Текст книги "Азарт среднего возраста"
Автор книги: Анна Берсенева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
А теперь они стояли вдвоем с сыном в заснеженном саду, и отчаяние, охватившее обоих, было так же ощутимо, так же зримо, как морозный пар их дыханий. Александр впервые в жизни переживал подобное: когда сознаешь, что поступил правильно, но ощущение бессмысленности собственного поступка при этом так сильно, что переходит в боль.
Он хотел сказать, что будет видеться с детьми не реже, чем раньше, что они во всем могут на него рассчитывать, что их жизнь в его отсутствие совсем не изменится; он многое хотел сказать. И – не мог.
Денис первым нарушил молчание. Его мальчик, которого Александр всегда с затаенным сожалением считал слишком инфантильным, беспомощным перед жизнью, оказался мужественнее, чем он сам со всем его жизненным опытом, и силой, и готовностью к любым трудностям.
– Ты не думай, пап, я понимаю, – сказал Денис. – Я же все видел. То есть мы с Дашкой. Что вы с мамой… Ну, очень сильно различаетесь. Мы, знаешь, даже разговаривали про это.
Он взглянул на отца. В больших карих, как у Веры, глазах мелькнуло смущение.
– О чем вы разговаривали?
– Ну, что непонятно, почему вы вообще поженились. То есть вы, конечно, наверное, влюбились тогда, и потому… Но теперь же правда ведь не очень понятно.
Хорошо, что Денис не расспрашивал, а просто говорил об этом. Если бы пришлось объяснять сыну, почему он когда-то женился на его матери, Александр сквозь землю бы провалился от стыда. Что с того, что в его женитьбе не было ничего постыдного или хотя бы странного с точки зрения обыденного сознания? Самому ему было стыдно за свой тогдашний расчет так, как ни за что не было стыдно в жизни.
Что он значил теперь, тот жалкий расчет, что такое он был перед жизненной правдой, которая вдруг взглянула ему в лицо так просто и сурово?
– Мне только знаешь чего жалко? – сказал Денис.
– Чего?
– Что я ничему у тебя так и не научился.
– В каком смысле? – не понял Александр. – Чему – ничему?
– Ничему-ничему. Ты же все умеешь. Я это с детства помню: за что ни возьмись, ты все умеешь. И не специально, а как-то само собой. Не только гвозди там забивать или костер разжигать, это даже без вопросов, но и вообще все. – Он грустно улыбнулся. – Я все собирался у тебя научиться морские узлы вязать. Но мне же это как-то не нужно было, морские узлы, да и времени не было, и я все время на потом откладывал. И еще… Мне не хотелось, чтобы нарочно, понимаешь? Я думал, оно само собой получится. Я просто все время с тобой буду и само собой всему у тебя научусь. А теперь, получается, так уже не будет.
Впервые во время этого мучительного разговора Александр почувствовал, что самообладание возвращается к нему.
– Будет, Динька, будет. – Он положил руку на плечо сына, коротко сжал пальцы. – В морские узлах ничего хитрого нету. Я тебе покажу, научишься в два счета. Как я когда-то.
Морские узлы Александр научился вязать еще на Варзуге, когда приходилось возиться с рыбацкими лодками. А потом усовершенствовал это мастерство уже в Мурманске, когда стал владельцем первых кораблей «Ломоносовского флота». Он тогда лично и подробно вникал во все тонкости своего нового дела и, выходя на своих кораблях в море, поочередно осваивал все морские специальности.
Но, кажется, сына не слишком убедили его слова. Хотя Александр произнес их без капли нарочитой бодрости.
– Я пойду, пап, – сказал Денис. – У меня через полчаса встреча.
– С кем? – спросил Александр.
– С девушкой.
– Одноклассница?
Александр сам сознавал вялость, какую-то необязательность своих вопросов. Как будто он раньше знал хоть одну из девушек, с которыми встречался сын! Но раньше и не было необходимости, чтобы даже самый внимательный отец вникал во все тонкости мальчишеских романов. А теперь, при той болезненной напряженности, которая установилась между ними, внимание ко всем подробностям жизни Дениса становилось со стороны Александра каким-то преувеличенным. И в этом чувствовалась такая фальшь, которой ничем было не избыть.
– Нет, не одноклассница, – ответил Денис. – Мы с ней в Сети познакомились, решили теперь в реале встретиться. Она в институте учится.
– В каком?
– Да я не вникал пока. Может, мы с ней первый и последний раз встречаемся. Или она вообще не придет.
– Когда Дашка возвращается? – подавив вздох, спросил Александр.
– На следующей неделе. Она тебе позвонит. Ты не думай, мы с Дашкой насчет тебя ничего такого… Да и мама вообще-то тоже. То есть она много чего нам наговорила, конечно, но так… Согласно своему темпераменту, – улыбнулся Денис. – Пока, пап.
На этот раз Денис не пошагал через сугробы. Он сразу выбрался с детской площадки на расчищенную аллею и пошел к выходу из сада. Александр смотрел, как исчезает его силуэт за кованым рисунком садовой решетки.
Музыка зазвучала громче – и с катка, и из-за стен «Дягилеффа». Или просто он не слышал ее во время разговора с сыном? Александр огляделся. Где он, что должен делать сейчас? Да, вернуться в клуб. Там идет его свадьба. Он и прежде как-то не сознавал значительности события, которое праздновалось за стеной, в мельтешении разноцветных огней, а теперь и вовсе подумал об этом с недоумением. Что все это значит, зачем все это?..
Но вернуться в клуб было все-таки необходимо. Аннушка ничем не была виновата перед ним, и надо было быть последней скотиной, чтобы испортить ей день, который она, не скрывая, считала в своей жизни важным.
Александр закурил и, вместе с морозным воздухом втягивая тоскливый дым, пошел ко входу в «Дягилефф».
Наверное, за время его недолгого отсутствия клубное веселье приобрело более высокий градус. Во всяком случае, музыка грохотала так, что едва не сбивала с ног уже на пороге.
«На кой черт такой грохот? – зло подумал Александр. – Ни слова ведь не расслышишь!»
Но, наверное, он был в этом двухэтажном помещении единственным, кому являлись подобные мысли. Собравшиеся в клубе веселились напропалую, и слышать какие бы то ни было слова, даже те, что неслись с подиума, где сменяли друг друга певцы, – это было последнее, что могло их интересовать.
Мелькание огней стало теперь стремительным, каким-то лихорадочным. Его ритм сменился вместе со сменой музыкального ритма; светлое сияние, в котором так хороша была Аннушка, исчезло из светового рисунка совершенно.
Александр снизу обвел взглядом столики, за которыми сидели его свадебные гости; не всех он запомнил в лицо. Аннушки за столиками не было.
Он хотел узнать, долго ли еще продлится веселье, но не гостей же было об этом спрашивать. У одной гостьи, той самой Аннушкиной подружки, которая завидовала ее свадебному платью, он спросил лишь, куда девалась невеста. Оказалось, она вышла покурить с другой подружкой, то есть не покурить вышла, Анька же не курит, цвет лица бережет, а просто с Иркой поболтать, это ее подружка, специально на свадьбу из Милана приехала, она за итальянцем замужем, давно не виделись, а в этом шуме какая может быть болтовня… Александр не дослушал.
Попетляв немного по переходам из металлических конструкций, он добрался до курительной комнаты. Это даже и не комната была, а такая же деталь конструктивистского лабиринта, каким был и весь «Дягилефф» с его балкончиками и лесенками.
Александр уже собирался заглянуть в комнату, из которой доносились неясные голоса, как вдруг расслышал в этом гуле ясный Аннушкин голос. И остановился перед сплетенной из металлических труб дверью.
– Ты уж, Ирка, меня прости, но ты дура, – сказала Аннушка. – Или тебе просто жизненного опыта не хватает.
– У тебя-то он откуда, жизненный опыт? – насмешливо протянул второй женский голос. – Ты, между прочим, на год меня младше.
– Из города Кропоткина у меня жизненный опыт. А также из города Москвы. Из сравнения этих двух городов.
Раньше Александр удивлялся: где юная Аннушка научилась такой взрослой чеканности определений? Теперь он уже не удивлялся этому. Он ничему не удивлялся в ней. Он хотел, чтобы она его любила, и получил то, что хотел. Но удивление при этом утратил.
– Ой-ой, как пафосно! Что ж он тебе не подсказал, твой жизненный опыт, еще годика хоть три подождать? Какая тебе спешка замуж, ты что, деревенская, боишься в девках засидеться? Можно подумать, этот твой богатырь – первый, кто на тебя внимание обратил! Или последний. Да ты вспомни, чего тебе только не предлагали. И кто!..
– Вот именно. – В Аннушкином голосе отчетливо прозвучала усмешка. – Предложения были одно другого заманчивее. Только замуж мне никто выйти не предлагал. Ни один-единый мужик! Это тебе ни о чем не говорит?
– А о чем мне это должно говорить?
По ответной усмешке Александр понял, что эта подружка завидует Аннушке не меньше, чем все остальные. Впрочем, это его не интересовало. Он ожидал, что ответит Аннушка.
– А о том! Что я для мужиков – временная развлекаловка. На меня же кто внимание обращает? Богатые.
– Можно подумать, ты сама на бедного хоть одним глазом глянешь!
– Даже и думать нечего. Не гляну. Но богатые мужики ведь обожравшиеся все, Ирка! Они же все уже видели, ничего нового от жизни не ждут. Жена-дети, дом-семья? Было у них это уже, было и надоело! Снова затевать, да еще со мной? С блондинкой из тусовки, ножки от ушей? Я тебя умоляю! В кабак дорогой сводить, в Париж свозить, машинку мне купить, квартиру даже… Но замуж? Да им это ни в каком бреду не привидится!
Аннушкин голос звенел от волнения.
– А тебе обязательно замуж? – по-прежнему с насмешкой, но уже и с некоторой оторопью спросила Ирка.
– Да, – отчеканила Аннушка. – Обязательно. Я хочу быть уверена в своем будущем. И байку про то, что штамп в паспорте ничего не значит, слушать не желаю. Саша мне брак предложил, и я намерена делать все, что он захочет. И не хихикай, Ирка, что смешного?
– Да ты смешная, Анька, ты! – все-таки хихикнула подружка. – Какой-то натуральный обмен.
– А хоть бы и обмен! Зато честный.
– Ладно, честная ты наша, – добродушно произнесла подружка. – Скажи лучше, когда в Милан ко мне приедешь? Теперь-то вроде дело сделано, штамп стоит, можно развлечься. Супруг твой, кстати, как, не жадный? Понимает, что тебе гардероб надо периодически обновлять?
– Вряд ли он про гардероб понимает. То есть он про это вообще не думает. И правильно, между прочим. Еще бы не хватало ему про бабские штучки думать! А денег даст. Он не жадный. И в средствах не стеснен.
Последнюю фразу Аннушка произнесла с едва различимым хвастовством. Впрочем, оно было и понятно, и вполне извинительно. Она удачно вышла замуж. Она не сделала для этого ничего подлого, даже наоборот, проявила максимальную честность. И почему ей не гордиться собою перед подружками?
Александр отступил от двери курилки и пошел по коридору прочь.
Глава 14
Фонтан был занесен снегом так, что его очертания едва угадывались в темноте. Над круглой чашей высился сугроб, по которому вилась поземка. Деревья стучали темными ветками. Теперь, зимой, все они казались одинаковыми – клен, ясень… Но Александр привык к ним с детства, различал с закрытыми глазами, и стук их голых зимних веток не рождал в его сердце тревоги. Даже наоборот – покой он рождал, покой.
Он знал, что Вера ложится поздно, поэтому не стал ей звонить. Да и не принято у них было, чтобы он звонил, предупреждая о своем появлении в родительском доме.
Эркер, выходящий в палисадник к фонтану, светился неярким светом.
«Лампа на столе горит, – подумал Александр. – Мамина лампа».
Керосиновую лампу с витыми медными кружевами мама привезла из Александрова, когда ездила туда продавать дом. Сашке и Вере было тогда по году, не больше, так что они помнили эту лампу, можно считать, с самого рождения.
По маминым рассказам они знали, что папа рассердился, узнав о продаже александровского дома.
– А почему папа рассердился? – спросила однажды семилетняя уже Вера, в очередной раз выслушав мамин неторопливый рассказ про тот старый деревянный дом, стоявший в саду над рекой Серой. – Он же на тебя никогда не сердится.
Это была правда. Отец относился к маме так, как будто она была редкостным чудом его жизни. Вроде снежинки, которая непонятно как влетела в комнату и загадочным образом не тает. Он никогда не говорил об этом, но это чувствовалось само собою.
– Так ведь родовое гнездо мое там было. Папа это ценил. Его-то родня поморская вся сгинула, перед войной еще. Кого расстреляли, кого выслали, а кто и сам в белый свет без вести ушел, от беды подальше.
Мама улыбнулась так, как только она умела. Улыбка ее не была веселой, но и грустной ее назвать было невозможно. Только через много лет, когда мамы давно уже не было на свете, Вера сказала брату, что поняла, что такое было в маминой улыбке. Счастье в ней было, глубокое, глубинное счастье. И одновременно – сознание того, что это счастье не вечно. Соединение этих чувств и делало ее улыбку такой необыкновенной, необъяснимой. Когда отец умер, улыбка исчезла навсегда; на мамином лице, в ее взгляде осталось одно только горе.
– Тогда зачем ты тот дом продала, если он родовое гнездо? – удивился Сашка.
– Потому что свое гнездо надо было вить. Уж и вы ведь у нас родились, а жить нам всем, считай, негде было. У отца комната была в малосемейке. Как вчетвером на семи метрах? Он переживал очень, что не может для нас удобной жизни устроить. И вдруг ему кооператив предлагают. Вот эту нашу квартиру. А денег на первый взнос не было. Я поехала и дом александровский продала.
– Не жалко было? – спросил Сашка.
– Нет, милый, – улыбнулась мама.
Она ничего не добавила к этим словам, никак их не объяснила. Но Сашка и сам понял, даже в те свои семь лет, что маме ни в голову, ни в сердце не пришло жалеть о доме, в котором прошли ее детство и юность. Не то что счастье – одна лишь надежность жизни мужа и детей была для нее несравнима по ценности с самыми прекрасными воспоминаниями и даже с такой важной вещью, как родовое гнездо над рекою.
Оттуда, из этого дома, мама почти ничего не забрала. Вера потом говорила, что маме, наверное, жалко было своими руками разорять его, поэтому, уезжая, она оставила в нем все как есть. Или, может, новые хозяева показались ей такими людьми, которым не жаль все оставить? Во всяком случае, она привезла из Александрова только вот эту настольную медную лампу, которую папа переделал потом из керосиновой в электрическую, да кружевную скатерть, выкрашенную в нежно-зеленый цвет. Скатерть связала мамина бабушка, вытянув для этого нитки из марли, она же и выкрасила ее зеленкой. Это было во время войны, а тогда, мама рассказывала, даже нарядные платья шили из обыкновенной марли и красили зеленкой или йодом.
Скатерть лежала в комоде. А узорчатая лампа горела на столе и теперь, освещая эркер. Приглушенный шторой свет падал на узкую аллею, по которой Александр шел от фонтана к дому.
Он не стал обходить дом вокруг, чтобы войти через подъезд, а поднялся прямо из палисадника по лесенке и постучал в стекло эркера. Отдернулась штора, Вера приложила ладони лодочкой к стеклу. Она еще не видела брата, стоящего в темноте и метели, а он сразу разглядел ее, освещенную лампой, и поразился тому, что увидел.
Он не был у Веры давно, с самой осени. Аннушка, Юля, азарт, скандал – все это отвлекало его от сестры, не оставляло времени, чтобы ее навестить; они лишь перезванивались иногда. Теперь, глядя на Верино лицо, Александр вспомнил, что ее голос еще летом показался ему каким-то растерянным, даже смятенным. Но на его вопрос она как-то торопливо ответила, что все у нее в порядке. А он был тогда занят дальневосточными планами «Ломоносовского флота», был раздразнен Аннушкиной холодностью, а потому удовлетворился этим невнятным ответом.
Теперь ее лицо поразило его. Ярче, чем лампой, которую Вера держала в руке, оно было освещено каким-то незнакомым чувством. Александр никогда прежде не видел такого чувства на лице сестры, и поэтому не сразу понял, что это.
Это было сильное, ни на мгновенье не проходящее воодушевление; так он для себя его назвал, потому что не умел назвать иначе. Щеки ее пылали так, что можно было бы подумать, она больна или сильно встревожена, если бы не свет, сиявший в ее глазах.
В этом свете не было ничего болезненного или тревожного, а было одно только счастье.
Вера наконец разглядела брата в темноте, засмеялась и распахнула дверь эркера. Александр вошел в комнату. Клубок метели ворвался вместе с ним, осыпал Веру морозной разноцветной пылью.
– Сашка! – воскликнула она. – Как же хорошо, что ты сегодня пришел!..
Александр только теперь заметил, что сестра одета, пожалуй, более нарядно, чем можно было бы ожидать, придя к ней домой среди ночи. Он мало обращал внимания на женские наряды, но праздничность бронзового, под цвет волос, Вериного платья, длинного и с открытыми плечами, трудно было не заметить.
– А что такого особенного сегодня случилось? – спросил он.
– А у меня сегодня свадьба, – ответила Вера.
– То… то есть как?.. – оторопело проговорил Александр. – Как-кая еще… свадьба?..
Вера расхохоталась так, что лампа закачалась у нее в руке.
– Моя свадьба, моя! – сквозь смех объяснила она.
Хорош же он был со своим вопросом! Как умственно отсталый. Александр улыбнулся.
– Твоя – это я понял. А еще чья?
– А еще моя. Здравствуйте, Александр Игнатьевич.
Тут только Александр заметил, что сестра в гостиной не одна. Рядом с диваном – наверное, только что, с появлением гостя с этого дивана поднявшись, – стоял мужчина чуть постарше Веры и смотрел на него с вежливым холодноватым вниманием.
В гостиной был накрыт стол. Вера с этим неизвестно откуда взявшимся мужчиной были в комнате вдвоем, но остатки еды на нескольких тарелках свидетельствовали о том, что свадьба отмечалась не как романтический ужин на двоих при свечах. Здесь явно присутствовали и гости, притом довольно бесцеремонные: скатерть была косо стянута с одного края стола, фужеры вымазаны майонезом, а на полу валялись мандариновые корки – так, будто ими швырялись. Удивительно, что, раз уж были гости, Вера не пригласила на празднование и брата.
Впрочем, Александр тут же вспомнил, что по странному совпадению он тоже праздновал сегодняшним вечером свадьбу и тоже не пригласил на нее сестру.
– Здравствуйте, э-э… – сказал он.
– Павел Николаевич Киор, – представился жених.
Его коротко подстриженные волосы отливали сединой. В сочетании с таким же стальным отливом темных глаз это и создавало ощущение некоторой холодности всего его облика.
– Не обижайся, Сашка, – сказала Вера. – Я еще с лета собиралась тебя с Павлом познакомить. Но ты в командировке был и вообще… Все было как-то смятенно. А сегодня вдруг получилось, что мы пошли и расписались, ну, и я подумала, что надо отметить. Я тебя потом обязательно позвала бы! И Юлю.
Александр и сам уже догадался, что все дело в Юле, которую Вера совсем не хотела видеть в такой день. Павел Николаевич Киор ему понравился. Похоже было, что их с Верой отношения далеки от стадии привычки, оттого и счастье, светящееся в глазах сестры, и алые от волнения ее щеки. Кажется, прямо перед его появлением они целовались: губы у Веры тоже были алые, да вдобавок и припухшие. И, конечно, в этом состоянии ей меньше всего хотелось видеть невестку.
Юля всегда гордилась тем, что за словом в карман не лезет, ее внутренняя топорность была такой естественной и цельной, что на нее невозможно было даже обижаться. Но и стремиться под этот топор ее житейской прямоты тоже не очень хотелось. Во всяком случае, Вере наверняка не хотелось сейчас выслушивать Юлино уверенное мнение о Павле Николаевиче.
– Это ты на меня не обижайся, Вер, – сказал Александр. – Просто у меня… в общем, тоже вдруг получилось…
– Что? – не поняла Вера.
И тут Александр понял, что не хочет рассказывать ей о своей женитьбе. Не то что даже не хочет – ему нечего было скрывать, да он и не собирался скрывать от сестры свою молодую жену, и ни от кого он не собирался ее скрывать, – а просто не может. У него не шевелился язык, когда он думал о том, что надо будет как-то объяснять свой развод, и новый брак, и все, что его к этому привело.
Правда, тут он покривил душою перед самим собой. Вере можно было ничего не объяснять, она тем и отличалась от других женщин, что никогда не требовала от него объяснений и вместе с тем всегда была готова выслушать все, что он захочет ей сказать.
Но сейчас он не хотел говорить. Вообще не хотел. Никому и ничего.
– Нет, ничего, – сказал он. – Ладно, Вер, поздравляю. И вас, Павел Николаевич. Я пойду.
– Сашка, ты что! – Вера так рассердилась, что даже ногой топнула. – Чего это ты вдруг куда-то пойдешь? Зашел же ты ко мне зачем-то, правильно?
– Правильно, – кивнул Александр.
– Ну вот и оставайся. Пальто сними для начала.
Вера понесла его пальто в прихожую. По дороге она достала из буфета чистый бокал и рюмку и поставила на стол. Павел Николаевич налил водки Александру и себе.
– За знакомство, – сказал он.
– За вашу свадьбу, – добавил Александр.
Никак ему сегодня не помогала водка. Ни та, которую он выпил в шумном «Дягилеффе», перед тем как оттуда выйти, ни эта, выпитая в родном доме. Сердцу его не становилось веселей, и с этим ничего нельзя было поделать.
– Я вам правда мешать не буду, – сказал он вернувшейся Вере. – Переночую только. Прямо сейчас и лягу. Постелешь мне?
Стены в доме, построенном после войны пленными немцами, были такими толстыми, что присутствие его в соседней комнате никаким образом не должно было помешать молодоженам.
– Конечно, постелю, – кивнула Вера. – Здесь или в спальне?
– Ну, в спальне-то вы, наверное, сами будете. А здесь зачем же? Я в Тимкиной комнате лягу.
В той комнате, которая потом стала Тимкиной, Александр жил, пока не уехал из родительского дома. И если он оставался ночевать у сестры, то всегда спал там, где дух его детства ощутим был даже в самих стенах.
– Ой, а в Тимкиной… – Вера почему-то смутилась. – Там мальчишки уже легли.
– Какие мальчишки? – не понял Александр.
«Гости, что ли, ночевать остались?» – подумал он.
Странно было, что Вера называет своих гостей так фамильярно.
– Антон, Миша и Гриша.
– Это мои сыновья, – сказал Киор.
«Ничего себе! – мысленно ахнул Александр. – Ну, Вера! Удачно замуж вышла. Это сколько ж лет его сыновьям? Хорошо, если взрослые. А вдруг подростки?»
– Грише завтра в садик, – сказала Вера. – Он рано лег. А у Миши и Антона каникулы, но они сегодня на каток ходили, поэтому тоже рано – набегались.
– Александр Игнатьевич, не беспокойтесь, – сказал Киор. – Детишки у меня, конечно, не сахар. Но Веру не обижают.
– Да я ничего… – пробормотал Александр.
Если, узнав о Вериной свадьбе, он выглядел как умственно отсталый, то сейчас, наверное, казался полным олигофреном.
– Сашка, не беспокойся, ты нам не помешал, мы все равно уже спать собирались, – словно не замечая его растерянности, сказала Вера. – Я со стола сейчас уберу и постелю тебе. В эркере, хочешь? Где папа любил сидеть.
Отец действительно любил сидеть в эркере и смотреть на обступающие фонтан деревья, голые и обледеневшие, как сегодня, или покрытые шапками снега, или звенящие тяжелым осенним золотом, или робко глядящие первыми весенними листьями, как наивными глазами.
Если Сашка возвращался в это время домой, избегавшись на катке или по дворам до гуденья в ногах, то издалека видел широкоплечую отцовскую фигуру в прозрачном проеме эркера. Он запомнил это пронзительно и ясно – мысли свои запомнил, чувства, которые его при этом охватывали. Он словно воочию видел тогда, какая огромная, какая могучая жизнь простирается у отца за плечами. Совсем маленьким Сашка думал, что, когда вырастет, его собственная жизнь будет точно такой же. Это казалось ему главным атрибутом взрослости – быть таким же, как отец.
– Я тебе в эркере постелю, – повторила Вера.
Сашка вздрогнул. Не хватало еще омрачать ее радость своим идиотски отрешенным видом!
– Да, – кивнул он. – Я тоже в эркере люблю. Ты мне только белье дай, я кресло сам разложу.
Вера все-таки постелила ему сама; кресло-кровать раздвинул Павел Николаевич, пока Александр был в ванной. Александру понравилось, что Верин муж не навязывается на беседу по душам за чашкой водки, как сделали бы восемь из десяти мужчин, едва познакомившись с новым родственником. В нем вообще было что-то такое, что заставляло радоваться за Веру и даже забывать о таком ошеломляющем обстоятельстве, как приобретение в придачу к мужу троих малолетних детей.
Александр выключил свет и отдернул штору. Свет уличного фонаря заливал комнату, но ему это не мешало. Как и в детстве, все предметы становились в этом свете таинственными, огромными какими-то. Он любил такое необычное состояние предметов, и теперь любил не меньше, чем в детстве.
Спать не хотелось совсем, он сказал, что ляжет, только для того чтобы поскорее освободить сестру от хлопот, связанных с его неожиданным появлением.
Александр встал, прошелся по комнате, выдвинул нижний ящик комода, достал малиновый бархатный альбом с резными латунными уголками. Сел на край разложенного кресла. Уличный свет был здесь, в эркере, таким ярким, что фотографии в альбоме можно было разглядеть во всех подробностях.
Фотографии начинались с того времени, когда родители поженились, и особенно много их становилось с рождением Сашки и Веры. Отец не то чтобы не любил фотографироваться – просто в том одиночестве, из которого много лет состояла его жизнь, он не видел в этом необходимости.
Так что необщие фотографии были только мамины, впрочем, их тоже было немного. Вот она стоит в том самом александровском саду над рекой, весна, сирень цветет так пышно, что кажется клубами какого-то необыкновенного белого дыма.
Вот сидит в светелке у окна, на коленях у нее книга, а на подоконнике лежат пяльцы со вставленной в них вышивкой.
«И точно, светелочница, – улыбалась мама, показывая детям эту фотографию. – Не зря люди нас так звали».
Женщины в ее семье работали светелочницами еще со старых лет, когда с Александровской мануфактуры раздавали нитки по домам, чтобы люди ткали у себя в светелках, а холсты сдавали на фабрику. Мама холстов уже не ткала, она всю жизнь проработала медсестрой. Но это слово, «светелочница», шло ко всему ее облику необычайно.
Вот мама в белом халате стоит у входа в больницу города Александрова. Больница эта, она рассказывала, располагалась в древнем монастыре, и там тоже был сад, и в войну, когда больница была госпиталем, а маме было всего шесть лет и она приходила туда помогать своей бабушке-санитарке, то Игнат Михайлович Ломоносов, который лежал здесь раненый, учил ее в этом саду читать. Она сидела тогда на скамейке под цветущей яблоней, водила пальцем по буквам, а яблоневые лепестки сыпались на книжные страницы, и маленькой Маше казалось, они помогают ей учиться – указывают, какие буквы главные. Она на всю жизнь запомнила стихи, которые читала тогда: «Не все, что здесь цвело, увянет, не все, что было здесь, пройдет…»
Мама рассказывала Сашке с Верой, что в ту весну на всю жизнь запомнила раненого майора Ломоносова, которого привезли в Александров санитарным поездом из Германии в последние дни войны. То есть лицо его она потом, конечно, почти позабыла, все-таки маленькая была, когда он учил ее читать под монастырскими яблонями, но вот то ощущение, которое связалось у нее с ним в детстве, запомнила накрепко. Она сразу почувствовала и чувствовала всегда, что этот высокий, небо закрывающий плечами суровый майор – почему-то самый близкий, родной ей человек. Роднее даже, чем бабушка, которая ее вырастила, чем родители, умершие перед войной от тифа… Почему это так, мама не знала. Но когда через много лет после войны случайно встретилась с отцом, приехавшим в командировку в Александров, ей показалось, что она не расставалась с ним никогда. И не должна расставаться…
По тому, как мама рассказывала о той случайной послевоенной встрече, Сашка впервые понял, что случайностей в жизни не бывает. И убеждался в этом всю свою жизнь, богатую крутыми поворотами.
Он листал альбом, шуршала папиросная бумага, которой были переложены фотографии. Вот уже пошли их с Верой детские снимки. В коляске, в палисаднике у фонтана, в школьном дворе первого сентября – Верино лицо торжественно сияет между двумя белыми бантами, а у Сашки, несмотря на парадную рубашку и отглаженные брюки, вид самый что ни на есть хулиганский…
Вдруг из-под папиросной бумаги выпала фотография, которой Александр прежде не видел. Или просто забыл? Все-таки он давно не открывал этот альбом.
Фотография была военная – кажется, единственная фотография отца на фронте. Александр перевернул ее, прочитал выцветшую надпись: «Одер, апрель 1945 года». Скорее всего, она была сделана за несколько дней до отцовского ранения. Отец стоял перед шеренгой бойцов саперного батальона, которым командовал с середины войны – с тех пор, как его перевели в регулярные части из штрафбата, куда он попал в сорок первом году прямо из лагеря.
Александр вглядывался в его лицо, в лица его солдат и не мог понять, какая мысль тревожит его, не дает отложить эту фотографию и листать альбом дальше. Обычные в общем-то люди: немолодой крестьянин, интеллигентный юноша в очках, грузин лет тридцати… Наконец он понял, что его так беспокоит.
В выражении этих лиц, и в отцовском тоже, было что-то такое общее, единое, что казалось, на снимке запечатлены братья. Но как называлось то, что их объединило? Он не знал.
Александр закрыл альбом, положил обратно в ящик. Все-таки надо было лечь, уснуть и уехать завтра рано утром. Не хотелось мешать Вере с ее мужем, да и знакомство с его детьми требовало отдельного внимания. Но, главное, надо было пораньше приехать к Аннушке. Он и так чувствовал себя скотиной оттого, что уехал с собственной свадьбы. Даже странно, что Аннушка отнеслась к этому спокойно.
– Я понимаю, ты хочешь побыть один, – сказала она, когда Александр позвонил ей с улицы, выходя из сада «Эрмитаж». – Когда ты приедешь?
Он пообещал приехать завтра с утра пораньше. Все-таки то, что Аннушка мыслила штампами, было удобно. Его новая семейная жизнь вообще обещала быть удобной. Впрочем, и прежняя ведь была таковою.
Зря он подумал сейчас о семейной жизни. Сразу вспомнилась Юля, и он почувствовал по отношению к ней тот же жгучий стыд, который впервые почувствовал сегодня во время разговора с сыном.
Она была ему хорошей женой. В разводе с нею он должен был упрекать только себя. А Юля была ему хорошей женой, и было в его жизни время, которое доказывало это с совершенной неоспоримостью.
