Текст книги "Большой день в жизни Кости"

Автор книги: Анна Кардашова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

– Где ножик? У кого соль? – перекликались ребята. Шуршала бумага, кто разворачивал колбасу, кто – хлеб… Словно сами побывали здесь во время боев, сами наглотались пыли и дыма, словно это для них пропыленные сухари с лярдом казались пирожными – с таким азартом набрасывались они на еду! Блестящие красные помидоры, розовая колбаса, толстые куски пышного белого хлеба – все эти привычные вещи казались сейчас чем-то необыкновенным, каким-то счастливым чудом!

А когда появились посреди закусок два больших термоса, голубой и розовый, с блестящими крышками, с цаплями и хризантемами, ребята закричали:

– Чай! Ура! Чай пить будем!

Защелкали, высыпаясь из Лидиного мешка, пластмассовые стаканчики: красные, зеленые, желтые… И скоро, застилая залоснившиеся лица ребят, поднялся над яркими стаканами уютный чайный парок. Как было весело у подножия вала! Настоящий праздник еды и питья! А кто же главный на этом празднике? Конечно, Петр Гаврилович! Все руки тянулись к нему. Кто с бутербродом, кто с помидором, кто со стаканом чая. Но Тамара Васильевна опередила ребят. Растопырив пальцы, она держала лист бумаги. На листе – горкой нарезанный хлеб. На хлебе – кружки колбасы. Рядом – помидор, огурец и яйцо. Они лежали непрочно, все время стремились скатиться с листа, и поэтому Тамара Васильевна шествовала особенно осторожно и торжественно. Щеки у нее стали совсем красными от волнения.

– Вот, пожалуйста! – и она протянула Петру Гавриловичу свое бумажное блюдо, радуясь и гордясь, что угощает такого дорогого гостя.

– Ну что вы? Это слишком много! – сказал Петр Гаврилович, однако положил свой блокнот в карман и обеими руками принял у Тамары Васильевны ее угощение. – Столько мне и в детстве не подавали, – он засмеялся коротким добродушным смешком, – когда я нищенком был!

Ребята услышали слово «нищенок» и насторожились, удивленные. Как это «нищенок»? Разве такой герой мог быть когда-нибудь нищим? А Петр Гаврилович пристроил у себя на коленях бумажный лист с едой, вынул складной нож и одним махом разрубил на ладони яйцо прямо со скорлупой. Потом он ловко поддел кончиком ножа обе половинки яйца так, что скорлупки остались цельными лодочками, посолил яйцо солью из бумажки и начал его есть, закусывая хлебом и огурцом.

– Удивляетесь, что нищенком был? – спросил он, покончив с яйцом и принимаясь за колбасу. – Сейчас вам все расскажу.

– Попейте чаю сперва, – сказала Тамара Васильевна, подавая ему красный стакан с горячим чаем.

– И чай есть? Хорошо! – обрадовался Петр Гаврилович. – Это что же? Наградной чай, что ли? За то, что я рассказы вам рассказываю?

19. НИЩЕНОК

Петр Гаврилович поел, свернул бумагу, положил ее в карман, стряхнул с колен крошки, вытер губы белым платком, уселся на камне поудобнее и оглядел ребят.

Сидевшие поодаль стали подвигаться поближе к нему.

– Да, дети, просить стыдно, – начал Петр Гаврилович. – В наше, советское время, просят только обманщики. А я жил в другое время, тогда многим приходилось просить. Но и в то время нищий был последний человек. А я еще этого не понимал. Мне только семь лет сравнялось. И никто меня не посылал, не заставлял, сам пошел.

Петр Гаврилович своей широкой рукой с короткими пальцами зачесал волосы назад и продолжал:

– Деревня наша хорошо стояла – рядом луга заливные, леса сосновые. Одно плохо – кругом помещичьи усадьбы. И помещики старались из нас последнее выжать. Отец мой умер. Остались мы – я, мама и брат Сергей, глухонемой. Мать хорошо работала, много, только лошадь-то мы продали, а помещик за все брал: лошадь даст пахать – деньги берет и за землю берет… Ему все равно, есть кому в доме работать или нет.

Пришли раз от помещика – матери нечем платить. Перину унесли. Другой раз пришли, самовар взяли, хороший, желтый…

Наступила весна, студеная. Снег еще не весь растаял, а хлеб у нас уже вышел, картошка последняя. Корова солому с крыши объедала, больше нечем было ее кормить. И один только гусь у нас остался, мать к пасхе его берегла. Сидит он у крыльца, шею вытянул и гогочет: га-а… га-а… Кричит и кричит, не переставая. Я спрашиваю: «Мама, что он кричит?» – «Есть хочет, сынок, хлеба просит!» Я тогда и говорю: «Давай, мама, два мешка, возьму я Сергея, пойдем мы в другую деревню хлеба просить. Картошки принесем, хлебца, гуся накормим и сами поедим». Заплакала мама. Я тогда не понимал, почему она плачет. «Ты не плачь, – говорю, – хорошо нам будет!»

И правда, хорошо нам тогда подавали, жалели нас. Домой радостные идем. Полные мешки кусков несем и сахарку немного. Только у самого дома Сергей мой чуть не утонул. Утром-то мы шли, еще ледок был на реке, а днем она разлилась. Брата водой и снесло. Его мужик знакомый, дядя Никифор, вытащил. А хлеб у брата в мешке весь промок. Ну, все равно мы радовались. Мокрым хлебом гуся накормили, корове дали, остальное мать положила на печку сушить. Чайку согрела, попили с сахаром. Хорошо! С тех пор мы с Сергеем матери помогали, хлеба приносили.

Прошло два года, поступил я в школу. И тут понял, что просить стыдно. Не по-настоящему понял, не так, как вы сейчас понимаете.

Вот вы все пионеры, с галстуками! – Петр Гаврилович, наклонив голову к плечу, полюбовался пионерами. – Даже вон тот мальчик, – он показал на Костю, – еще маленький, розовый совсем (Костя стал красным), а тоже важный – пионер, галстук носит. Если что плохо сделаете, вас в школе стыдят. По-хорошему стыдят, не обижают. Ты – пионер, ты такое сделал. Стыдно! А меня в школе только дразнили: нищенок, нищенок! Садиться со мной никто не хотел. Все бегут в бабки играть, а я один: «Ты, нищенок, не подходи к нам!» А побираться все равно приходилось – мать болела, работала мало, жить совсем не на что стало. Я утром в школе, а потом с Сергеем побираемся. Наберем кусков и прячемся до ночи, чтобы ребята из школы не увидели.

И стал я думать об одном: надо работать. Стану работать и не буду больше нищенком, последним человеком.

Услыхал я однажды, что недалеко от нас помещик один живет, чудак. Как увидит нищего, сейчас предлагает: «Сквозь стаю псов прорвешься – каравай хлеба дам». Ладно, думаю, пойду и я к этому помещику, авось прорвусь. Может, работу даст какую-никакую. Подхожу к забору, стучу в калитку. Выходит на крыльцо барин в картузе, в сапогах, с хлыстиком. Увидел меня, хлыстиком кому-то махнул, и во двор целый клубок псов выкатился. Бегают по двору, гавкают, желтые, злые… «Ну, – думаю, – держись, Петр!» Толкнул я калитку – как пущу палку вкруговую! Верчу палку перед собой, собаки отпрянули, я и прорвался к крыльцу! Ну, ухватила меня какая-то за пятку, да это не считается! – Петр Гаврилович озорно подмигнул ребятам. – Как только ступил я на крыльцо, хозяин приказал собакам: «На место!» А я стою перед ним смело, ничего не прошу. Барин мне хлеба краюху дал и полтинник серебряный, чистый. А я говорю: «Спасибо. Возьми меня, барин, в работники». – «Ладно, – говорит, – приходи завтра!» Да так и не взял. А то, что я прорвался сквозь стаю псов, это для меня даром не прошло. Смелее стал, и на войне пригодилось. Вот как отдохнем, я вам покажу место, где я сквозь немецкие посты прорывался.

Ну, кончил я школу, – продолжал Петр Гаврилович, – тринадцать лет мне было…

– Так рано? – удивились ребята.

– Так ведь школа-то была – пять классов! Кончил на все пятерки. Старался! Бежишь, бывало, в школу и думаешь: хорошо отвечу, учитель обрадуется, похвалит меня. Наш учитель меня не обижал, не корил, что я нищенок. Когда я кончил школу, он очень хотел, чтобы я дальше учился. В учительскую семинарию думал меня устроить. Я экзамен держал, выдержал отлично. Но за ученье надо было платить. А где денег взять? Так и не поступил. Стал опять работу искать. Подпаском был, на мельнице помогал, потом в городе работал, в пекарне. А в шестнадцатом году поступил на пороховой завод рабочим…

20. ЗАЩИТНИК РОДИНЫ

– И наступил семнадцатый год. Пошли наши рабочие штурмовать кремль в Казани. Там юнкера засели. Я тогда мало что в политике смыслил, но одно хорошо понимал: за то народ идет воевать, чтобы помещиков не было и хозяев и чтобы мы по-своему жизнь строили. А что юнкера, что помещики – одна кость. И я прошу: «Дайте мне винтовку». Дали. Один рабочий мне показывает, как надо заряжать. Зарядили. Он выстрелил, а я с испугу упал. Встал и говорю: «Теперь давай я сам!» Как выстрелил, как отдало мне в плечо, тут уж я вместе с винтовкой упал. Вот и выучился! – Петр Гаврилович захохотал своим частым, дробным смешком, ребята засмеялись тоже. – Пошли мы на штурм кремля. Ворвались внутрь, конечно, первым делом освободили арестованных. Как они нас обнимали! Как радовались! Сильно это на меня тогда подействовало!

Записался я добровольцем в Красную Армию. На голове шлем со звездой, сапоги на мне, ремень кожаный, винтовка в руках. Иду, земли под собой не чую! Кто был? Нищенок был, последний человек. А стал кем? Защитником Родины! Надел ты серую шинель, взял в руки оружие – и все в жизни оставил – дом, семью… Ты солдат! И глядишь ты на красное знамя, на свою святыню, и оно ведет тебя и зовет всю твою кровь, всю жизнь отдать на защиту Родины, и ты горд этим и счастлив.

Когда молод был, я не очень это все понимал, а вот теперь, в эту войну, особенно понял. Тяжело, невыносимо тяжело мне было оставлять жену и сына… Проснулась она от грохота. «Петя, – говорит, – гроза, закрой окно!» – «Нет, – говорю, – Катя, это война. Одевай Колю, спускайтесь в подвал, а я побегу в свою часть».

– И они остались? – охнула Ира Круглова.

– Что же было делать? – сказал Петр Гаврилович. – Раз война, я должен идти Родину защищать, а не свое семейство спасать.

– А сколько было лет вашему Коле? – спросил Костя.

– Десять лет ему тогда было.

«Десять, – соображал Костя, – и мне десять». И Костя представил себе: кругом страшно, выстрелы, взрывы, а папа уходит от них, он не может остаться, потому что должен воевать, спасать Родину от фашистов, а это важнее, чем спасать их с мамой. Нет, пусть лучше так никогда не будет, пусть не будет больше войны!

– И… что же стало с сыном? – продолжали расспрашивать ребята.

Тамара Васильевна бросила на них грозный взгляд, но Петр Гаврилович ответил спокойно:

– Долго я ничего не слыхал о семье, а потом нашел сперва жену, позже – сына. Сын у партизан был, связным, а жена у меня хворая, ее городские жители приютили, ребята ей, тимуровцы, помогали. Вот вы, наверное, тоже какой-нибудь больной женщине помогаете, жене или матери фронтовика?

– Помогаем! – выскочил Вася Петухов.

– Молчи ты! – со злобой выкрикнул вдруг Митя. – Помогаем! Плохо помогаем, Петр Гаврилович, а теперь будем – хорошо!

– Верно, верно, молодец Митя, – шептал про себя Костя, – разве так надо помогать? Разве жене Петра Гавриловича городские ребята так помогали, как мы тетке Дарье? Всегда старались поскорее от нее убежать, поменьше дров наколоть и подметали совсем плохо. Нет, мы теперь по-другому будем помогать и еще какую-нибудь вдову или бабушку найдем.

Петр Гаврилович встал с камня, веселым взглядом оглядел ребят:

– Ну, заправились?

– Заправились! – хором ответили ребята.

– Даю вам три минуты на уборку территории, чтобы ни одной бумажки не осталось.

21. КОСТЯ ОДИН

…Косте хотелось представить себе, как все это было. Он крепко сжимал в кулаке свой патрончик. Пусть это будет одна граната. В другой руке тоже будто бы граната. Костя зажмурился на миг. Кругом – темнота, впереди – костры.

– А костры вот где были! Весь форт огненным кольцом окружили, – Петр Гаврилович словно дополнил картину, которую нарисовал себе Костя. Они остановились у выхода из узкого дворика между двумя валами. Петр Гаврилович показал рукой туда, где белела дорога.

– Нас трое. Снова мы прячемся в норе. Сижу я и думаю: «Что же? Ждать, когда нас возьмут? Уж если погибать, так в бою. Прорваться надо, пока совсем от голода не ослабли. Силы есть, гранаты есть…» Конечно, это пострашней, чем собачья стая. Там только клыки, а здесь оружие смертоносное. Товарищи мои говорят, будем прорываться. Обнялись мы, уговорились – кто живым останется, будет пробираться к партизанам в Беловежскую Пущу. И решили – один побежит направо, другой – налево, а я – прямо, по самому опасному направлению. Вот мы подкрались поближе к кострам. Сидят там гитлеровские солдаты, хорошо им при огне видно – котелками тарахтят, переговариваются, смеются. Я встал… – Петр Гаврилович с неожиданной силой рванулся вперед, выбросил руку. – Огонь! – крикнул отчаянно. – Прямо в кашу мы фашистам угодили! – и Петр Гаврилович озорно засмеялся, открывая ровные зубы.

– Как бежал, не помню, стреляли в меня, гранаты вслед бросали. Вдруг слышу, навстречу мне пулеметная очередь. Я бросился на землю вон у той стены, через дорогу, а сам думаю: «Ведь это наш пулеметчик, ведь он меня спасает!» И правда, скоро затихли фрицы. Долго я лежал в темноте, никак опомниться не мог, а потом стал пробираться по стене и попал в последнее свое убежище, в последний каземат. Вон ворота чернеют, видите? Это вход в него.

– А где же теперь ваш спаситель пулеметчик? – спросил Коля Тимохин.

– Не знаю, – Петр Гаврилович печально развел руками. – Не смог его разыскать, и фамилии его не знаю, и жив ли… А помнить буду всегда. А вот остатки того дота, из которого он стрелял, – Петр Гаврилович показал рукой налево.

Там, недалеко от дороги, земля вставала высокими буграми, заросшими травой, а между ними были раскиданы гигантские серые обломки, будто скала раскололась. Какой же силы взрыв разрушил эту громаду и осколки поднял вверх? А потом они тяжко обрушились, разворошили землю, врылись в нее и лежат. Все они на что-нибудь похожи. Этот – на покосившуюся башню, тот – на огромный бычий рог, острием глядящий в небо, а вот громадный утюг…

– Видите, как его раскидало? – сказал Петр Гаврилович. – Это был комбинированный дот. Тут и пушки работали, и пулеметы… Вряд ли мой спаситель остался жив. А долго этот дот держался. Так и не достался фашистам!

Костя бросился к одному из обломков. Слева не подступишься – отвесная стена, а справа к нему примыкает земляной бугор. По бугру Костя добрался до обломка, пополз по отлогому скату и гордо выпрямился на вершине. Вот это зрелище! Прямо какое-то великанское поле боя. Какими же маленькими кажутся ребята внизу!

Костя прилег за выступом обломка. Он – пулеметчик. Темная ночь. Сквозь амбразуру он видит зажженные костры. Там враги. И вдруг стрельба, крики, какая-то темная фигура метнулась от костров, за ней другие… Значит, наши прорвались! Отогнать врага! Та-та-та! Может быть, он спас жизнь какому-нибудь герою, думает пулеметчик, а Костя твердо знает: да, спас, и это Петр Гаврилович, которого он сейчас увидит.

Костя сполз с обломка. А где же все? Посмотрел направо – за серыми глыбами виднелся небольшой дом, от него дорога спускалась вниз. Около дома ходили военные, пестрой экскурсии не было видно. На дороге тоже никого. Вон чернеют ворота. Мелькнуло что-то розовое, синее и пропало в темноте. «Это, наверное, хвост нашей экскурсии», – решил Костя и побежал к воротам.

Вошел он смело и первые несколько шагов сделал не оглядываясь – сейчас догонит своих. Пол уходит полого вниз. Под ногами мягко. Опилки, что ли? Впереди широкая арка, за ней другое помещение, там светлее. Справа и слева упираются в пол косые столбы света – это из отверстий. Костя заглянул в одно из них. Какое замечательное, уютное место открылось перед ним! Похоже на дно небольшого оврага. Здесь так зелено, так солнечно и тихо, а наверху синеет небо. Справа блестит неподвижная вода, как черное стекло, на которое нарочно, для красоты наклеили узорами пронзительно-зеленую ряску.

Над водой наклонилось большое дерево. Его темный ствол весь в глубоких бороздах. Косте захотелось вылезти, подойти к воде, потрогать корявый ствол дерева. Но одному скучно. Надо искать своих. Где же они? Впереди мелькнули две фигурки: одна – в розовой рубашке, другая – в выгоревшей синей. Это не наши. Костя встревожился. А двое ребят нырнули куда-то влево и исчезли.

Может быть, не в те ворота он вошел? Нет, Петр Гаврилович показывал именно на эти, и никаких других поблизости не было. Костя пошел медленнее. Здесь совсем тихо и сыро. Пол – не то опилки, не то песок – рябой, весь истыкан каплями. Кап! – одна упала Косте на лоб. Костя поднял глаза. Над его головой – широкий, закопченный свод. В самой высокой точке свода копилась новая капля. Она росла, удлинялась… Костя ждал – вот сейчас оборвется… Шлепнулась! Костя продолжал смотреть на потолок как завороженный. Еще собирается капля… Костя вздрогнул. Нет, что же это? Надо искать своих! Он двинулся вперед. Может, они уже давно прошли и их не слышно? Ведь неизвестно, сколько там впереди помещений. Теперь перед ним стена. А слева в ней узенький вход. Костя вошел в тесный коридорчик, повернул в другой. Костя расставил локти, они прикоснулись к стенам. Ему стало как-то не по себе. Захотелось выйти из этих коридорчиков на простор. Он повернул назад. А где же выход?

Костя заметался – выхода не было. А что, если он так и не выберется отсюда, что, если его так и не найдут? Костя остановился, дико озираясь. И вдруг что-то мягкое, пыльное бесшумно ударило его по лицу.

– А-а-а! – сдавленным, сиплым голосом закричал Костя и, весь содрогаясь, отпрянул назад. Толстый, как канат, лохматый клок паутины раскачивался перед ним, свисая с потолка. И тут же Костя услыхал свист. Свист приближался. Вот уже слышны шаги, все ближе, ближе… Костя прислушался, ничего не соображая. Вот показалась в коридоре чья-то фигура… Митька! Это Митька!

– Ты что вопил-то? – спокойно сказал Митя, прищуривая узкие глаза.

– Я? – спросил Костя как можно равнодушнее, хотя внутри у него все дрожало. – А я и не вопил вовсе, я просто крикнул, думал, вы где-нибудь близко.

– Да мы и есть близко. Ты куда делся-то?

Ох, отлегло! Какое счастье! Двойное счастье – наши близко, Митька разговаривает с ним как ни в чем не бывало.

– А вы куда делись? – Костя и Митя вместе нашли выход и стояли в первом коридорчике возле арки.

– Мы с Петром Гавриловичем пошли. Знаешь, там домик такой стоит, а за ним дорога идет вниз. Ты, наверно, нас и не увидал за домиком.

– А чего вы туда ходили? – Косте уже было завидно, что вот они с Петром Гавриловичем осмотрели без него еще какие-нибудь памятные места. – Интересно было?

– Да нет, ничего особенного. Петр Гаврилович нашел какие-то ступеньки, которые от разрушенного дома остались, и говорил, что под ним еще одно знамя закопано. Не то знамя, с которым сегодня встреча будет, а другое.

– Ну? – спросил Костя. – Нашли знамя?

Митя презрительно сощурился.

– Что ж ты думаешь, знамя так тебе на ступеньках и лежит? Копать надо. А никто не копал.

– А когда копать будут?

– Это еще неизвестно.

Густой, гулкий шум голосов и шагов приближался к ребятам.

22. ПОСЛЕДНИЙ КАЗЕМАТ

Первым вошел в коридор Петр Гаврилович. Костя и Митя оказались к нему ближе всех. Пристально всматривался Петр Гаврилович в стены коридора, как бы заново узнавая знакомое место.

Он дошел по коридору до поворота, и там, где стена образовала закругленный угол, твердо встал на обе ноги, прислонившись к углу.

– Здесь, – сказал он, – я держал свою последнюю оборону.

Все ребята, и Тамара Васильевна, и девушка в сером платье, и молодые бойцы распределились в двух рукавах коридора.

– Вот видите, – Петр Гаврилович показал на узкое, как щель, окошко справа от себя, – правый амбразурчик. Враги в него стреляют, а пули в меня не попадают – я в углу. Стреляют в левый амбразурчик, тоже в меня не попадают. И, кроме того, обзор местности из двух бойниц. Хорошо! – Петр Гаврилович улыбнулся.

В узких полосках света ребятам были видны серебристые пятна плесни и черные разводы копоти на стене. Душно. Сыро. Тесно.

Но сейчас воздух согрелся от дыхания людей, набившихся в коридоре, окружавших Петра Гавриловича.

– Ночь была, – сказал он. – Отдышался я после прорыва, зашел сюда и не знаю, куда зашел. Иду – под ногами мягко, а что там впереди – кто его знает?

«Да, да, – подумал Костя, – верно, под ногами мягко, только вот Петр Гаврилович ночью сюда попал, и враги были кругом, а он шел и ничего не боялся. А я что? Днем, в мирное время паутины испугался! Слюнтяй несчастный! Дурак! – выругал себя Костя. – Еще смотрелся в стекло в музее, сравнивал себя с героем, у которого круглое лицо! Как же, выйдет из такого герой!»

– Иду, – рассказывал Петр Гаврилович, – тихо кругом. Никто не стреляет. Вижу, слева чуть-чуть светлеет что-то. Посмотрел – окошко. Слышу, лягушки где-то недалеко: гр-гр-гр… Ага, думаю, значит, вода близко! Вылез я в окошко – вот она, вода блестит, канал обводной рядом.

Вошел я в канал, напился, только хотел на ту сторону выйти – слышу, рядом немцы разговаривают. Железнодорожный состав разгружают. Значит, надо переждать. Пошел обратно, разыскал в темноте этот угол. Сразу понял – хороший угол. Стал устраиваться. Укрыться чем-то надо – сюда войти могут. Пошарил, пошарил нашел у выхода кучу сухого навоза. Хорошо! Стал собирать, натаскал в угол целую копну. Залез в нее, соломой укрылся – нет меня! Под рукой гранаты, два пистолета. Целый день пролежал, никто меня не обнаружил, хотя рядом ходили. А ночью я гулять вышел. Постоял, послушал. Немцы: тар-тар-тар… И наши отвечают. Значит, крепость живет. Ну, все как будто хорошо, а есть нечего. Не помню, когда и ел. Ослабел совсем. Стал соображать: а навоз-то откуда? Значит, здесь конюшни были! А в конюшнях мы еще мальчишками, бывало, макуху таскали, жмых и ели – вкусно! Только шелухи там много твердой, мы потом животами болели. Пошел я по каземату. Нюхаю, не пахнет ли где макухой. Учуял. Пахнет! Маслом подсолнечным – хорошо! Смотрю, комки какие-то твердые лежат в углу. Взял в руки – макуха! Ну, думаю, живу теперь! Дождусь, когда гитлеровцы посты здесь снимут, и – в Пущу! Только напрасно я этой макухе радовался, она же меня и подвела. Заболел я и, наверно, стонал в забытьи. Я и сам от этих стонов пробуждался. Очнулся я однажды, слышу – говорят. Поглядел сквозь щелку в соломе: стоят надо мной двое. А они увидели, солома шевелится, и давай разбрасывать ее ногами. Я нажал курок… Руки слабые – и выпустил в них всю обойму из одного пистолета. Они – бежать! Ладно, думаю, нужно приготовиться, привести себя в порядок, встретить смерть как надо, чтобы ни одна граната, ни одна пуля даром не пропали, чтобы все врагу досталось. Даю сам себе команду: встать! А пошевелиться не могу. Как будто не я лежу. Знали бы вы, ребята, какое наше тело тяжелое, когда ты его сам поднять не можешь! Не могу встать, и точка. Заплакал даже. В голове у меня мутилось. Одно я понимал: сейчас настала главная моя минута в жизни. Должен я встать! Не смеют они меня, как пса больного, пристрелить! Всю свою волю собрал. Как стал подниматься, не помню. Только все-таки поднялся! И вот это самая стена, – Петр Гаврилович благодарно похлопал по округленному углу между двумя амбразурами, – вот эта стена меня и приняла на себя, она меня и держала. Оперся я на нее плечами и спиной, в голове стало проясняться. Гитлеровцы начали стрелять вот в эти амбразуры. Пули в меня не попадают. В правой руке у меня одна граната, в левой – другая. Выждал я момент, швырнул обе гранаты – в правый и в левый амбразурчик. Слышу, закричали. Попал, значит. Опять они подошли, – я еще две гранаты. Теперь одна граната осталась и один заряд в пистолете. Этот – для себя. Жду последнего, жду: вот сейчас опять в амбразуры стрелять начнут. А они внутрь ворвались, в каземат. Один вбежал и дал очередь из автомата, ранил меня. Тогда я последнюю гранату швырнул, она взорвалась, но тут влетело что-то, грохнуло… И я уже ничего не помню. Это фугаской меня оглушило. Очнулся я в плену.

Вот дети! В крепости страшно было, но это была жизнь. В руках – пистолет, гранаты. Голова есть – думай! Руки есть – стреляй! Кругом смерть, но и ты стреляешь, твои товарищи рядом тоже стреляют, ты живешь! И здесь я был, хотя и полумертвый, но все-таки живой. До той самой минуты был живой, пока в руке гранату мог держать. А как в плену очнулся – я уже не человек. Нищенком был, последним человеком, а все-таки человеком! А здесь – пес! Да нет, хуже пса, куда! Каждый тебя может сапогом пихнуть, наземь свалить!

Петр Гаврилович тяжело передохнул и закрыл глаза. Тесно сдвинутые крупные морщины на его переносице были покрыты потом и дрожали. Ребята понимали: трудно о таком вспоминать. Петр Гаврилович достал платок и вытер лоб.

– Но мы и в плену, когда опомнились немножко, свое человеческое достоинство старались не терять, людьми быть… Но это – рассказ особый…

– Дядя Петя, – спросил Коля Тимохин, – вы, наверно, были самый, самый последний защитник крепости? Когда вас взяли, тогда и крепость сдалась?

– Нет! – гордо ответил Петр Гаврилович. – Крепость так и не сдалась! Что тогда от крепости осталось? Вот вы сейчас гуляете на развалинах, не так уж все печально, травка веселая блестит, листочки на деревьях вертятся… А тогда… Бои стали утихать, пыль осела, пепел… ни листьев на деревьях, ни травы – все разворочено, все мертво, все черно. А все-таки фашисты опасались по крепости ходить. Нет-нет да кто-нибудь из-за угла их подстрелит. Значит, жила крепость, и долго жила. Люди в подземельях скрывались без воды, без пищи. Пока патроны были, вылезали по ночам, стреляли. А кто самый последний был защитник – не знаю. Говорят, целая группа скрывалась в подвале, фашисты их затопили. А среди жителей Бреста ходят рассказы, будто уже в сорок втором году на развалинах крепости появлялись какие-то фигуры в оборванных гимнастерках. То ли видел кто, то ли почудилось… Нет, не сдалась крепость врагу! Как мы говорили: умрем, но не сдадимся, так и не сдались! И я не собирался сдаваться, да вот…

23. ЗНАМЯ

Бух, бух, бух! – забухали по коридору солдатские сапоги. Молодой солдат старается протиснуться сквозь толпу ребят и делает Петру Гавриловичу какие-то знаки.

– Что, что? – спрашивает Петр Гаврилович.

– Сейчас знамя будут выносить, пойдемте!

Петр Гаврилович оживился, заторопился.

– Пойдемте, дети. Это наше дивизионное знамя! Его откопали, но я еще его не видел. Торжественная встреча будет!

«Как хорошо! – подумал Костя, выйдя из полумрака на солнце. – Как хорошо, что кругом зелень, а не пепел, не пыль, и что все кругом живы и здоровы!» Как непохоже было то, что Костя сегодня увидел и узнал, на все те «ужасы», которые он так любил в кино и в книжках! Это было что-то совсем другое, отчего на душе становилось непонятно – тяжело, но светло. И такая любовь поднималась к этим погибшим людям и к Петру Гавриловичу, и так хотелось хоть чуточку быть похожим на них, сделать что-то большое, важное для людей!

– Да, знамя, – говорил Петр Гаврилович, – знамя… Ведь это не просто лоскут на палке, знамя – это честь полка, его святыня! Если потеряно знамя, значит, перестала существовать часть, которая его потеряла. Вот галстуки у вас: потерял галстук, значит, ты честь пионерскую потерял! Ведь ваши галстуки – частица знамени!

Нет, галстук терять никак нельзя. Костя вспомнил свою потерю. Это гораздо серьезнее, чем он думал. Он боялся «Шишкиного дома», проработки на линейке, – это все было не то! Как хорошо, что галстук нашелся! Костя с благодарностью посмотрел на Лиду. Хотя она порядком растрепалась за дорогу – волосы целыми прядями отлетали от ее висков при ходьбе, – вид у Лиды был очень торжественный. Все ребята были серьезны. Они шли на встречу со знаменем. С тем самым знаменем, которое пролежало в земле полтора десятка лет и снова может развеваться на ветру. Вот они вошли в тот уже знакомый им дворик, где были конюшни, из которых ушли сперва лошади, потом маленькие дети с матерями, тот самый дворик с песчаной норой – убежищем Петра Гавриловича, помещением штаба, в котором проходило последнее партийное собрание… Ребята проходили мимо дверей казематов – под эти двери фашисты бросали гранаты со слезоточивыми газами. Ребята опять живо представили себе ту страшную борьбу, которую вел здесь небольшой отряд Петра Гавриловича.

– Вот в этом каземате было спрятано знамя, – сказал Петр Гаврилович. – Хорошо его солдаты спрятали, по-хозяйски! Сняли с древка, свернули, положили в шелковый чехол, потом в брезентовое ведро, а сверху, вверх дном, цинковым ведром накрыли. Вырыли яму в полу каземата, ведро туда закопали, а землю в гимнастерках подальше вынесли, чтобы враги не заметили, что здесь копали. И вот сколько лет знамя пролежало и, говорят, мало очень пострадало. Сейчас увидим! – Петр Гаврилович заметно волновался.

Подошли двое подтянутых военных и, приветливо улыбаясь, заговорили с Петром Гавриловичем. Один из них взял его под руку. Петр Гаврилович обернулся к ребятам, закивал им: еще увидимся! – и пошел вместе с военным.

А ребята зашли за угол, и Тамара Васильевна расставила их у подножия зеленого вала шеренгой, как на линейке. Костя стоял в шеренге, не зная, куда смотреть, откуда понесут знамя. Пока что он смотрел поверх вала на голубое небо и спокойные белые облака. И тогда было такое же небо, но его никто не видел сквозь пыль и дым. Никто даже головы не поднимал. Опустив глаза, Костя увидел каких-то важных военных, стоявших слева небольшой группой. На их парадных, темного сине-зеленого цвета мундирах блестели золотые нашивки. Справа надвигался ровный, приглушенный топот многих ног. Ровным строем во дворик вошли молодые военные. Запахло кожей сапог. Солдаты четко сделали поворот и встали в шеренгу напротив пионеров. В молодом солдате, третьем справа, Костя узнал «пушистого» и улыбнулся ему. Но тот будто и не заметил. Он стоял строго выпрямившись, и вид у него сейчас был вовсе не домашний.

Наконец вдали заколыхалось на ветру, загорелось на солнце красным огнем знамя! Несли его два знаменосца в парадных мундирах. Лица их были сосредоточены и напряжены. Один ухватил обеими руками древко снизу, другой – повыше. Плечи были повернуты к знамени, но знаменосцы старательно глядели вперед и шагали прямо, отчетливо, в ногу. Вот оно, знамя!

Изрезанное слежавшимися складками, с осыпавшейся кое-где позолотой, с потемневшей бахромой, оно горело на солнце живым красным цветом, оно рвалось, развевалось на ветру. Ветер разгладит его морщины, солнце высветлит бахрому. Знамя не досталось врагу, и вот оно снова живет и осеняет молодые стриженые головы солдат.

Сверкая парадными мундирами, шагали знаменосцы, а навстречу им в обыкновенном темном пиджаке, со свисающей на лоб черной прядью как-то растерянно подвигался герой. Он увидел знамя вблизи, лицо его дрогнуло… Должно быть, снова услышал он грохот боя, почувствовал на губах горечь дыма и сейчас прощался со многими, многими своими товарищами, которые сражались вместе с ним под этим знаменем.