Текст книги "Все страсти мегаполиса"
Автор книги: Анна Берсенева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 2
Куличи высились над столом, как золотые холмы. Большие плоские блюда, в которых ровно зеленела молодая трава и яркой киноварью поблескивали яйца, усиливали это впечатление.
Крашенные луковой шелухой яйца были смазаны маслом, оттого и блестели. А трава, то есть не трава, а, как оказалось, овес был выращен заранее.
– Мама моя всегда к Пасхе овес выращивала, – объяснила Соне Нина Георгиевна. – Даже в войну. И все выращивали.
Опять эти загадочные «все»! Где они, интересно, существуют, и почему ни один из них ни разу не встретился Соне?
Но Нина Георгиевна разговаривала с нею так доброжелательно, что сердиться на кого бы то ни было, в том числе и на себя, совсем не хотелось. Она и вся была какая-то очень спокойная. И во всем ее облике, даже в одежде, каким-то необъяснимым образом сказывалась та же ясность и прямота, которая была в ее взгляде. Кажется, она была старше Петиной матери, но вообще-то ее возраст был неопределим. Правда, внешность ее была исполнена чем-то таким, что не может быть приметой молодости.
В ее квартире стоял тонкий незнакомый запах. Соня потихоньку спросила у Пети, чем это пахнет, и он сказал, что перед праздниками к Нине Георгиевне приходит полотер и натирает паркет и мебель воском. Не химическим, из тюбика, а самым настоящим.
Стол был покрыт белой скатертью, вышитой белой же гладью, а поверх скатерти – узкой льняной светло-зеленой дорожкой, на которой были выставлены праздничные блюда. Казалось, какой-то волшебник одним щедрым движением раскатал на столе самобранку.
Салфетки, лежащие возле тарелок, тоже были льняные. Они были свернуты трубочками и продеты в темные серебряные кольца. Соня никогда не видела не только таких колец, но и чтобы вместо бумажных подавались матерчатые салфетки. Стирай их потом, выглаживай… Они еще и накрахмалены, кажется. Все это, конечно, красиво, но сколько же лишней возни!
Впрочем, при взгляде на стол становилось понятно, что хозяйка явно не считает подобнюю возню лишней. На этом столе Соня впервые увидела не только льняные салфетки, но и настоящую пасху. До сих пор она почему-то думала, что пасхой называется кулич, а оказалось, это творожная горка, украшенная ягодками из варенья, разноцветными цукатами и рельефными буквами ХВ. Непонятно было, как Нине Георгиевне удалось сделать такую ровную горку и особенно эти вот буквы. А вкус!.. В Москве Соня приохотилась к сладкой творожной массе с курагой – в Ялте такую не продавали, – но даже это столичное лакомство не шло ни в какое сравнение с пасхой Нины Георгиевны.
Посередине стола сначала стояла большая фаянсовая супница, из которой всем налили по чашке такого бульона, от которого Соня чуть не проглотила язык: он был крепок, душист, в нем плавали какие-то корешки и травки… Потом супница сменилась огромным пирогом, который назывался «курник». Нина Георгиевна сняла с него, как крышку, круглую верхушку из теста, и выяснилось, что он начинен не только курицей, но и еще чем-то нежно-паштетным и необыкновенно вкусным, что, к Сониному изумлению, оказалось обыкновенной гречневой кашей, то есть, конечно, вот именно что необыкновенной… И был еще мясной рулет «на жаркое» – этим словом Нина Георгиевна обозначала горячее, – и рыба, тушенная в белом вине, и молодая картошка, которая даже непонятно как была сварена, чтобы стать такой вкусной, а оказалось, ее вовсе не варили, а томили в сливочном масле с зеленью и чесноком… Все это было приготовлено так просто, без изысков и именно вследствие своей простоты так вкусно, что Соня едва удержалась от того, чтобы вылизать тарелку.
Тем более что пасхальная служба длилась, по ее впечатлению, просто бесконечно, и она проголодалась так, что чуть сознание не потеряла в душной церкви, а потому, когда служба наконец закончилась, вышла на улицу такая же злая, как и голодная.
«И дома ведь есть нечего, – сердито подумала тогда Соня. – Может, плюнуть на эти ихние праздники, пойти куда-нибудь в кафешку поесть?»
Тут-то Петя и сказал ей, что сейчас они идут в Староконюшенный переулок, к маминой подруге на пасхальный ужин. И какой это оказался ужин!..
– А вам не жалко? – не удержавшись, все-таки спросила Соня, вытирая губы этой самой льняной салфеткой. И, встретив непонимающий взгляд Нины Георгиевны, пояснила: – Времени не жалко? Это же все очень долго готовить. И салфетки еще…
– Не жалко, – улыбнулась Нина Георгиевна. – Это ведь личный опыт Сонечка.
– Ну и что? – удивилась Соня.
Она не очень-то поняла, что имеется в виду. При чем здесь личный опыт?
– Мне кажется, надо воспринимать жизнь как личный опыт и дорожить традицией.
– И что тогда будет? – все-таки не понимала Соня.
– Тогда, можно надеяться, у тебя будет то, что Пушкин называл самостояньем человека. И залогом бессмертия его.
– Думаешь, будет, Нина? – усмехнулась Алла Андреевна. При этом она едва заметно дернула подбородком в Сонину сторону, так, что не оставалось сомнений: она уверена, что уж у Сони ничего подобного не будет точно. – Будет у того, кому вовремя все это объяснили. В детстве.
Соня поняла, что краснеет. Не от смущения, а от вновь охватывающей ее злости, которая теперь уже связана была не с голодом. Конечно, ее мама не выстряпывала пироги-паштеты, и водку не настаивала на травах, и не подавала ее на стол в десятке разноцветных графинчиков, и… Но все равно мама лучше всех – с ее наивностью, непритязательностью, робостью перед жизнью, с ее бесконечной любовью к дочке и страхом за нее!.. И кто дал этой московской барыне право судить, правильно ли мама воспитывала Соню, и кто вообще дал ей право считать себя барыней?!
Соня почувствовала, что сию секунду то ли заорет, то ли заплачет. Но прежде чем она успела открыть рот, Петя сказал совершенно безмятежным тоном:
– А мне всегда нравилось, что тетя Нина все сама готовит. Ты-то ленилась, – обернулся он к матери. – Вечно микояновские котлеты в «Кулинарии» на Горького покупала.
– Микояновские, между прочим, вполне приличные были, – вступилась за котлеты Нина Георгиевна. – По сравнению с другими полуфабрикатами, конечно.
– Вот именно что с полуфабрикатами. А вы молдавские котлеты жарили. Из трех видов мяса. И фарш как-то так… не мешали, а… Выбивали, вот! Помните?
– Помню, Петюшка, – кивнула Нина Георгиевна.
– И еще бульон всегда из настоящей курицы варили. – На Петином лице установилось элегическое выражение. – Четыре часа подряд и с хрустальной пробкой.
– Зачем с пробкой? – забыв про свою злость, спросила Соня.
– Чтобы курица мягкой становилась, – объяснила Нина Георгиевна. – Это я у Елены Молоховец прочитала. У мамы моей ее книга была еще до войны, вся на листочки распадалась.
– Это где про то, что, если неожиданно пришли гости, надо спуститься в погреб и принести копченый окорок? – хмыкнула Алла Андреевна. – Актуальная книжка, особенно для совка!
– Я в ней подобного совета не нашла, – пожала плечами Нина Георгиевна. – Во всяком случае, в моем издании. Думаю, это один из советских мифов про богатую дворянскую жизнь, – добавила она с едва слышимым упреком.
Упрек был высказан до того тактично, что его и в самом деле почти невозможно было расслышать. Но Алла Андреевна расслышала. И слегка смутилась.
– Ну да, вообще-то, – согласилась она. – Ляпнешь иногда пошлость, сама не заметишь как, – объяснила она почему-то Соне.
Тон у нее при этом снова изменился – наполнился той живостью мысли, которая всегда проявлялась у нее неожиданно и всегда располагала к ней мгновенно и без размышлений.
– А на Масленицу тетя Нина всегда блины пекла, – продолжал вспоминать Петя. – Это нечто! Не такие, знаешь, как буррито из фастфуда, – повернулся он к Соне, – а настоящие, толстые, кружевные. Я сто штук мог съесть! Теть Нин, если на следующую Масленицу опять к Ирке в Штаты не уедете, позовете нас с Соней на блины? Ирка – это дочка, – объяснил он Соне. – Моя одноклассница. За америкоса пузатого замуж вышла, в Чикаго живет.
– Ты, если по сто штук блинов будешь есть, тоже пузатый станешь, – засмеялась Нина Георгиевна. – Конечно, испеку. И не обязательно Масленицы дожидаться, приходите просто так. Приходите, Сонечка, – повторила она, глядя на Соню своим прямым и ясным взглядом.
«Масленица – это же, кажется, зимой? – подумала Соня. – Не факт, что я следующей зимой здесь буду жить».
Но одновременно с этой мыслью она с некоторым удивлением поняла и другое: что ее гнев на бесцеремонность Аллы Андреевны прошел, не успев разгореться. А почему? Непонятно.
Высокие напольные часы ожили и начали играть какую-то красивую, похожую на старинный танец мелодию. Потом они звучно, как колокол, пробили четыре раза.
– Пора, – сказала Алла Андреевна, вставая из-за стола. – Спасибо, Нинуша. Ценностей незыблемую скалу только у тебя теперь и чувствуешь.
– Не преувеличивай моей роли в гармонии мироздания. – Нина Георгиевна улыбнулась и тоже встала, собираясь проводить гостей. – Спасибо, что пришли.
Выйдя из подъезда, Соня подняла глаза на окна Нины Георгиевны, неярко светившиеся сквозь зеленоватые шторы на последнем, третьем этаже старого особняка. Над окнами светлели скульптурные женские лица, и даже отсюда, снизу, можно было различить выражение тихой, без упреков скорби, которым они были отмечены. И эта загадочная скорбь – о чем она, отчего? – была так же волнующе непонятна, как и все, что происходило сегодня. И все, из чего состояла теперь Сонина жизнь.
– Жаль, что Ирка в Америку уехала, – сказала Алла Андреевна.
– Ну да, тетя Нина скучает, конечно. – Петя зевнул. – Но сейчас все-таки не те времена. Она и сама два раза в год в Чикаго ездит, и Ирка приезжает.
– Не потому жалко. – Вид у Аллы Андреевны был рассеянно-задумчивый. – Из-за тебя.
– Из-за меня? – сонно удивился Петя. – Почему?
– Потому что, если бы Ирка не уехала, ты не досиделся бы до тридцати лет в девках.
– Мама! – возмутился Петя. Он даже сон с себя стряхнул. – При чем здесь девки?
– Ну, в парнях. Или как это называется? – пожала плечами Алла Андреевна. – Во всяком случае, Ирка умеет правильно взяться за дело. Майкла со всеми его миллионами она обработала за три дня.
– Между прочим, я на Ирке жениться не собирался. Я ее с детского сада знаю, – иронически заметил Петя. – И всегда воспринимал как друга, товарища и брата.
Последнее пояснение он сделал, уже глядя на Соню: наверное, ему стало неловко вести при ней подобные разговоры.
– Ой, Петька! – поморщилась Алла Андреевна. – Ты, может, и не собирался, а если бы женщина собралась, ты бы и сам не заметил, как в одно прекрасное утро проснулся женатым. Конечно, не всякая женщина, – уточнила она. И непонятно добавила: – На это и надежда…
* * *
«Как все это странно! – думала Соня уже в постели, глядя на темный росчерк оконной рамы за занавеской. – Что мне не дает послать ее подальше с ее барской спесью? Стесняюсь, что ли? Да нет. Тогда почему же?»
Но, не отвечая самой себе на этот вопрос, в глубине души она все же понимала причину своей терпимости по отношению к Алле Андреевне.
Причина была в том, что собственное душевное состояние напоминало Соне разбитый калейдоскоп. Разлетелись осколочки, которые прежде складывались в пусть и непредсказуемый, но отчетливый узор, и как их собрать, непонятно – разбилась волшебная трубка, в которой у каждого из них было свое правильное место.
Именно такой разбитой трубкой чувствовала себя теперь Соня. Зачем она приехала в Москву? Ее желание стать актрисой оказалось не таким уж сильным, и выяснилось это быстро. Да и актрисой ли она хотела стать? Может, хотела чего-то совсем другого, что-то совсем другое в себе чувствовала, когда ловила взгляд Веры Холодной на экране или жадно наблюдала за людьми, за происходящими у них внутри и стороннему взгляду почти незаметными переменами. Но для чего же это было с нею? Неизвестно.
И почему она сразу, как только поняла, что актрисой не будет, не уехала из Москвы? Ведь этот город не встретил ее ничем: ни распростертыми объятиями, ни хотя бы решительной злостью. Он просто не заметил ее появления, остался к ней совершенно равнодушен. Приехала, нашла какую ни есть работу? Ну, работай. Нашла жилье? Ну, живи. Лучше бы уж возмутился ее наглостью – какого черта тебе здесь надо, кто ты такая вообще? – отшвырнул бы ее одним щелчком. «Ах, ты так? – подумала бы она тогда. – Нет уж, я тебе докажу!»
А теперь доказывать было нечего. Она казалась сама себе каким-то прозрачным существом, сквозь которое мир просвечивается, будто сквозь стекло. Что есть это существо, что нет его…
«Как это Нина Георгиевна сказала? – вспомнила Соня. – Самостоянье человека?»
У нее никакого самостоянья не было точно. И, хотя она рассердилась на уверенность Аллы Андреевны в том, что у нее ничего подобного и быть не может, но что это за самостоянье такое, Соня в самом деле не понимала. В чем оно заключается? В том, чтобы пироги печь?
– Петь… – Она осторожно потрясла Петю за плечо. – Ты совсем уже уснул?
Сегодня Петя провалился в сон сразу, как только коснулся головой подушки. Конечно, сказались бессонная ночь и сытный ужин. Обычно он не засыпал без предварительного удовольствия, к которому относился основательно; Соня подозревала, из-за того, что оно ему было еще внове. Сама-то она, по правде говоря, не прочь была бы пропустить денек-другой. Но раз ему так нравится, что ж, пусть. Соня отвечала на Петины ласки, наверное, именно так, как ему хотелось, иначе он ведь не повторял бы их ежевечерне. Он с самого начала был ей не противен, с ним было даже приятно.
Но сегодня и Пете было не до удовольствий.
– М-м… д-да… – пробормотал он, не оборачиваясь.
– Петь, проснись на минутку. А Нина Георгиевна – она кто?
– Как – кто? – Он наконец обернулся и, сонно моргая, посмотрел на Соню. – Мамина подруга.
– Нет, по профессии кто?
– А!.. Гример. В театре. Сонь, давай завтра, а? На работу мне не надо, отосплюсь – потом поговорим.
С этими словами он мгновенно, как кукла Буратино, схлопнул ресницы. Соня вздохнула. Она давно уже поняла: до тех пор, пока Петя не удовлетворит свои потребности, толку от него немного. Если, например, он хочет есть, нет смысла расспрашивать его о том, стоит ли идти на фильм, который получил приз в Венеции.
Но ведь, кажется, все мужчины такие? Говорят же, что путь к их сердцу лежит через желудок. Ну, и через другие органы тоже. Соне это не мешало, и никакого возмущения не вызывала у нее Петина мужская незамысловатость. И то сказать, а женщины другие, что ли? Хоть разговоры в парикмахерской вспомнить, да и в студийной гримерке не лучше… О жале и ценностях жизни что-то никто там не беседовал!
И тут, стоило Соне только вспомнить эти слова – непонятно почему вспомнить, ведь они совсем забылись! – только произнести их про себя, как все ее бессвязные, тревожные, казавшиеся неразрешимыми мысли словно осветились у нее в голове мгновенной вспышкой.
«В этом все дело! – задыхаясь от неожиданности и ясности своей догадки, подумала она. – Этого я хотела, за этим сюда приехала. Потому я и к Алле Андреевне так… Она-то наверняка знает, что это такое!»
Соня почувствовала такой восторг, как будто в ее жизни произошло что-то очень существенное, может быть, главное. Хотя на самом-то деле – ну что особенного произошло? Не побежит же она теперь расспрашивать Петину мамашу: а скажите-ка вы мне, что это за жало у жизни такое, что за ценности?
Но рассыпанные осколочки если не собрались в ясный узор, то по крайней мере стронулись со своих случайных мест. И Соня закрыла глаза с такой блаженной улыбкой, какая бывает на лице у женщины только после ночи любви.
Глава 3
Если Соне непонятно было, почему она живет в Москве, то еще непонятнее было ей, почему живет она именно с Петей Дурново. Потребности непременно находиться при мужчине она не чувствовала ни прежде, ни теперь. Большая любовь? Точно нет. Сердечная благодарность? Петя, конечно, относился к ней душевно, но причин чувствовать к нему за это какую-то особенную благодарность Соня не находила.
В общем, об этом лучше было не задумываться: размышления на эту тему не вносили в жизнь ясности, наоборот, добавляли смуты. Если можно было отнести такое слово, как «смута», к Пете, который весь был воплощенная ясность и каждый поступок которого Соня могла предсказать раньше, чем сам он собирался его совершить.
Может, это было и не очень правильно – то, что у молодой женщины мужчина, с которым она живет, находится где-то на окраине сознания, едва ли не в слепом его пятне. Но правильно это или нет, Соня не задумывалась. В конце концов, на то и слепое пятно, чтобы происходящее в нем не требовало решительных действий и размышлений.
Кое-какое действие она, впрочем, все же предприняла, правда, без особенных размышлений: уволилась со студии.
Ее работа на «ТиВиСтар» закончилась так же буднично, как и начиналась. Соня просто не пошла туда, когда ее в очередной раз вызвали на съемки. Она хотела было устроить отвальную, полагая, что не стоит обижать людей, с которыми проработала почти год, – девчонок из массовки, гримерш, осветителей. Но когда относила на студию заявление об уходе, то поняла, что никто на нее за отсутствие отвальной не обидится. Никто здесь не обратил внимания на ее уход, как когда-то никто не обратил внимания на ее появление.
Московское безразличие смотрело на нее своими пустыми глазами отовсюду, и ничего с этим нельзя было поделать.
Распрощавшись со своей вялой студийной жизнью, Соня сразу устроилась работать в парикмахерскую неподалеку от дома. Это была единственная в окрестностях парикмахерская, которая по какой-то случайности еще не стала дорогим салоном и в которой у Сони не потребовали солидных документов, удостоверяющих ее мастерство, просто попросили сделать стрижку – вот нашей Ирочке, она как раз хотела попробовать что-нибудь оригинальное – и, посмотрев на результат, приняли на работу.
Петя, к Сониному удивлению, обрадовался такой перемене в ее биографии. Хотя, может, удивляться не приходилось: работу «на мыловарне» он считал верхом неприличия и бессмыслицы, и, наверное, по сравнению с «ТиВиСтар» даже парикмахерская показалась ему приемлемой.
Матери он рассказал о Сониной новой работе за завтраком. Алла Андреевна только плечами пожала.
– Разве ты умеешь стричь? – спросила она.
– Умею, – кивнула Соня.
Ни вопросов о ее новой работе, ни каких бы то ни было оценок больше не последовало. Алла Андреевна допила чай и ушла в университет. И зачем в таком случае вообще было спрашивать?
«Да ну, есть о чем печалиться! – подумала Соня. – Нравится ей моя работа, не нравится… Что она мне, родная?»
Что печалиться стоит только о том, что связано с родными людьми, она поняла, когда ушел отец. И с тех пор как она это поняла и перестала брать к сердцу людей посторонних, жизнь стала легко раскрывать ей свои тайны, да и оказалось, что и тайн никаких в общем-то нет.
Только Москва не раскрывала ей ничего – оставалась загадкой.
Была суббота, и с утра Соня собралась на базар. То есть не на базар – назвать этим жарким южным словом чахлые лоточные ряды, которые располагались по выходным на Смоленской площади, у нее язык не поворачивался. Но Петя так искренне радовался тем блюдам, которые она готовила и которые ей самой казались самыми обыкновенными, да, конечно, такими и были, – что по выходным Соня обычно становилась к плите. К тому же и неудобно было перед Аллой Андреевной: как ни относись хоть к ней самой, хоть к наскоро обжаренным ею готовым отбивным, но односторонне пользоваться ее кухонными усилиями Соне не хотелось.
Поэтому она отправлялась по субботам на рынок.
Готовить Соня не то чтобы не умела – просто не чувствовала к этому занятию того призвания, которое позволяет вкладывать в готовку всю душу; она была убеждена, что только в этом случае получается что-нибудь толковое. Именно так готовила мама, когда отец еще жил с ними, – вдохновенно, счастливо, так же, как и вообще жила тогда… Потом мама стала готовить обыкновенно. И хотя еда у нее все равно получалась по-южному основательной, но это стала просто еда – такая, чтобы можно было ею насытиться, ничего более.
И точно так же готовила теперь Соня.
У входа на рынок переминался с ноги на ногу потасканного вида долговязый мужик. Глаза у него горели тем лихорадочным огоньком, причину которого понять было нетрудно. В руке он держал пять полуувядших тюльпанов.
– Девушка, купите цветы! – бросился он к Соне.
– Не куплю, – отрезала она.
– Ну купите! Хорошие цветы.
– Плохие. Да мне и хорошие не нужны.
– Купи, девушка, трубы горят!
Про трубы Соня и сама сообразила, но сочувствием к мужику не прониклась. Обойдя его, она пошла к лоткам. Мужик потащился рядом, канюча:
– Ну ты ж молодая девчонка, как это тебе цветы не нужны? Купи, а?
Не обращая внимания на его нытье, Соня купила болгарский перец, помидоры, лук и пошла по рядам дальше, выбирая баклажаны. Собственно, выбирать было нечего: все овощи были одинаковые – гладкие, аккуратные, без запаха и, Соня уже знала, без живого вкуса. Только кислая капуста у разных торговок была разная; ее Соня пробовала на ходу.
Вдруг что-то отвлекло ее внимание – какой-то легкий шелест, что ли. Она обернулась и увидела у себя за спиной старушку в потертой фетровой шляпке и в таком же потертом пальто невнятного цвета. Чем-то она была похожа на ялтинскую Виталию Яновну, но вот именно лишь чем-то – явственным впечатлением интеллигентности, которое исходило от обеих. Но при этом в Виталии Яновне чувствовалась жизнь, немного смешная, немного нарочитая в своей приподнятости над бытом, но все-таки живая жизнь. А в этой старушке жизни не было совсем. Она напоминала высушенный цветок, потому, наверное, Соне и показалось, что она слышит у себя за спиной не шаги, а шелест.
По взгляду, которым старушка смотрела на кислую капусту и продававшиеся на том же лотке мандарины, нетрудно было догадаться, чего ей надо. Она и хотела, чтобы Соня об этом догадалась, это было очевидно. Но вслух своего желания все же не высказывала. Наверное, еще не дошла до той стадии нищеты, когда такие желания не стесняются высказывать вслух. А может, и не могла она дойти до такой стадии ни при каких обстоятельствах.
– Что вам купить? – спросила Соня.
Наверное, надо было добавить «бабушка», но она не могла. Старушка не вызвала у нее сентиментального умиления – только торопливую неловкость.
– Капустки купи, детка, – прошелестела старушка.
– Зачем тебе капустка, бабка? – возмутился алкаш. – У тебя и зубов-то нету!
– Хоть во рту кисленькое подержу, – ничуть не обидевшись, ответила старушка.
Соня купила старушке капусту, ту же, которую выбрала для себя, мандарины, помидоры и направилась к выходу с рынка. Старушка зашелестела за нею.
У выхода продавались цветы и еще какие-то букеты из веток. Соня подошла поближе, чтобы их разглядеть. Ветки оказались можжевельником. От них шел едва уловимый, но знакомый и любимый запах – гор, моря, Крыма.
– Дайте один, – сказала Соня продавщице.
– Правильно, девушка, берите, – обрадовалась она. – Духовитый, правда же?
– Купить вам? – обернулась Соня к старушке.
– Купи, детка, купи, – закивала та.
– Бабка, ты чего, совсем сдурела? – возмутился алкаш, который все это время тоже не отставал от Сони. – Зачем он тебе? Это ж банный веник!
– В вазу поставлю, – объяснила старушка. – Запах-то в самом деле какой…
– Возьмите.
Соня протянула ей можжевельник.
– А тюльпаны? – возмутился алкаш. – Тюльпаны-то всяко лучше, чем иголки!
– Да что ты мне свои тюльпаны суешь? – наконец не выдержала Соня. – Оборвал где-то клумбу и лезешь!
– Ничего я не оборвал, – обиделся тот.
– А где же ты их взял?
– В урне, – честно ответил алкаш. – Нет, ну ты представь: он ей – бац, букет! А она его вот так вот берет – и бросает! А ты такие цветы покупать не хочешь!
Тут Соня наконец расхохоталась.
– Ну давай свои цветы, – сказала она. – Сколько?
– На бутылку.
– Пива. В воспитательных целях.
– Ладно, давай хоть на пиво, – не стал спорить алкаш. И неожиданно продекламировал: – «Не жалок ей нищий убогий – вольно ж без работы гулять! Лежит на ней дельности строгой и внутренней силы печать». Николай Алексеевич Некрасов, поэма, – с чувством добавил он, сунул Соне в руки букет и исчез так мгновенно, будто его ветром сдуло.
Соня бросила цветы в урну, может, в ту же самую, из которой они недавно были добыты, снова засмеялась и пошла к Сивцеву Вражку.
Настроение у нее переменилось так незаметно, что она лишь теперь это поняла. Только Москва обладала таким непонятным свойством – подбрасывать странные события, вот как сегодня, которые и не события даже, но покалывают воображение множеством неожиданных иголочек.
Петя уехал в Сандуны: он с друзьями ходил в баню не тридцать первого декабря, а каждую субботу. Алла Андреевна еще не вернулась с занятий. И Соня готовила баклажаны в одиночестве, и ей было так весело, что они получились не просто съедобные, но, кажется, вкусные.
Алла Андреевна вернулась с гостем – в прихожей послышался мужской незнакомый голос. К Соне в кухню они не заглянули, сразу прошли в кабинет. Правда, через пять минут Алла Андреевна зашла в кухню одна.
– Покормишь нас, Соня? – спросила она. – Ну и запах! Петьку ждать не будем. Пока он там парится, мы тут от раздражения рецепторов помрем.
– Уже готово, садитесь, – кивнула Соня. – Только хлеб нарежу.
– Через полчаса. Нам еще по переводу беседовать. К сожалению, – еще раз втянув в себя острый баклажанный дух, добавила Алла Андреевна.
Гость, с которым она через полчаса явилась в кухню, был, наверное, ее ровесником. Ну, может, чуть помоложе. Соня давно уже заметила, что именно в возрасте «за сорок» в мужском взгляде появляется то выражение равновесия, в котором нет ни глупого молодого любопытства, ни вялого старческого равнодушия.
Такой взгляд и был у гостя Аллы Андреевны.
– Герман Александрович, мой коллега, – представила она. И уточнила: – Но мне до него, как до Эвереста. А это Соня.
Кто такая Соня, она уточнять не стала. Наверное, это не могло интересовать ее коллегу, тем более такого, до которого, как до Эвереста. Соню же заинтересовал в нем только лоб. Вернее, необыкновенный рисунок морщин у него на лбу. Они были не старческие, а какие-то совсем другие, особенные, и прочеркивали его лоб так замысловато, что напоминали лабиринт.
– Очень приятно, – сказал Герман Александрович.
– Мне тоже, – кивнула Соня.
– Ну хватит, хватит расшаркиваться, – поторопила Алла Андреевна. – Есть же хочется!
С первых дней своей жизни в квартире Дурново Соня заметила: насколько попросту здесь готовят, предпочитая вообще обходиться полуготовой едой, настолько же тщательно относятся к сервировке стола. Особенно удивляли ее даже не костяные подставки под ножи и вилки, которые и во время будничного обеда непременно лежали рядом с тарелками, а то, что в буфете имелось не меньше десятка солонок. Все они были маленькие, потемневшие – Алла Андреевна однажды сказала, что чистить столовое серебро не полагается, – и в них торчали крошечные позолоченные ложечки. Солонка ставилась перед каждым, кто садился за стол. Зачем это надо, Соня не понимала. Неужели нельзя подсолить еду общей солью?
– Герман Александрович, джину выпьете? – предложила Алла Андреевна.
– Спасибо, выпью.
Гость был немногословен. И руки у него были такие, словно он не книжки переводит, а землю пашет, – большие, с узловатыми пальцами. Соня смотрела на его руки с интересом: ей казалось, он не управится со всеми теми штучками, которыми она, следуя здешним обеденным привычкам, уставила стол.
Но Герман Александрович явно не испытывал затруднений со столовыми приборами. Даже наоборот, в его огромных руках они почему-то выглядели особенно естественно. И крошечная ложечка из солонки тоже. И джин он разлил по рюмкам очень умело.
– Все-таки я не понимаю, почему нашу современную прозу в Америке переводить не хотят, – видимо, продолжая начатый в кабинете разговор, сказала Алла Андреевна. – А вы понимаете?
С этим вопросом она обратилась, конечно, не к Соне. Герман Александрович помедлил с ответом.
«Как будто ожидает, что, может, как-нибудь еще и не придется отвечать», – подумала Соня.
Она и сама не понимала, как сумела догадаться о мыслях совершенно незнакомого человека, но почему-то была уверена, что не ошиблась.
– Это как раз понятно, – наконец сказал он. – У наших слишком сознание частит. А это никому неинтересно.
– Что значит частит? – с недоумением спросила Алла Андреевна.
Выпив вместе со всеми джину, Соня вернулась к плите, чтобы положить тушеные баклажаны из сотейника в тарелки. Но тут она обернулась и с интересом посмотрела на Германа Александровича. Интересно, что он ответит?
– Ну, когда много лет всех учили, что богатым быть нехорошо, и вдруг в один день начинают учить, что вот именно надо быть богатым и обязательно делать массаж под солнечным кварцем… Слишком быстрый слом, от этого сознание частить начинает, – сказал он.
– А по-моему, ничего плохого нет в том, чтобы быть богатым, – пожала плечами Алла Андреевна. – Странно от вас такое слышать! По-моему, у вас американская богатая жизнь никогда не вызывала неприятия.
– Не вызывала, – улыбнулся Герман Александрович. Улыбка у него была не веселая, а какая-то… серьезная. – И не вызывает. Но у них принято: если ты чуть получше живешь, то должен для других что-то делать. А мы к Америке подключились, как обычно, не со стороны водопровода, а со стороны канализации.
– И при чем здесь частящее сознание?
– При том, что человек забывает, что две тысячи лет до него происходило. И начинает писать про большие частности. Сильная фактура появляется, приметы быта… А это не то, на чем можно со всем миром договориться. Это не главное.
– А что главное? – спросила Соня.
Вопрос вырвался у нее неожиданно. Она не собиралась вмешиваться в разговор, тем более что ее ни о чем и не спрашивали.
– То же, что и всегда, – пожал плечами Герман Александрович. – Любовь, предательство. Простые вещи.
– Соня, садись же наконец, – торопливо проговорила Алла Андреевна.
В ее глазах мелькнуло какое-то испуганное выражение.
«Она не понимает, о чем он говорит», – снова догадалась Соня.
Самой ей все почему-то было понятно. Хотя она никогда прежде не думала о таких вещах. Но этот Герман Александрович говорил о них так, что они как-то… приближались.
Соня поставила на стол тарелки с баклажанами, села сама. Выпили еще по рюмке джина.
– Я вот Германа Александровича к нам преподавать заманиваю, – сказала Алла Андреевна. – А он не хочет на нас силы тратить.
Тот улыбнулся, не ответив. Наверное, разговор о частящем сознании исчерпал его желание беседовать. Соне даже показалось: он сожалеет о том, что вступил в такой отвлеченный разговор, вместо того чтобы дать людям спокойно поесть.
