок с лишним лет, как ни крути, проблем каждый из нас в себе взрастил немало, – так вот, как только возникают проблемы, девочка моментально смекает, что сильно как-то увлеклась любовью. И начинает считать. Напивается раз в месяц? За колечко с бриллиантом потерплю. Раз в неделю? Пожалуй, этого даже за колечко будет многовато. Тащит в кровать каждую встречную девчонку? За это – хорошенькую машинку. А за что-нибудь похлеще – однокомнатную у метро. Ну, и так далее. Неинтересно все это, Мадо. Очень понятно, потому и неинтересно. Быстро они исчерпываются, такие девочки. Тут Жванецкий совершенно прав: сначала приятно, что она слушает тебя открыв рот, а потом хочется сказать – закрой рот, дура, я уже все сказал. Ну, хватит, – улыбнулся он. – Что за разговор мы затеяли перед обедом! Что ты будешь пить?

– Закажи сам, Никита, – сказала Мадина. – И пить, и есть. Я в этом ничего не понимаю.

– Ладно, – кивнул он. – Здесь отличная кухня. Этакая смесь французского с нижегородским, очень, между прочим, правильная. Именно она в хороших русских домах сто лет назад и была представлена. И все вставали из-за стола сытыми и при этом знать не знали, что такое изжога. Так что лангуста мы с тобой заказывать не будем, а возьмем хорошую стерлядку под каким-нибудь легким французским соусом. И когда ее принесут, то мы, может быть, покраснеем от радости и смущения. Помнишь, как граф Илья Андреевич стерлядь встречал?

– Да, – улыбнувшись, кивнула Мадина. – Когда обед в честь князя Багратиона устраивал?

– А ты еще удивляешься, что я тебя пригласил! – усмехнулся Никита. – Попробуй-ка найди в этом зале – да что там в зале, на всем Тверском бульваре! – хоть одного человека, который с ходу вспомнил бы, кто такой граф Илья Андреевич Ростов, что там за обед он устраивал, что за книжка такая «Война и мир» и даже кто ее написал.

– Ну уж! – возразила Мадина. – Кто «Войну и мир» написал, это все помнят.

– Может, и помнят. Чтобы кроссворды разгадывать. Но уже для того даже, чтобы девчонкам голову дурить своим великим интеллектом, такие книжки не нужны. А для чего они нужны, мало кто имеет представление.

От белого вина, которое официант принес немедленно, голова у Мадины приятно закружилась, и она почувствовала, что на скулах у нее вспыхнули яркие пятна. Никита был более стоек к спиртному, да еще к такому легкому: выпив полбокала, он нисколько не изменился в лице.

– Ну, Мадо, – сказал он, откидываясь на резную спинку кресла, – скажи-ка, пожалуйста, почему вы с Гердом расстались.

– Никита, я не хочу об этом говорить, – ответила она.

Но, наверное, тон у нее был не слишком уверенный, потому что Никита не обратил на ее слова ни малейшего внимания.

– А ты через не хочу, – сказал он. – Ты мне и раньше нравилась своей очевидной человечностью, а сегодня ты меня просто восхитила. Да и Герд всегда вызывал у меня приязнь. Так что мне небезразлично, что у вас случилось. Разлюбили друг друга, что ли?

– Разлюбили?.. – медленно произнесла Мадина. – Я не знаю… Про него не знаю, – уточнила она.

– А про себя?

– Мне казалось, мы очень близки. Я понимаю, это звучит наивно, но ты не смейся. Мне казалось, мы с ним дышим одним дыханием. Мы с ним как будто под куполом каким-то жили и были одно целое. То есть это я неправильно сказала, что мне так казалось. Не казалось, а так оно и было, я чувствовала.

Она замолчала. Ей было трудно говорить.

– И что же потом случилось?

Никита спросил об этом совершенно спокойно, и сочувствия в его голосе не прозвучало. Но это его спокойствие не оскорбляло, а как-то отрезвляло. Мадина посмотрела на него с благодарностью.

– Ничего, – ответила она. – Я забеременела, и он сказал, что ребенка не хочет и никогда не захочет.

– Так ты беременна? – с живым интересом спросил Никита.

– Нет. Выкидыш.

– Жаль, – сказал он. И уточнил: – Тебя жаль. Тебе это, конечно, показалось вселенской катастрофой.

– Никита! – укоризненно сказала Мадина. – Ну зачем ты так?

– Затем, что тебе имеет смысл взглянуть на все это под другим углом зрения. Ты собиралась родить ребенка, несмотря ни на что? И растить его одна?

– Да, – кивнула Мадина.

– Ну так ведь ты в любую минуту можешь это сделать! От любого подходящего мужчины, с которым познакомишься на курорте и с которым без сожаления распрощаешься уже по дороге в аэропорт. В конце концов, просто от донора спермы. Ну что ты так смутилась? Сама сказала, что тебе тридцать лет и ты не девочка, – усмехнулся Никита.

– Нет, ничего… – смущенно пробормотала Мадина. – Но все-таки мне кажется, это не все равно, от кого.

– Пока ты своего возлюбленного живо помнишь, согласен, тебе будет нравиться, что младенец похож на него, и напоминает тебе о ваших счастливых днях, и все прочее в том же духе. Но как только ты его забудешь, а ты его забудешь, – остановил он попытавшуюся возразить Мадину, – чуть раньше или чуть позже, неважно, – так вот, когда забудешь, тебе станет совершенно все равно, на кого похож твой ребенок. Это будет просто твой ребенок, и ты просто будешь его любить, без возвышенных отвлеченностей. Поверь мне, это так. Поэтому успокойся и подумай о другом.

– О чем? – спросила Мадина.

Ни один разговор в ее жизни не вызывал у нее такого жгучего интереса! Только с Альгердасом… Но с ним не интерес был, а совсем другое.

А в разговоре с Никитой она чувствовала именно интерес, и очень сильный, очень какой-то насущный интерес.

– О своей дальнейшей жизни.

– А что о ней думать? – пожала плечами Мадина. – И почему о дальнейшей? Моя жизнь уже есть. Идет себе как идет.

– Мадо! – Никита поставил бокал на стол так сердито, что из него выплеснулось вино и мгновенно впиталось в вышитую белой гладью скатерть. – Тебе нельзя быть такой дурой!

– Почему? – улыбнулась Мадина. – Почему именно мне нельзя быть дурой?

– Потому что ты ею не родилась. И не для того ты прочитала кучу книжек, чтобы в жизни утешаться пошляцкой философией.

– Но чем же мне утешаться в жизни, Никита? – тихо проговорила она. – Я не знаю…

– Да ничем! – так же сердито ответил он. – Рановато утешаться, дорогая. Тебе еще и пожить можно, и очень ярко пожить.

– Я в самом деле не понимаю, как бы это могло вдруг произойти, – сказала Мадина. – Я же не кокетничаю, Никита. Действительно, живу себе и живу, и не представляю, что в моей жизни могло бы измениться.

– Сначала все должно измениться в твоей голове. Это непреложный закон, Мадо. Все изменения нашей жизни начинаются у нас в голове. Происходит такой легкий щелчок – и мы начинаем видеть события совершенно по-другому, чем раньше. Иногда этот щелчок происходит сам собой, чаще – в результате нашего личного усилия, иногда весьма существенного усилия, но алгоритм именно такой: щелчок – новый взгляд – изменение жизни. Это я тебе как человек с математическим образованием говорю, – добавил он.

– Ты математик? – с интересом спросила Мадина.

Все теперь вызывало у нее интерес! Никогда прежде подробности жизни, ее детали не привлекали к себе такого пристального ее внимания. Ей было интересно, какое образование получил Никита, и какие цветы стоят в низкой вазе на столе – похожи на колокольчики, но нежно-лимонного цвета, как необыкновенно! – и что за мелодии наигрывает музыкант, незаметно усевшийся за белый рояль, который стоит в глубине зала между колоннами…

Мадина вдруг вспомнила, когда у нее впервые появился интерес к таким вот подробностям жизни. Когда она разглядывала в магазинчике на Тверской необыкновенные куски разноцветного мыла, и непонятную воздушную стружку, и пахнущие нежно и остро бальзамы, вот когда! Но сразу после этого она встретила Альгердаса, и подробности внешнего мира потеряли для нее всякое значение, и она забыла тот волшебный магазинчик, а теперь вот вспомнила.

– Я даже кандидат математических наук, – ответил Никита. – Правда, по специальности никогда не работал. Но, скажу тебе, дисциплинированный и вместе с тем свободный ум, а именно таким делает ум математика, очень мне в жизни пригодился. Вот что, Мадо, – сказал он, – давай-ка мы с тобой завтра встретимся.

– Опять за обедом? – улыбнулась Мадина. – Спасибо, Никита. Но это не нужно.

– Не за обедом. Ты придешь завтра утром ко мне в офис, и мы решим, что ты будешь делать.

– Где делать? – не поняла Мадина.

– У меня в офисе.

– Никита! – воскликнула она. – Вот это уж точно ни к чему. Эта благотворительность с твоей стороны. Ну что я могу делать у тебя в офисе? Разве что полы мыть. Я-то ведь даже не математик – филфак заканчивала.

– Ничего, – усмехнулся он. – Дороги к разуму бывают разные.

– Но я даже не знаю, чем ты занимаешься!

– Вот завтра и узнаешь. – Никитин тон не допускал возражений. – Тогда и обсудим, чем заняться тебе. А сейчас, извини, я хочу просто поесть, не обсуждая производственных вопросов. Кстати, и еду нашу несут.

Официант расставил на столе маленькие фарфоровые тарелочки с закусками – красиво нарезанными рыбой и мясом, украшенными кружевами из овощей. В фарфоровой же мисочке лежали какие-то темно-бордовые дольки, которые оказались вялеными калабрийскими помидорами. И все это было интересно, во всем этом было очарование внешнего мира, которого Мадина прежде не знала, а теперь вдруг почувствовала свежо и остро.

– Приятного аппетита, Мадо, – пожелал Никита. – О делах – завтра. А ты не помнишь, какое вино подавали на обеде в честь князя Багратиона?

Простившись с Никитой, Мадина стояла посреди Тверского бульвара. Растерянность боролась в ней с воодушевлением.

«Неужели все так и есть? – думала она. – У меня может быть какая-то другая жизнь – яркая, необыкновенная? И для этого надо только захотеть, чтобы она такой стала?»

Она присела на лавочку под большим, с раскидистыми узловатыми ветками дубом. Он был такой старый, что мог видеть Пушкина, когда тот гулял по Тверскому бульвару, и даже, пожалуй, наполеоновский пожар Москвы.

Мадина улыбнулась.

«Осталось только сказать себе: нет, жизнь не кончена в тридцать лет! – подумала она. – Интересно, в самом деле никто на всем Тверском бульваре не помнит, что там написано в „Войне и мире“? Как глупо люди живут! И почему же они потом жалуются, что жизнь у них убогая?»

Думать об отвлеченных вещах Мадине всегда было легко, и она всегда думала о них с удовольствием. Но сейчас следовало подумать о том, каким образом прийти завтра в офис к Никите. То есть не о самом походе в офис, в этом-то не было ничего трудного, а о том, где она проведет сегодняшнюю ночь. В том, что она не поедет сегодня домой в Бегичево, Мадина уже не сомневалась.

Но во всем этом огромном городе не было ни одного человека, к которому она могла бы пойти. Полгода назад она попала в этот город случайно, без целей и планов, и ее пребывание здесь осталось бессвязным, каким-то призрачным. Раньше она этого не замечала, а теперь сознавать это было ей неприятно.

«Пойду на вокзал, – решила Мадина. – Возьму билет на завтрашний поезд, чтобы милиция не приставала, и переночую в зале ожидания. А перед этим погуляю. Может, в театр схожу или хотя бы в кино. Мало ли куда можно пойти вечером в Москве!»

От такого простого и твердого решения и от того, что она приняла его сразу, не сомневаясь и не колеблясь, ей стало легко и приятно.

Мадина встала с лавочки и, никуда не спеша, радуясь каждому своему шагу и скрипу песка на дорожке, пошла по Тверскому бульвару к Никитским Воротам.

Глава 2

Ночевка на вокзале была неприятна главным образом тем, что наутро Мадина даже испугалась немного, взглянув на себя в зеркало.

Правда, лицо ее не выглядело помятым, потому что она совсем не спала. Ложиться на скамью в зале ожидания она побрезговала, а уснуть сидя не сумела. Так и просидела всю ночь – сначала вспоминала прелестную английскую комедию, которую посмотрела в Театре Маяковского по купленному с рук билету, а потом время от времени проваливалась в короткое забытье.

Так что помятостей и отеков Мадина на своем утреннем лице не наблюдала. Но наблюдала другие знаки бессонной ночи, и главным из них был блеск в глазах, который показался ей лихорадочным.

«Если бы ко мне пришел устраиваться на работу человек с такими глазами, я его не приняла бы», – подумала она, причесываясь перед зеркалом в туалете.

Но придавать своим соображениям чересчур большое значение Мадина не стала. В конце концов, она никогда никого не принимала на работу, так что могла и неправильно себе представлять, из каких соображений при этом исходят.

Никитин офис находился на третьем этаже новенького бизнес-центра, ловко вкрапленного между старинными домами Тверской улицы. Вообще-то Мадина могла подняться пешком, но охранник, посмотрев ее паспорт и сверив фамилию со своим списком, сказал:

– На нечетных этажах останавливается правый лифт.

И Мадина постеснялась спросить, где находится лестница.

Наверное, по этажам бизнес-центра перемещалось немало народу, раз лифты были разделены по месту назначения. Впрочем, здешняя жизнь не показалась Мадине чересчур оживленной. Во всяком случае, лифта ожидала она одна. И только когда она уже вошла в его блестящие металлические двери и собиралась нажать кнопку третьего этажа, то услышала оклик:

– Подождите, пожалуйста.

Обернувшись, Мадина увидела мужчину, который показался ей родным братом Никиты – такой же элегантный, хорошо одетый, тщательно подстриженный. Разве что фигура не такая поджарая: когда он торопливо шел к лифту, то было заметно, что живот у него слегка подрагивает в такт быстрым шагам.

Вслед за ним шли еще двое мужчин, в которых даже Мадина со всей своей неопытностью распознала охранников. Но когда они хотели войти вслед за ним в лифт, он распорядился:

– Идите пешком. – И добавил, глядя на Мадину: – Дама меня, надеюсь, не обидит.

При этом он улыбнулся так располагающе, что Мадина улыбнулась в ответ.

Двери закрылись. Лифт тронулся вверх так плавно, что движение его почти не чувствовалось. Мадина молчала, ее визави тоже. После первого доброжелательного взгляда он больше не смотрел ей в глаза и делал это как-то естественно, без усилия. Ясно было, что ему привычно не надоедать постороннему человеку даже случайным взглядом. У Мадины же такого навыка не было – она не знала, куда девать взгляд, и с некоторым напряжением разглядывала крупные кнопки этажей.

И вдруг, когда на табло уже промелькнула цифра 2, лифт остановился. Он замер так плавно и бесшумно, что Мадина даже не сразу это поняла. Тем более что и ее спутник не произнес ни слова – не сказал ничего такого, что всякий сказал бы в такой ситуации: «В чем дело? Вот тебе и здрасьте! Это как понимать?» – или еще что-нибудь подобное.

Через несколько секунд Мадина все же сообразила, что лифт стоит. Иначе они ведь уже доехали бы до третьего этажа.

– А что случилось? – спросила она.

Вопрос не отличался осмысленностью.

– Не знаю, – пожал плечами ее спутник.

Объяснять, что не знает этого потому, что не является лифтером, он не стал. Наверное, по той же причине, по которой Никита вчера не удивился Мадининому появлению. Ясно, что люди такого склада не привыкли тратить время и силы на пустые действия и разговоры.

Впрочем, тратить время на что-либо осмысленное в застывшем лифте не представлялось возможным. И Мадинин спутник произвел единственно возможное действие – нажал кнопку вызова диспетчера.

– Сколько будет стоять лифт? – поинтересовался он.

«Почему лифт вообще стоит, его не интересует», – подумала Мадина.

Она подумала об этом одобрительно. Ведь в самом деле, какое им могло быть дело до причин поломки?

– Ой, извините! – раздался из динамика растерянный и чуть не плачущий голос. – Мы сами не знаем, что случилось. Никогда у нас такого не было! Уже вызвали механика, потерпите минуточку, пожалуйста.

– Потерпим, куда деваться, – пожал плечами он. Телефон зазвонил у него в кармане. – Да, – сказал он в трубку. – Все в порядке. Ждите. Вы не курите? – обратился он к Мадине.

– Нет.

– Жаль.

– Почему? – удивилась она.

– Мы бы с вами пока покурили. Вентиляция, надеюсь, все-таки работает. А то я только что был в одном офисе, где ведут омерзительно здоровый образ жизни. И мало того что сами ведут, еще и посторонних людей заставляют. То есть курение запрещено во всем здании, и вдобавок везде датчики стоят, так что попробуй закури – сразу взвоют. Ну вот, я сюда шел и мечтал, как сейчас наконец всласть накурюсь за разговором.

– Так вы курите, пожалуйста, – улыбнулась Мадина. – Мне это нисколько не помешает.

– Правда? – обрадовался он. Но тут же покачал головой: – Нет, не буду. Неужели я похож на человека, невоспитанного до такой степени, что он курит в лифте при некурящей даме?

– Не до такой степени, – сказала Мадина. – То есть, я хотела сказать, совсем не похожи!

От этой ее оговорки и от ее смущения оба улыбнулись.

– Вы торопитесь? – спросил он.

– Вообще-то да, – ответила Мадина. – Но, думаю, человек, к которому я иду, меня извинит.

– Смотря зачем вы к нему идете.

– Устраиваться на работу. Но он сам предложил мне прийти, и мы с ним раньше были знакомы… Не по работе, а просто так. Мы с ним довольно непринужденно общались.

– Не придавайте этому значения.

Он коротко, почти незаметно улыбнулся. Мадине показалось, в этой его улыбке было понимание чего-то такого, чего она не то чтобы не способна понять, но просто еще не знает.

– Почему? – спросила она.

Ей интересно было узнать, почему не надо придавать значения такой важной вещи, как непринужденное общение.

– Потому что, если он предложил вам работу, вы с ним вступаете совсем в другие отношения. В них есть определенная субординация. И если вы этого сразу же не поймете, то недолго у него проработаете.

Конечно, он был прав. Но от его правоты Мадине стало не по себе. Она впервые подумала о том, что, в сущности, совсем не знает Никиту, и что он за начальник, понятия не имеет, и чем ей предстоит у него заниматься, и даже чем он сам занимается… Она вдруг показалась себе абсолютной дурой, которая понадеялась непонятно на что и непонятно на каком основании, да еще пришла от этой призрачной надежды в состояние глупейшего воодушевления.

– Я испортил вам настроение, – сказал ее спутник.

В его голосе прозвучали сокрушенные нотки.

– Да нет… – промямлила Мадина.

– Не нет, а да.

– Нет, с чего вы взяли? – сказала она немного тверже.

– У вас глаза изменились. И все лицо.

– Как это?

Теперь Мадина расслышала в собственном голосе удивление.

– Очень заметно. Глаза у вас блестели. Это было красиво. И все лицо от этого как-то даже светилось. А теперь и глаза не блестят, и лицо грустное стало, – расстроенно добавил он.

– Это они просто свет отражали. От лампочки, – улыбнулась Мадина.

Ей совсем не хотелось, чтобы этот человек расстраивался. Даже удивительно – почему? Мало того что он был человеком посторонним и незнакомым, она и разговаривала-то с ним всего несколько минут.

– Но лампочка и сейчас горит, – возразил он.

Словно в ответ на его слова, лампочка погасла. В лифте стало темно, хоть глаз выколи. Но такая кромешная тьма застилала Мадине глаза лишь в первую секунду. Потом она заметила, что из маленьких отверстий под потолком пробивается едва уловимый свет. В этом свете были видны очертания ее собеседника – его лица, его немного приземистой, но привлекательной фигуры.

– Как темно! – сказала Мадина.

Это вырвалось у нее невольно и прозвучало по-детски; ее смутило собственное восклицание. Но тут же она почувствовала, как он улыбнулся в темноте.

– Ничего, – сказал он. – Сейчас опять светло станет.

На этот раз его слова оказались точными: свет зажегся мгновенно. Мадина чуть в ладоши не захлопала.

– А откуда вы узнали? – с интересом спросила она.

– Вычислил логически.

– А теперь что будет?

– Теперь поедем.

Тому, что в ту же секунду лифт плавно пополз вверх, Мадина уже не удивилась.

– И это вы тоже логически высчитали? – спросила она.

Лифт остановился, двери открылись. Перед лифтом топтались два телохранителя. Лица у них были обеспокоенные.

– Именно, – ответил Мадинин спутник, пропуская ее перед собою.

– Но как? – спросила она.

– Очень просто. – Они медленно пошли по коридору. – Мы в Москве. Землетрясений и прочих катаклизмов природного толка здесь обычно не бывает. Здание новое, лифт в нем – тоже. Значит, он остановился по какой-то пустяковой причине. И, значит, механик запустил его сразу же, как только пришел. Видимо, запуская, он сдвинул какой-нибудь регулятор света. И тут же вернул его в прежнее положение. Вот и вся логика. Вот я и на месте, – добавил он.

Они стояли перед дверью, над которой висел маленький ромб с цифрой 7.

– Вам сюда? – удивленно спросила Мадина. – И мне тоже…

– Так вы к Никите Алферову идете устраиваться? – почему-то обрадовался он. – Вы программист?

– Нет. То есть да, иду к Никите… Алферову. – Мадина только теперь узнала фамилию Никиты. – Но я не программист.

– А кто?

«Никто», – таким был бы честный ответ, и именно так Мадина ответила бы на этот вопрос еще вчера.

Но сегодня что-то изменилось. Она еще и сама не понимала что, но чувствовала эту перемену, произошедшую то ли с ней, то ли с миром вокруг нее. Она чувствовала эту перемену будоражаще и остро.

– Это мне как раз и предстоит понять, – чуть заметно улыбнувшись, сказала она.

– Что ж, прошу.

Он открыл перед нею дверь, и они оказались в просторном помещении, в которое выходило несколько дверей. За стойкой в центре сидела девушка, очень молоденькая и очень милая. Она приветливо улыбнулась вошедшим.

– Никита Алексеевич ждет вас, Аркадий Андреевич, – сказала она, обращаясь к Мадининому спутнику.

Ждет ли Никита Алексеевич также и Мадину и кого он ждет в первую очередь, девушка не сказала. Она вообще не взглянула на нее – все ее внимание было отдано человеку, которого, оказывается, звали Аркадием Андреевичем.

Но прежде чем Мадина успела спросить, что же делать ей, одна из дверей открылась и из нее вышел Никита.

– Здравствуйте, – сказал он, обращаясь одновременно к Мадине и к Аркадию Андреевичу. – Рад вас видеть.

Сегодня, у себя в офисе, он выглядел совершенно иначе, чем вчера в ресторане, и уж тем более иначе, чем когда-то в простеньком кафе. Во всем его поведении чувствовалась дистанция – та самая субординация, о которой предупредил Мадину ее неожиданный собеседник.

Только вот непонятно было, к кому же все-таки обращается этот новый, холодноватый, отстраненный Никита. И кто должен первым войти к нему для беседы, непонятно было тоже.

– Знаете, – повернувшись к Мадине, вдруг сказал Аркадий Андреевич, – я должен был бы предложить войти вам. И потому что вы дама, и, главное, потому что я напросился к Никите Алексеевичу всего час назад и он не смог мне отказать. Но я попрошу вас подождать. Не сочтите за труд.

Его слова не прозвучали ни приказом, ни вопросом. Они прозвучали так, что с ними хотелось согласиться. Или это именно Мадине хотелось с ними согласиться, и именно в той ситуации, в которой она так неожиданно оказалась? Что-то было в этой ситуации странное, будоражащее. Она, эта ситуация, была частью общей перемены мира, которую Мадина чувствовала.

– Я подожду, – кивнула она.

– Наташа, свари даме кофе, – распорядился Никита. – Пойдемте, Аркадий Андреевич.

И они скрылись за дверью кабинета.