Текст книги "Уроки зависти"
Автор книги: Анна Берсенева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 15
Через три дня после Федькиной свадьбы, словно дождавшись, чтобы он отгулял при хорошей погоде, в Москву наконец пришла настоящая осень, не умилительно-золотая. Небо стало серым и будто опало, опустилось низко к земле, и ветер пронесся по Патриаршим, сдул с деревьев все листья, и пруд пошел мрачной темной рябью.
Люба выскочила из дому чуть свет: заказчица назначила снимать мерки прямо у себя на работе до начала утреннего совещания, а потом надо было сразу же бежать домой, чтобы к вечеру раскроить и сметать платье. Заказчица торопилась: новое платье требовалось ей к завтрашнему дню. А поскольку заплатить она готова была тройную цену, то приходилось поторопиться и Любе.
– Еле с постели соскреблась, – пожаловалась Кира. – Главное, теперь на полгода такое зарядило.
Они встретились на углу у аптеки. Кирка напросилась идти вместе с Любой, потому что Любина заказчица была знакомой ее мамы и пообещала дать Кире подработку или что-то вроде того, Люба особо не вникала. Ее саму рекомендовала этой Мироновой одна давняя клиентка, и, учитывая, что в последнее время заказов было совсем мало, обещанную тройную оплату можно было считать редкостной удачей.
– Ну что это за страна? – Кира наступила в лужу и потрясла ногой, как собачонка. – С октября по май зима!
– Она всегда такая была, – пожала плечами Люба.
– Везет тебе, ты самодостаточная, – вздохнула Кирка. – А у меня от этой мути небесной сразу настроение портится.
Они пошли по Малой Бронной к Садовому кольцу – Любина заказчица работала на Садовой-Черногрязской. Собрались было проехать на «бэшке», но народу на остановке возле чеховского дома-«комода» столпилось столько, что троллейбуса даже ждать не стали и двинулись пешком.
Начался дождь. Вместе с ветром он бил в лицо так, что пришлось сложить зонтик, от которого все равно не было никакого толку. Кира надвинула капюшон пониже на лоб и, пыхтя, завязала шарф на затылке, чтобы горло было закрыто.
Искоса глядя, как она колдует с шарфом, Люба вспомнила, как воспитательница в детском саду учила бестолковую Кирку завязывать шнурки на башмаках. Кирка всегда говорила не ботинки, а башмаки, потому что так говорила ее бабушка Ангелина Константиновна, и, значит, именно так говорить было правильно. А воспитательница хоть и работала в детсаду на Большой Бронной, но сама была откуда-то из Чертанова и не умела говорить как положено. И вечно ругала Киру неумехой.
Люба и шнурки умела завязывать, и даже косичку заплетать, но этого никто не замечал. Уже когда стала постарше, она догадалась, что все ее умения кажутся окружающим какими-то… само собой разумеющимися, что ли. В ней самой не было ничего особенного, а потому и все, что она делала, выглядело в глазах людей самым обыкновенным. Ну да, имя у нее было особенное, но это вызывало у всех только недоумение или смех.
По адресу, который дала Любе заказчица, обнаружился старинный особнячок.
Здоровенный парень, сидящий в фойе перед лестницей вместо вахтерши, наотрез отказался принять в качестве удостоверения личности Кирин студенческий билет – потребовал паспорт.
– Положено паспорт, – твердил он как автомат, и стриженный ежиком мысок волос все ниже сползал ему на лоб. – А вдруг вы не свой студенческий предъявляете, а своей сестры-близнеца?
– А вдруг я и паспорт своей сестры-близнеца предъявлю? – возмутилась Кира. – Логика у вас есть?
С таким же успехом можно было взывать к логике турникета, перегораживающего проход к лестнице.
– Подожди здесь, – сказала Люба. – Я поднимусь и попрошу, чтобы тебя по студенческому пустили.
У нее паспорт всегда лежал в сумке, поэтому к ней претензий у охранника не было. Да у него, похоже, и вообще не было никаких особенных претензий к жизни. Как только он выполнил свою функцию, лицо его сразу же приняло безучастное и даже задумчивое выражение.
– Главное, как будто и правда думает! – бросив взгляд на это задумчивое лицо, фыркнула Кирка.
– Дурак мыслями богат, – пожала плечами Люба. – Жди, я сейчас.
Непонятно, чего ради охранник защищал проход так рьяно. Внутри особнячок, которому было лет, наверное, двести, не напоминал ни военный завод, ни какой бы то ни было другой секретный объект.
Интерьеры здесь явно не менялись с советских времен. У лестницы встречал массивный стенд под названием «За доблестный труд», хоть уже и без фотографий передовиков производства, но все-таки до сих пор не убранный. Ступеньки лестницы были затерты до мертвенной блеклости, перила, перекрашенные за последние двести лет раз тоже двести, липли к рукам всеми слоями этой вечной краски.
Люба понятия не имела, кем работает в этой конторе ее заказчица. Оказалось, президентом – об этом сообщала золотая табличка на массивной дубовой двери, к которой ее направила встреченная в коридоре сотрудница.
О том, зачем она идет к госпоже Мироновой, пришлось отчитываться еще и перед секретаршей в приемной. Та сверялась с каким-то списком – значится или не значится в нем Любина фамилия, – потом взялась объяснять, что пропустить Киру по студенческому билету можно только с письменного распоряжения начальства… Может, все это было и правильно, но выглядело глупо. Как толстые золотые кольца, надетые на каждый палец, – смотрите, можем себе позволить!
Именно золотые кольца сразу бросились Любе в глаза, когда она наконец была допущена в кабинет. Они в самом деле были надеты на каждый палец приземистой толстой женщины, президентши обветшалого особняка.
– У тебя десять минут, – не здороваясь, сказала она, как только Люба появилась на пороге.
Любе сразу же захотелось развернуться и уйти. Но тут же она вспомнила про новые сапоги – пробегать еще и эту зиму в старых было уже невозможно, – вошла в кабинет и закрыла за собой дверь.
Толстая дама уже расстегивала пуговицы на пиджаке. В ярком свете ламп кольца на ее пальцах казались такими крупными, что напоминали гайки.
Люба вынула из сумки сантиметр и принялась снимать с Мироновой мерки.
«Какой же ей фасон придумать? – соображала она при этом. – На такую-то фигурку».
Но тут же выяснилось, что придумывать ничего не требуется. Дождавшись, когда Люба снимет мерки, госпожа Миронова указала пальцем на журнал, лежащий посередине низкого зеркального столика на золотых львиных лапах. Журнал был открыт на фотографии Джулии Робертс в вечернем туалете.
– Платье как у нее, – сказала Миронова. – Чтоб спереди до шеи все закрыто, а сзади вырез.
Джулия Робертс была снята вполоборота, и ее узкая открытая спина выглядела безупречно.
– Вам такое не пойдет, – сказала Люба.
– Не твое дело, – отрезала мадам Миронова. – Будешь богатая – начнешь выступать. А пока не лезь со своими пятью копейками.
– Как хотите, – пожала плечами Люба.
Ей пришлось собрать все свое самообладание для этого равнодушного жеста. Было так противно, словно наелась дерьма.
Богатой она не будет никогда, и в общем-то на это наплевать, но это означает, что все эти хабалки так всегда и будут разговаривать с ней таким вот хамским тоном. Всегда! Это неизбежно, от этого никуда не деться. Они не умеют по-другому разговаривать с прислугой, а она всегда будет для них прислугой, ей над этим не подняться. Почему, ну почему природа, раз уж не дала ей никаких способностей, не отмерила хотя бы безропотности?!
Люба еле сдержалась, чтобы не запустить в расплывшуюся рожу Мироновой яблоком из вазы, которая стояла тут же на столике. Больше всего удерживало то, что не хотелось брать эти поганые яблоки, которыми ее не угощали.
– Вырез вот досюда. – Миронова провела ребром ладони себе по пояснице. – Вечером принесешь примерять. Завтра к утру – готовое.
Таким тоном, наверное, мачеха выдавала Золушке указание разобрать к утру горох, перемешанный с пшеном, или с чем там что было перемешано.
Меньше всего Люба согласна была считать себя Золушкой. Да она даже о хрустальных туфельках никогда в жизни не мечтала и уж тем более о том, чтобы разбирать горох и пшено!
– Ткань какая будет? – сквозь зубы процедила она.
– Вот.
Миронова достала из шкафа и бросила на столик отрез. Край его скользнул вниз и эффектно свесился до пола. Это был блестящий алый шелк с золотыми нитями.
Люба смотрела на эту аляповую тряпку, не веря собственным глазам. Все это было похоже на какую-то кинокомедию. Правда, она такое кино при случае и смотреть бы не стала: слишком примитивной, преувеличенной до пародии показалась бы ей выдумка.
– Ну?
Миронова смотрела прищурившись. От этого ее маленькие глазки сделались просто поросячьими.
– Из этого – вам платье? – зачем-то уточнила Люба. – И вырез до попы?
– Так ведь никто не заставляет, – усмехнулась Миронова. – Я за свои деньги желающих найду. А ты со своим выпендрежем можешь простыни солдатские строчить.
Она была права. И сапоги были нужны. И заказов больше не было, не то что за тройную цену, а вообще никаких.
Люба подошла к столику, наклонилась: очень он был низкий. Да вдобавок скользкий отрез, как живой, вырвался у нее из рук – пришлось чуть не земной поклон отвесить, вытаскивая его из-под стола.
– Вечером принесу примерять, – не глядя на Миронову, буркнула она.
– К девятнадцати тридцати.
Не обязательно было и глядеть, чтобы понять, что Миронова ухмыляется. Люба затолкала отрез в сумку и вышла из кабинета. От того, чтобы хлопнуть дверью, она удержалась. Это было бы еще более глупо и унизительно, чем все, что уже произошло.
С Кирой она столкнулась на лестнице.
– Пропустили все-таки, – сказала та. – Чем они, интересно, здесь занимаются? Обещали, что какую-то рекламную листовку дадут написать, но порядки же, смотри, как на зоне. И что здесь тогда рекламировать? А ты почему такая мрачная? – наконец заметила она. – Мадам заказ отменила?
– Не отменила, – хмуро проговорила Люба. – Иди, Кирка. Я тебя на улице жду.
Ждать пришлось недолго, она даже замерзнуть не успела. Только приходилось все время отворачиваться от ветра, который то и дело менял направление, норовя швырнуть в лицо очередную порцию дождя.
Когда Кира вышла из особняка, то тоже была мрачнее тучи.
– Ну и баба! – Она покрутила головой. – Карикатура на человеческую особь. Главное, на кривой козе ее не объедешь, – вздохнула она. – Деньги-то нужны.
– Да. Деньги нужны, – как эхо откликнулась Люба.
– Матери в ИМЛИ копейки платят. Отец вообще сидит весь в белом – пошлость, говорит, нынче правит бал, и зарабатывать я в таких условиях отказываюсь. У меня стипендия – кошкины слезы. Что, всей семьей на бабушкину пенсию жить?
– Что ты оправдываешься? – сердито сказала Люба. – Пошли! Время – деньги.
– Вообще-то везде на раздаче денег сидят неандертальцы. – Толстенькая Кира семенила рядом с Любой, которая летела по Садовой-Черногрязской как фурия и даже, кажется, не касалась протекающими туфлями мутного от дождевой воды асфальта. – Вот, например, в издательстве «СИМ» – знаешь такое?
– Не знаю.
– Да подожди ты, Любка, не лети как на помеле! – возмутилась запыхавшаяся Кирка. – Ну, это новое издательство, штампует любовные романы немереным тиражом. Дали мне один шедевр редактировать. Платят три копейки, зато сразу и из тумбочки. Так, представляешь, авторша пишет черным по белому: «прикрастно» и «эдиально». Я еле сообразила, что это значит! А этих все устраивает. Я их заведующему сказала про «прикрастно», так он усмехнулся и заявляет: вам что, с грамматическими ошибками смысл текста не понятен? Так что Миронова наша – еще не худший случай.
– Наша?! – Люба остановилась так резко, что вода брызнула у нее из-под каблуков, словно из-под колес автомобиля. – Сама и возись со своим не худшим случаем! Пиши ей листовки, рекламируй ее жлобский бизнес!
– А ты ей платьица шей!
Кира тоже остановилась прямо посреди лужи. Казалось, она даже встопорщилась, сразу сделавшись похожей на растрепанную курицу. Люба несколько секунд смотрела в ее сердитое, возмущенное лицо. Потом развернулась и бросилась обратно.
– Лю-уб!.. – услышала она у себя за спиной. – Ну ты что?
Люба влетела в особняк так, будто ее поддало в спину дверью.
– Вот. – Она бросила алый рулон на стол перед низколобым охранником. – Передайте Мироновой.
– Чего передать?
Охранник непонимающе таращился на красную тряпку. Не дожидаясь, пока он сообразит, что к чему, Люба широким шагом пошла обратно к дверям.
– Эй, ты чего?! – заорал охранник. – Бзиканулась, да?! А ну забирай!
Люба выскочила на улицу.
Кира дожидалась ее там же, посреди лужи.
– Ну что ты обозлилась, Любка? – примирительно проговорила она. И добавила типичным своим менторским тоном: – Мы все находимся в одинаково зависимом положении. Максимум, к чему можно призывать, – чтобы не стреляли в пианиста. Но чтобы ему еще и деньги платили за его чистое искусство – к этому призывать бессмысленно. Время такое.
– А мне наплевать на ваше время! – выкрикнула Люба. – И в положении вашем дурацком я больше находиться не хочу!
– А кто хочет? – пожала плечами Кира. – И что ты предлагаешь? У тебя хоть профессия, а мне что, водкой в киоск пойти торговать? Так у меня с устным счетом проблемы. По-моему, таким, как мы, в этой стране теперь будут платить деньги только за унижение.
– У тебя есть про запас другая страна? – усмехнулась Люба. – А нет, так и нечего зря болтать. Пошли домой, Кирка.
Она почувствовала такую усталость, которой не чувствовала, даже когда сидела за швейной машинкой три дня не вставая, как это было однажды, когда подвернулся срочный заказ костюмов к детсадовскому утреннику.
И тут же, одновременно с воспоминанием о срочном заказе, она вспомнила поросячьи глазки Мироновой. При мысли, что на безропотное общение с ней и ей подобными, да что там на общение – на обслуживание ей подобных! – уйдет вся жизнь, хотелось биться головой о фонарный столб.
«Ни за что, – подумала Люба. – Лучше под забором сдохнуть».
Но ей ничуть не хотелось сдыхать под забором! В двадцать один год, с какой стати? Что она вообще видела в жизни, вечно толпясь за чужими спинами?!
– Я – в универ, – сказала Кира. – А ты шить пойдешь, да?
Шить сегодня уже не было необходимости, но сообщать об этом Кирке Люба не стала. Хорошо, что не придется идти вместе с ней домой и всю дорогу выслушивать рассуждения и нравоучения.
Когда Люба вошла в прихожую, мама выбежала ей навстречу из комнаты – насколько, конечно, можно было бегать в их тесной квартирке.
– И почему я на тебя не похожа, не знаешь? – спросила Люба, снимая мокрые туфли. – Все бы меня в жизни устраивало, никаких бы ни к кому претензий…
– Жаннетта! – воскликнула мама. – К тебе курьер приходил!
– Какой курьер? – не поняла Люба.
– С почтой! Я по твоей метрике и по своему паспорту получила.
На конверт, который лежал на полочке у зеркала, мама указывала с таким выражением лица, словно это была кобра. Люба взяла конверт, вскрыла.
Что сказано в письме, она не поняла, потому что не знала немецкого. Но имя Бернхарда Менцеля не понять было невозможно.
– Это тот немец? – спросила мама. – К себе зовет?
Люба кивнула. Удивление, которое она почувствовала, увидев его имя на официальном бланке, было связано даже не с тем, что он не забыл своего намерения пригласить ее к себе. По правде говоря, из-за чертовой мадам Мироновой она и про него-то самого не сразу вспомнила, не то что про его приглашение.
Удивление ее, изумление было из-за того, как все совпало. Только что Кирка сказала: «В этой стране», – а она поинтересовалась, есть ли у нее в запасе другая страна. И вот – приглашение от Бернхарда Менцеля.
Чуть только его имя мелькнуло у Любы перед глазами, как сразу же воспоминание о нем пробежало по всему телу, как ветер. Это телесное воспоминание было таким отчетливым, что она даже поежилась.
Что такое ее жизнь? Одиночество, второсортность, нищета, безропотность перед увешанными золотом хамками?
– Если сомневаешься, то лучше сделать, – сказала мама. – Чтобы потом не жалеть, что не сделала.
Вот уж от кого меньше всего можно было ожидать решительности! Мир, в котором мама жила, был до того равновесен, что Люба не понимала, что вообще позволяет маме проживать день до вечера, как работает в ее зачарованном царстве тот двигатель, который есть у каждого человека, во всяком случае, должен быть, чтобы человек мог жить.
Да, должен быть у человека такой двигатель. Но у мамы его не было. Однако жила же она чем-то. Чем – это было загадкой для Любы, и не только для нее, наверное.
Можно было спросить, что мама имеет в виду, говоря «лучше сделать». Но Люба не стала спрашивать понапрасну – все ей и так было понятно.
– Ты, можно подумать, только и делаешь, что что-нибудь делаешь, – хмыкнула она.
– Ты себя со мной не равняй, Люблюха, – сказала мама. – Я свое счастье нашла. А ты еще нет.
– Что же ты такого уж счастливого в жизни нашла? – снова усмехнулась Люба.
– А вот что есть, то и нашла. Это для тебя моя жизнь скучная. А у меня другое мнение. Мне-то есть с чем сравнивать.
Глава 16
Нора никогда не представляла себя в Москве. Да что там себя – она просто никогда не представляла себе Москву. Не могла вообразить, что этот город существует на самом деле. В этом и признаться-то было стыдно, но когда в каменский клуб привозили какое-нибудь кино и перед сеансом показывали документальную хронику, Норе казалось, что Москва есть только там, на экране. Как будто художественный фильм, нарочно снятый.
Когда Петр Васильевич сказал, что надо командировать ее к музыканту Иваровскому, она подумала лишь о злых его планах на ее счет, а совсем не о том, что ей придется ехать в Москву. И только потом…
Потом все завертелось, как в вихре полевом. Директриса Наталья Платоновна проявила всю свою активность и уже через три дня приказала Норе собираться в дорогу. В ответ на слабые возражения пристыдила. Письмо от коллектива вручила со всей торжественностью. Деньги выдала под расписку. Билет, сказала, отложен для нее прямо в кассе на полустанке близ Каменки, где на три минуты останавливается поезд Владивосток – Москва. Ночевать, объяснила, можно будет в школе-интернате в Перхушкове – это полчаса электричкой от Москвы, – там когда-то останавливались школьники, которых привозили на экскурсию из Каменки, вот и Нору приютят.
В общем, пути на попятный для Норы не было. А стоило ей представить блестящие шальной темной злостью глаза Туроверова, как она уже и сама не хотела никакого попятного.
Но того чувства, которое охватило ее, когда она вышла из вагона на Ярославском вокзале, Нора не ожидала совсем. Всю дорогу она провела словно в бреду, и потому двое суток промелькнули как-то незаметно, хотя она впервые в жизни ехала в поезде, и уже одно это должно было бы взбудоражить ее любопытство.
Однако то состояние, в котором она шла по перрону, назвать любопытством было невозможно.
Ей казалось, что она плывет в море сплошного гула, при этом и в глазах у нее все плыло, и в голове гудело, и ноги были не то ватные, не то вообще не ее.
У нее был и адрес консерватории – улица Герцена, и даже домашний адрес Иваровского – улица Малая Бронная. Это Наталья Платоновна расстаралась – позвонила какой-то своей однокурснице в Москву, и та добыла адресный справочник Союза композиторов, в котором и отыскала нужные сведения.
Чтобы попасть по любому из этих двух адресов, следовало доехать до станции метро «Горьковская»; это было указано в шпаргалке, которую вручила Норе директриса.
Но несмотря на все это, Нора не чувствовала ничего, хотя бы отдаленно похожего на уверенность. Она вдруг и разом забыла все, что ей втолковывали перед поездкой.
Счастье еще, что Наталья Платоновна запретила давать ей какие-либо поручения.
– Вы что? – возмутилась она, увидев, как математичка Ольга Даниловна пытается вручить Норе целый список вещей, которые той следует приобрести для нее в московском ГУМе. – Она, по-вашему, едет в столицу, чтобы все три дня по магазинам бегать?
– Зачем все три дня? – смутилась Ольга Даниловна. – Один день по ГУМу походит, все купит.
– Ни минуты Маланина на это не потратит, – отрезала директриса. – Цель ее командировки – культурная. В Третьяковку она пойдет, а не в ГУМ!
Так что никаких посторонних поручений у Норы не было, иначе она совсем растерялась бы. Но все равно она чувствовала себя растерянной, потерянной и от этого чуть ли не больной.
Кое-как, с помощью какой-то добросердечной старушки, она наменяла в кассе пятачков для входа в метро. Войти, правда, удалось не сразу: Нора замешкалась, и ее стукнуло по ногам, когда она с опозданием принялась пробираться через турникет. Увидев, как она испугалась, ее пропустила в метро вахтерша, потом Нора поплутала по станции «Комсомольская», которая ошеломила ее огромными мозаиками и скульптурами, а станцию, на которой надо было сделать пересадку, чтобы попасть на «Горьковскую», она проехала, пришлось возвращаться…
Когда Нора наконец вышла из метро на площади, у самых ног недвижного печального Пушкина-памятника, то ей показалось, что сил куда-либо идти у нее уже нет.
Может, надо было сначала ехать в это Перхушково, оставить вещи в интернате, а уж потом искать консерваторию? Нет, это было бы еще хуже. Растерялась бы она не меньше, чем сейчас, да еще и время зря потратила бы. И много ли у нее вещей, чтобы ради них куда-то ехать? В маленьком фанерном чемоданчике, который Нора, присев на лавочку, поставила рядом с собою, самым тяжелым предметом была тоненькая книжка про кавалера де Грие.
Она сидела на лавочке пять минут, десять, полчаса уже, а ватная слабость в ногах не проходила, и перед глазами пульсировали красно-черные пятна, точно такие же, как в первые минуты после дороги. Тогда она приписывала все это своей усталости, а чем объяснить это теперь, было ей непонятно.
И сплошной гул огромного города не сделался тише от того, что Нора ушла с вокзальной площади, и отчаяние от своей беспомощности, от своего одиночества не проходило.
«Что мне в голову взбрело? – со всей тоской этого отчаяния думала Нора. – Что мне эта Москва, да разве она поможет?»
Москва, огромная и чужая, не только не могла ей помочь в ее запутавшейся жизни – наоборот, словно тяжестью неподъемной придавила.
«А он-то, он-то что думал? – Нора мысленно передразнила Петра Васильевича; теперь, на далеком расстоянии, она не чувствовала перед ним никакого страха. – «Решай свои вопросы!» Да что ж я тут решу, как?!»
Но сидеть вот так вот посреди площади было бессмысленно. Надо было как-то отбыть эту поездку да возвращаться домой. А там будь что будет.
Нора поднялась с лавочки, взяла чемодан – почему-то тяжелым он стал за то время, что она здесь сидела, – и пошла к широкой улице Горького; еще в метро ей объяснили, как пройти от нее к консерватории.
У подземного перехода она оглянулась. Пушкин смотрел ей вслед сочувственно. Нора с удивлением поняла, что только сейчас заметила этот памятник, хотя провела рядом с ним полчаса.
В консерватории окончательно выяснилось, что приехала она в Москву напрасно.
– Александр Станиславович в отпуске, – сообщила секретарша в учительской.
Пока Нора плутала по консерваторским коридорам в поисках этой учительской – или как это здесь называется? – ей казалось, что все вокруг состоит из музыки. Звуки скрипок, пианино и множества других, совсем ей неведомых инструментов слышались из-за каждой двери.
К собственному ее удивлению, ей было легко в этом музыкальном рое. Даже слишком как-то легко – ноги двигались словно в невесомости.
Но известие о том, что с преподавателем Иваровским поговорить невозможно, все-таки ее ошеломило.
– В отпуске? – растерянно повторила она. – Значит, уехал?
– Ну да, – кивнула секретарша. – Он в Крым собирался. Может быть, что-нибудь ему передать?
Нора хотела уже было открыть чемоданчик, в котором лежало письмо – что же делать, раз человек уехал? – но все-таки решила, что надо поступить по-честному и поискать Иваровского еще по его домашнему адресу.
Она вышла на улицу и, оглянувшись на здание консерватории, необыкновенно красивое, пошла к площади Никитских ворот, от которой, как ей объяснил первый же прохожий, нужно было свернуть на Малую Бронную.
Ей было страшно жалко, что она почему-то не может толком вглядеться в Москву, во все ее улицы, площади, дома и памятники. Только иногда внимание задерживалось на чем-либо, вот как на Пушкине или консерватории, но все же она никак не могла вынырнуть из странного тумана, которым было окутано ее сознание.
А может, это и хорошо даже было. По крайней мере, она совсем не волновалась, когда вошла в подъезд многоэтажного, с виду какого-то тяжелого дома, стоящего на углу Малой Бронной улицы.
Квартира Иваровского находилась на третьем этаже. Дверь распахнулась прежде, чем Нора успела позвонить.
– Ой! – воскликнула девушка, стоящая на пороге. – Вы к кому? – Девушка была очень высокая и очень красивая. Не дождавшись ответа и, кажется, даже не ожидая его, она закричала: – Ма-ам, это к тебе! – И, весело подмигнув Норе, сказала: – Ты ведь не ко мне, да? Тогда я побежала.
Побежать она, правда, не побежала, а пошла, и небыстро. Присмотревшись, Нора увидела, что девушка беременная – живот уже очень был заметен.
«Может, рожать пошла?» – мелькнула глупая мысль.
– Здравствуйте. – Женщина, вышедшая вслед за девушкой на порог квартиры, смотрела на Нору приветливо. – Вы ко мне?
Ей было на вид лет сорок. То есть догадаться можно было, что ей лет сорок, раз беременная девушка назвала ее мамой. А выглядела она так, как деревенские женщины и в тридцать лет не выглядят. Лицо у нее было не морщинистое и ничуть не оплывшее – правильный овал. И от лица ее, и от всего облика веяло приветливым спокойствием. Это было главное ее качество, Нора как-то сразу поняла.
– Я к Александру Станиславовичу Иваровскому, – сказала Нора. И, спохватившись, добавила: – Здравствуйте.
– Александр Станиславович в отъезде. Вы его студентка? Проходите, пожалуйста. Что-нибудь ему передать?
– Я… Нет, я… проходить… Зачем? Передайте, пожалуйста, – сказала Нора. Теперь-то уж можно было со спокойной совестью оставить конверт для Иваровского: увидеться с ним ей точно не удастся. – Я ему письмо привезла, – объяснила она. – Из Каменской школы. Это поселок в Сибири, Каменка. Мы его лекции по радио слушали и решили ему написать. Поблагодарить его.
– Спасибо! – Лицо женщины осветилось таким чистым светом, что на него еще радостнее стало смотреть. – Как жаль, что вы не застали Сашу! Ему было бы очень приятно. Но все-таки пройдите, пожалуйста. Алиция убежала? – спросила она.
– Да, – догадавшись, что Алицией зовут беременную девушку, кивнула Нора.
– Проходите, проходите. Расскажете, что у вас за школа и что за Каменка такая.
В квартире стоял полумрак. Войдя в прихожую, Нора сразу почувствовала, что голова у нее стала болеть куда меньше. Оказывается, ей уличный свет глаза резал, а она-то не могла сообразить, в чем дело. Почему вдруг ее глаза так странно на свет стали отзываться, она не понимала.
– А у меня как раз пирог, вот как удачно получилось, – говорила женщина, провожая Нору в комнату. – Я Ольга, жена вашего адресата. А вас как зовут?
Странно было, что взрослая и даже не очень молодая женщина представляется без отчества. Такого Норе слышать еще не приходилось. Ну да, может, в Москве так принято, откуда она знает.
– Нора, – назвалась она.
– Для Сибири, мне кажется, очень необычное имя, – удивилась Ольга. – Вы ведь в деревне живете?
– В поселке, – кивнула Нора.
Если Ольге казалось необычным ее имя, то ей должна была бы показаться не то что необычной, а просто необыкновенной, даже ошеломляющей вся обстановка квартиры Иваровских. Не мебель, а вот именно обстановка – весь этот продуманный, совершенный в своей красоте покой. Ничего подобного она в своей жизни ведь не видела.
Но ни удивления, ни тем более ошеломления Нора не чувствовала, а чувствовала внутри себя лишь простоту и ясность. А почему? Она не знала.
– Садитесь, Нора, – пригласила Ольга. – Несу пирог.
Запах свежей выпечки разносился по квартире. Ольга накрыла стол светло-желтой накрахмаленной скатертью с кружевами, потом, Норе показалось, одним движением расставила на этой скатерти тарелки с тонким, похожим на буквы узором, разложила ложки, вилки, ножи, салфетки и ушла за пирогом.
Она проделала все это так легко и быстро, словно пить чай на такой скатерти и с такой посудой принято было в этом доме каждый день. А может, и было это принято? Норе, во всяком случае, показалось именно так.
– Вот и пирог, и бульон.
Ольга появилась в дверях комнаты с большим подносом, на котором стояли огромные дымящиеся чашки и накрытое салфеткой блюдо.
– Я думала, мы просто чай будем пить, – смутилась Нора.
– Ну уж! Успеется чай. Вы из такой дали ехали и думаете, вас в Москве не накормят? – улыбнулась Ольга. – Бульон из настоящей курицы. Алькина свекровь из деревни прислала. Уверяет, что вчера эта птичка еще по травке бегала.
Бульон был такого золотого цвета, от него шел такой густой и аппетитный запах, что у Норы, которая доела свои скудные дорожные припасы еще в поезде, должны были бы слюнки потечь. Но вместо бодрого аппетита она почувствовала совсем другое…
Туман, в котором она так странно плавала весь сегодняшний день, вдруг сгустился у нее перед глазами, в голову, словно разреженный воздух, вошел – и комната закружилась перед нею, закружилась вокруг стола, вокруг блюда с пирогом, вокруг Ольгиного встревоженного лица.
Что это значит, Нора понять не успела. Она почувствовала, что сползает со стула, стекает с него, как вода, – и больше уже не чувствовала ничего.
