Текст книги "Большой день в жизни Кости"

Автор книги: Анна Кардашова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Прощание было тяжелое: плакали женщины, плакали солдаты. Здесь, в крепости, все вместе жили рядом со смертью, терпели голод и жажду, и это всех сроднило.

– Мы еще встретимся! – говорили женщины.

– Мы еще встретимся! – говорили солдаты.

Всем так хотелось верить во встречу после победы!

– Адресок свой я решил одной женщине дать, – рассказывал военный. – Думал, может, она уцелеет, а я нет, так чтоб родные мои знали, где я погиб, за что погиб, хоть какую весточку от меня получили бы! Адрес написал, и все тут всполошились: дай карандаш, нет ли у кого клочка бумажки?.. Надежды, конечно, было мало, что наши родные что-нибудь получат, а вдруг? А может быть? Писали мы с такой радостью, как будто знали: наверняка письма дойдут. Хорошо я тогда придумал! – закончил военный, горделиво оглядывая ребят.

Настала пора женщинам отправляться. Гитлеровцы прокричали очередной ультиматум, заиграли «Катюшу». Эту пластинку они всегда ставили, когда давали час на размышления. Вот за этот час и надо было женщин с детьми отправить. Собрали они свои тряпочки, что у кого было, приготовили ребят, стали искать, из чего бы сделать белый флаг. Ничего белого не было, все Раиса забрала для раненых. Наконец нашли полнаволочки, привязали к палке.

– А ты, Рая, – спрашивают женщины военврача, – пойдешь с нами?

– Куда мне уходить, – отмахнулась она, – мне и тут дел хватает!

А из каземата, где раненые лежали, уже слышались стоны: «Рая, Рая…»

– Ну вот, – заторопилась Рая, – и проститься с вами некогда.

Наскоро обнимала она женщин, хватала на руки и целовала ребятишек.

– Родные мои, родные, – бормотала она. Потом быстро утерла глаза и убежала к своим раненым.

День приближался к концу. Пыль и дым, висевшие над крепостью, порозовели от вечернего солнца. Долго защитники форта провожали глазами женщин с ребятами. Двигались они медленно, как похоронная процессия. Ребятишки еле тянулись за матерями. И, наконец, пропали в розоватом дыму. Теперь в Восточном форту осталась только одна женщина – военврач Раиса, и принялась она за свои нелегкие военные дела. Надо было выхаживать раненых, не хватало лекарств, не было бинтов… Когда бойцы Петра Гавриловича отбивали атаки, она сражалась вместе со всеми с оружием в руках.

– Для меня Раиса, – сказал «колхозник», – самый дорогой человек. И жена моя, и ребятишки – все мы ее добрым словом поминаем. Подстрелили меня во время одной атаки, я упал. А фашисты прямо по мне сапогами топают, в атаку на наших идут. Уж как она меня из-под фашистских сапог выхватила, не знаю. – «Колхозник» развел руками. – Тащит меня, а я то в сознание прихожу, то опять ничего не помню. «Рая, – говорю, – оставь, ведь меня убили, и тебя убьют». А она молчит, тащит и тащит. Притащила, перевязала, выходила, и снова я стал воевать. Никогда ее не забуду!

– А сама она что сейчас, где? – спросила Лида.

– Вот недавно в крепость приезжала, встретились мы с ней, – «колхозник» поморгал глазами и улыбнулся хорошей, мягкой улыбкой.

12. ДОЛОЙ СВАСТИКУ!

– Все, что плакало, что пить-есть просило, на что глядеть сердце разрывалось, – все ушло от нас, – говорил Петр Гаврилович. – Остались мы, военные люди, в военной обстановке. Обстановка была трудная, труднее, чем на других фронтах. В первые дни мы слушали сводки, последние известия, но связь с высшим командованием так и не удалось установить. А потом и сводки не могли уже слушать: гитлеровцы заглушали, перебивали, кричали всякую ересь. Наконец, кончилось питание у нашей рации, и мы совсем потеряли связь с Большой землей. Ни приказаний, ни боеприпасов, ни продовольствия. Иной раз сам думаешь: «Родина, слышишь ли ты нас? Знаешь ли, как мы здесь за тебя сражаемся?» Конечно, не только у меня такие мысли были. Я-то и виду не показывал, большинство моих солдат – тоже, а попадались у меня и нытики: плохо, есть нечего, вода тухлая, ничего не подвозят, забыли, бросили. Как же мы? Что же мы?

Тебе плохо, говорю, а мне хорошо? А ему? А ему? – Петр Гаврилович показал на военного, потом на «колхозника». – Нам всем хорошо? Боеприпасов тебе не хватает – вот тебе задание: вылезай ночью, собирай с убитых патроны! Пить хочешь – опять-таки сходи на охоту, добудь воды! Ничего, выполняет, работает вместе со всеми и жаловаться позабыл! Паникеры – это самое страшное на войне: они своим нытьем подрывают дух бойцов. Я им спуску не давал. У нас в форту порядок был, строгость. Я был строгий командир, вот они помнят! – Петр Гаврилович кивнул на своих спутников.

– Петр Гаврилович! – закричал вдруг военный. – Слушайте, что я вам скажу. Помните, как мне от вас за шофера влетело?

Петр Гаврилович, нагнув голову набок, посмотрел на военного.

– Нет, что-то не помню.

– А как же? Сильная мне от вас нахлобучка была! – военный восторженно рассмеялся, как будто сообщал что-то радостное. – Такая вещь: ехали вы раз ночью из города в крепость, а мой боец, шофер, и вывалил вас в кювет. Думает шофер: «Теперь мне крышка!..»

– Помню, все теперь помню, – серьезно сказал Петр Гаврилович, – его я спать послал, а тебе нахлобучку дал: зачем человека за руль сажаешь, когда он у тебя не выспался? – Голос у Петра Гавриловича зазвучал громко, по-командирски. – Если шофер за рулем спит, он не шофер, он опасный человек и для себя, и для того, кого везет, и для тех, кто ему на дороге попадается!

Каждый день казался защитникам крепости годом.

Фашисты лезли на валы, солдаты Петра Гавриловича отбрасывали их назад. Сколько атак приходилось отбивать за день! Только управишься с пехотинцами – из кустарника выходят танки. Петр Гаврилович не спешил, подпускал их как можно ближе к валу и тогда командовал: «Огонь!»

А по ночам тоже некогда было отдыхать.

– Освещение у нас было даровое, – говорил Петр Гаврилович, – всю ночь ракеты над нами висели, зеленые, бледные… А дела было много – и патроны с убитых собирать, и оружие, и на раскопки ходить в разбитые склады за продовольствием, и на охоту за водой, и товарищей хоронить. А враги уже поняли, что такое Восточный форт, поняли, что это орешек не простой, и разгрызть его решили во что бы то ни стало.

Бомбили нас, из штурмовых орудий обстреливали, скатывали на нас подожженные бочки с бензином, а мы, в дыму, в огне, все равно отбивались. И подумайте, ребята, как обидно: и не сдались, и не собираемся сдаваться, а фашисты уже водрузили свой флаг! Вьется над нами фашистская свастика! Стали стрелять – стоит фашистский флаг, не валится, а патронов мало. Зашумели тут мои комсомольцы: «Нечего зря патроны переводить, мы пойдем, мы снимем!» Что ж, я разрешил. Он ведь тоже ходил на эту операцию, – Петр Гаврилович указал на «колхозника», – не смотрите, что тихий…

– Так ведь я на ворота не лазил, – смущаясь, перебил его тот, – я что? Я непроворный, другого ребята выбрали, побойчей. Я ему кабеля телефонного моток приготовил. Сделал на кабеле петлю широкую, такую, чтобы ее затянуть можно было, знаете, какими коней ловят? Свернул кабель в кольцо, повесил ему на руку.

Пока он полз, фашисты не стреляли, аккуратно парень полз, незаметно, а как по валу полез к вершине ворот, увидали его гитлеровцы, подняли стрельбу. Он заторопился, швырнул петлю – мимо. Ну, думаем, не выдержит, полезет назад. Нет, укрылся за выступом ворот, мотает кабель опять в кольцо. Только высунется – стрельба. Убьют, думаем, – и товарищ пропадет, и свастика останется. И хотя приказу не было патроны расходовать, дали мы несколько выстрелов по фашистам. Они притихли на момент, тут наш товарищ выпрямился во весь рост, не спеша прицелился, кинул петлю – есть! Опять началась стрельба, а он укрылся за выступом и тянет кабель.

– Я эту картину в бинокль наблюдал, – вставил Петр Гаврилович. – Человека не видно, а флаг клонится. Все ниже, ниже – свалился! Вот веселье-то у нас в форту было! – Петр Гаврилович радостно засмеялся.

– Это еще не все, – продолжал «колхозник», – ночью мы к воротам опять поползли, свой флаг укрепили. Здорово по нему фашисты палили, но желающих на ворота слазить не нашлось. И наш красный флаг, изорванный, закопченный, гордо развевался над крепостью.

13. ГОЛОС КАТЮШИ

– И начались у нас самые тяжкие дни. Кругом дым, огонь, чернота… Враги подступили к самому форту, вот тут у нас сидели… – Петр Гаврилович показал на горло. – Минуты покоя не давали. Только тогда, бывало, и опомнимся, когда они нам свои ультиматумы по радио кричат. А листовок с самолетов набросали! Куда ни плюнешь, все в косой нос Гитлера попадешь! Ну, там «убивайте командиров, коммунистов» – это уж совсем мимо нас проходило, ведь мы каждую минуту друг за друга жизнью рисковали. Как говорится, сам погибай, а товарища выручай. Еще бросали фашисты пропуска на предъявителя. По этим пропускам можно было идти во вражеский стан «на хороший прием и уважение». Пришлось мне быть в плену, вдоволь нанюхался я этого «уважения». – Петр Гаврилович усмехнулся, углы его губ опустились. – Ну, об этом после. Один такой самолет с листовками мы прямо из винтовок сбили! Вот радость-то была! А фашисты поставили микрофон прямо над нашими головами, вот здесь, на валу, и кричат нам, что немецкие войска подходят к Москве, что взят Ленинград… Что я скажу своим бойцам? Чем опровергну? В первые дни мы все верили, что помощь скоро придет, мечтали вырваться к своим, на линию фронта, а теперь уже поняли, что мы как на острове – кругом враги. Я ничего не знал, но верил, твердо верил, что брехня это, что стоит Ленинград, что не взять фашистам Москву. И только этой своей верой убеждал бойцов: не слушайте фашистское радио, не поддавайтесь панике! И мои ребята слушали меня, верили мне. Но вот однажды щелкнул микрофон, и немецкий голос раздельно так, четко, на русском языке объявил, что германские войска заняли Москву, что Красная Армия капитулировала и дальнейшее сопротивление бессмысленно.

Смотрю на своих бойцов – слушают, молчат. Помрачнели, отворачиваются. Я даже похолодел весь. То, на чем мы держались – мужество, вера в победу, – уходит от нас. Что теперь делать?

И тут случилось чудо – снова щелкнул микрофон, и женский голос, ясный, чистый, торопливо говорит: «Товарищи дорогие! Бойцы! Командиры! Не верьте фашистам, не сдалась Москва! Держитесь и вы!» Мы стоим завороженные. Мурашки пошли по телу, слезы текут по щекам. «Голубушка, – думаю, – как же ты нам помогла! А не сдобровать тебе!» И правда, на полуслове щелкнул микрофон, немцы заиграли «Катюшу».

Эту отважную русскую женщину, которая жизнь отдала, чтобы поднять наш дух, дорогую подругу нашу мы между собой прозвали Катюшей. В самые трудные минуты мы вспоминали ее, слышали голос нашей родной Катюши, и он придавал нам мужество и силы.

– А как же? А кто же она была? – спросила Лида, вытирая слезы прямо рукой.

– Наша советская женщина, пленная наверное, прорвалась каким-то чудом к фашистскому радио, чтобы нас ободрить. Ну, после этого события мы совсем перестали фашистов слушать. Включат микрофон: «Внимание, внимание, гав, гав, гав!» – а мы свое дело делаем. Гитлеровцы решили, что мы уже сагитированы, и прислали за нами роту солдат. Я скомандовал: «Огонь!» Они и полегли тут, у ворот форта. После этого началось! И до сих пор было жарко, а тут враги так стали нас громить, как только самые прочные железобетонные укрепления громят. Одна бомба упала, не разорвалась, и мы все увидели – она ростом больше человека. Жар стоял такой, что живые, растущие деревья горели. А мы уже совсем на людей не стали похожи. Обуглились все, заросли до глаз, а глаза красные, воспаленные! Держала нас одна лишь ненависть, тяжкая ненависть к врагу. И она горела в нас и гасла только со смертью. Стреляли все, кто хоть как-нибудь мог оружие держать в руках. Перебита правая рука – стреляет левой, со смертельными ранами продолжали воевать. «Умру, так хоть врагов побольше уложу!» – вот какой у нас был тогда лозунг!

14. «ЭТО ЕСТЬ НАШ ПОСЛЕДНИЙ…»

– И чуяли мы недоброе – фашисты задумали нас кончать. Но все равно мы готовы были драться за каждый подвал и каземат, за каждый угол!

Фашисты нас больше не агитировали, только предъявляли ультиматумы. И вот прокричали они по радио: «Если не сдадитесь – сравняем с землей, час даем на размышление». За этот час, ребята, решили мы провести партсобрание, может быть, последнее. Пойдемте-ка, покажу вам, где оно проходило.

Ребята с Петром Гавриловичем прошли вдоль узкого дворика, и там, где дворик поворачивал направо, увидели сквозь широкую низкую арку помещение в толще зала. В нем, как и в других казематах, стояли ящики, обитые железными полосами, только здесь было попросторнее.

Ребята посторонились, пропуская в каземат Петра Гавриловича и его спутников. Петр Гаврилович встал за один из ящиков, как за стол, военный и «колхозник» стояли по бокам.

– Вот здесь я и вел собрание, а ты, – Петр Гаврилович указал на «колхозника», – тут, у стенки сидел, кажется.

– Нет, – оживился «колхозник», – здесь на ящике военврач сидела, а я – вон в том углу!

– Мы собрание ведем, – продолжал Петр Гаврилович, – а микрофон: «Цык, цык, цык… Осталось вам жить сорок минут… Цык, цык, цык, цык… Тридцать минут…» Мы все знали, что, может быть, и правда, мало осталось жить, неизвестно, какую пилюлю нам враг приготовил. А у нас – ни страха, ни паники, настроение торжественное, радостное. Да, радостное, не удивляйтесь! Вы знаете, ребята, когда человек бывает счастлив? Когда он твердо знает, что делает именно то, что сейчас важнее всего для народа. В этот страшный час мы были готовы отдать жизнь за Родину. И все как один решили умирать коммунистами. Заявления писали на клочках бумаги, на обрывках газет, даже на обратной стороне гитлеровских листовок – неважно, слова писались правильные.

– Я и сейчас помню, что тогда писал, – сказал «колхозник». – Вот: «Буду драться с врагом до последнего патрона и до последнего вздоха, а если придется погибнуть, то считайте, что погиб за свободу и независимость матери Родины, за счастье наших детей».

Наступило молчание. Костя подумал: «Значит, за нас, за наше счастье. Они умирали, а мы счастливы. Мы тоже непременно должны что-то сделать для людей, непременно! И мы сделаем».

Петр Гаврилович нарушил молчание:

– И каждый боец вставал и рассказывал о своей жизни. А жизни-то еще коротенькие, ребята молодые – родился, учился в школе, вступил в комсомол, а больше-то у многих ничего и не было! Они рассказывают, а микрофон им, может быть, последние минуты их молодых жизней отсчитывает. «Цык, цык… Осталось вам двадцать минут, пятнадцать, десять…» Кончилось собрание, встали мы все и, как полагается, запели «Интернационал»: «Это есть наш последний и решительный бой…» И все знали – да, может быть, последний. Но умирали мы хорошо. Коммунистами умирали. Мы сделали все, что могли, и жизни наши недешево отдаем. И мы тут все вместе, советские люди.

Закрыл я собрание, все разошлись по своим местам. Сижу я вот тут, в уголке, слушаю – цык, цык, цык… Наконец микрофон замолчал, минут пять была страшная тишина и… все обрушилось – земля и небо. Дальше ничего не помню.

Уж кажется, все, – закончил Петр Гаврилович и развел руками, – а вот живой стою перед вами.

15. ГДЕ БЫЛ КОМАНДИР

Петр Гаврилович вышел из каземата и поднял голову. Медленно обвел он глазами небо с ярко-белыми крутыми облаками, зеленый вал, ребят, молча стоящих перед ним. Словно и не чаял опять увидеть все это.

«Живой! – думал Костя. – Живой остался!» И вся коренастая фигура Петра Гавриловича, и его лицо с длинными глубокими морщинами вдоль щек, прямые темные волосы, которые свесились на лоб, даже синий пиджак с чуть помятыми отворотами и блестящей на солнце Золотой Звездой – все стало Косте каким-то очень милым, дорогим. И «колхозник» тоже чудом уцелел, и военный… Новыми, по-особому теплыми глазами смотрели на них ребята.

Но вот военный начал беспокойно поглядывать по сторонам.

– Петр Гаврилович, такая вещь, – сказал он, подходя к нему, – мне там надо кое-что подготовить, уточнить, – он таинственно подмигнул Петру Гавриловичу, – ведь встреча со знаменем будет. Так я пойду, а?

– Ну-ну, – кивнул Петр Гаврилович. – Значит, скоро увидимся.

– Ребята, увидимся, я не прощаюсь! – военный закивал головой, повернулся и почти побежал к выходу из дворика. Митя поглядел ему вслед: отчаянный, видно, а французской борьбой-то как здорово занимался!

– Я ведь не один раз погибал, – Петр Гаврилович озорно улыбнулся, – тут-то и начались мои самые главные приключения. А сейчас я вам покажу, что эта двухтонная бомба наделала…

Ребята уже несколько часов были на ногах, но усталости не чувствовали – впереди были новые и самые главные приключения героя.

– Вот она, воронка, – Петр Гаврилович остановился.

– Воронка? – Костя ожидал увидеть яму и даже не сразу понял, что гигантская выбоина в высоком и широком земляном валу, скорее похожая на высохший и заросший травой пруд, и есть воронка. Трава, поблескивая, развевалась на ветру, сильно пахла полынь. Петр Гаврилович стоял у самой выбоины, пряди его прямых темных волос тоже развевались на ветру и блестели на солнце.

– Все заросло… – говорил он как бы про себя. – А тогда что было?.. Ни травы, ни листьев на деревьях.

– Ну и бомба была, вот это бомба! – перешептывались ребята.

– Этой бомбой нас оглушило, как рыбу в реке. Кто живой остался, тех фашисты в бессознании в плен позабирали, – сказал «колхозник». – Мы тогда думали: где-то наш командир? Говорили, что застрелился…

Петр Гаврилович помотал головой – и не застрелился он, и бомбой не убило, и в плен тогда не попал.

– Дядя Петя, где же вы были? – спросила Ира Круглова.

– Сейчас вам покажу, где я был! – Петр Гаврилович повернул назад. Он остановился у входа в одно из помещений в земляном валу. – Заходите, – пригласил он, – все поместитесь, ящиков нет, просторно.

Ребята битком набились в каземат. Справа и слева низенькие арки ведут в соседние помещения. Петр Гаврилович подошел к задней стене. В ней пробито отверстие. Оттуда на земляной пол струйками стекает песок. Его насыпалась целая горка.

– Ну, кто-нибудь, ну, хоть ты, – сказал Петр Гаврилович, указывая на Костю, – можешь туда залезть? Попробуй!

Костя весь порозовел.

– Тут песок, – прошептал он.

– А ты не бойся, разгребай песок и полезай! – настаивал Петр Гаврилович. Костя робко ступил на подножие песчаной горки, набрал полные сандалии песку, оперся рукой о край пробоины и заглянул в темное пространство справа от вершины песчаной горки. Оттуда пахнуло сыростью. Как туда залезть?

– Отставить! – скомандовал Петр Гаврилович и засмеялся коротким, добродушным смешком. – Ну как? Хорошо там?

– Хорошо, – смущенно сказал Костя, – только темно очень!

– Вот и нам тут было хорошо – пуля не доставала. В этой норе, – Петр Гаврилович обернулся к ребятам, – нам с одним бойцом пришлось просидеть двое или трое суток.

– Как же вы туда залезли? – удивились ребята.

– Как говорится, пищишь, а лезешь! – пошутил Петр Гаврилович.

– Ой, там, наверное, страшно было сидеть! – сказала одна из девочек.

– Уж молчала бы! – прикрикнул на нее Митя. – Такой пигалице, конечно, страшно, а Петру Гавриловичу…

– И мне было страшно, – серьезно посмотрев на Митю, сказал вдруг Петр Гаврилович. – Страшнее, может быть, чем в бою. Когда враг на тебя лезет, а у тебя хоть какое оружие в руках, тут не до страха, тут действовать надо, драться. Страшно другое – страшно, когда ты ничего сделать не можешь, страшно, когда ты растерялся, точку опоры потерял. Вот очнулся я после взрыва… Где я? Что со мной? Землей меня засыпало, обломками кирпича, а пол подо мной качается, как лодка на плаву. Выкарабкался я, вышел из каземата – пыль, дым, огонь, ничего не понимаю, брожу, как слепой. И чудится мне в дыму какая-то фигура. Свой? Чужой? Не знаю. Остановился. Что делать? Тут он вынырнул из дыма – связной мой. Обрадовались оба! «Где наши все?» – спрашиваю. «Не знаю, – говорит, – завалило нас всех, отрезало…» И верно, все кругом обвалилось, тот уголок в каземате, где я сидел, чудом цел остался. Отрезан я от своих людей, разрушено все мое хозяйство, и тут во мне словно тоже все закачалось. Командир, и всех потерял. Что же я один-то буду делать? Страшно мне стало. Но раздумывать не пришлось. Слышу – тар, тар, тар… Автоматы стреляют. Мы с бойцом бросили гранаты, стали перебегать из каземата в каземат. Видите, они все между собой арками соединяются. Дым горячий по ним стелется, мы бежим, отстреливаемся, автоматчики нас уже настигают, патроны кончаются, гранаты последние… И прибегаем мы как раз в этот каземат. А тут я сам приказал несколько дней тому назад туннель рыть. Мы думали на ту сторону вала проход сделать и выйти из форта. Это нам не удалось – грунт песчаный, сыплется. Проход не прорыли, а нора осталась. Она тогда не так была засыпана. Дал я моему бойцу команду прорываться сквозь песок налево, а сам направо прорываюсь. Копаем песок, продвигаемся вдоль стены, скорей, скорей, песок отбрасываем, путь за собой засыпаем… А гитлеровцы все ближе, ближе, а мы все копаем, копаем, ни один крот, наверное, так быстро не работал. Глубже, глубже уходим, я – направо, он – налево. Слышим, в соседнем каземате шарят. Успеем или нет? Прямо как бешеные копаем! Вдруг слышу – голоса здесь, в этом каземате. Я замер. Гитлеровцы постояли, поговорили что-то, потом дали пулеметную очередь прямо в нашу нору. Очередь-то они дали по прямой, а мы успели уйти в стороны. Меня не задело. Как он – не знаю.

Слышу – голоса удаляются, вроде пронесло.

16. В ПЕСЧАНОЙ НОРЕ

– И вот, ребята, началось у меня сидение в этой норе, во тьме кромешной. В кармане полтора сухаря, воды нет. Навалились на меня все мои болячки. Когда дрался, раны не чувствовал. А теперь болит, мозжит, то нога заноет, то шея, а голод так все внутри и сжимает. И жажда мучает, терпения нет. Стенку сырую полижешь, а много ли там влаги? Вот девочка сказала – страшно. Да, девочка, страшно мне было, потому что сидел я один в потемках, сделать ничего не мог и все мои думы были при мне. Первая моя дума была: «Как же так? Командир, а войско свое растерял? Где они все? Кто погиб, кто в плену, а кто, может быть, так же, как я, укрылся где-нибудь». И так ясно я своих бойцов увидел, как будто встали они передо мной в темноте и смотрят на меня с укором. А еще тревожило меня: где сын мой, где жена? Приведется ли увидеть когда-нибудь моих дорогих? И думал я о Родине. О том, что в огне она и в крови. Но раз я жив, значит, могу и буду драться, выгонять захватчиков с нашей земли.

Сколько я сидел – не знаю. Время остановилось. Много дремал, день от ночи плохо отличал. Если говорят рядом – может, день, а бывает, что и ночью гитлеровцы ходят. Дремлешь, бывало, вдруг – шорох. Вздрогнешь, а это песок сыплется, камешек упал, жук какой-нибудь зашевелился… Пугливый стал, не лучше вашей девочки. – Петр Гаврилович ласково похлопал девочку по плечу. – Совсем распустился. Стал думать, что же все-таки хорошего у меня впереди? И с этой думой задремал. Вдруг слышу, будто над самым ухом ясный, чистый голос говорит: «Не сдавайтесь, пробирайтесь в Беловежскую Пущу…» И я узнал голос Катюши. Очнулся – это мне во сне приснилось. Верно, ведь на последнем партсобрании мы так и решили: кто останется жив, пробраться к партизанам, в Пущу. Вот и хорошее впереди засветило! Сразу легче мне стало. И болячки мои потише стали болеть.

Проверил боеприпасы – пять штук гранат. Хорошо! В пистолете одна обойма еще цела. Решил: дождусь тишины, буду с товарищем вылезать. И тут я перестал дремать, стал слушать. Где-то недалеко говорят, в соседнем каземате, наверное. Затихать стал разговор… Уходят. Ну, думаю, хорошо, подожду немного и попробую товарища окликнуть. И вдруг – пулемет. Тар-тар-тар! Наш пулемет, по звуку узнал.

– Вот здорово! – крикнул Коля Тимохин.

Петр Гаврилович посмотрел на него, склонил голову набок.

– Здорово? А если фашист забрал наш пулемет и из него стреляет, тогда как?

– Тогда нет, не здорово, – пробормотал Коля.

– Ну, думаю, – продолжал Петр Гаврилович, – в этой музыке мне разобраться надо. Слушаю, слушаю… Замолчал. Опять стреляет. Редко стреляет. Экономит, видно, патроны. Может, наш все-таки? Немцу чего экономить? Боеприпасов хватает! И хотя не знаю точно, свой или не свой, мне все веселее становится. Дай, думаю, окликну товарища, жив ли он? Зову тихо-тихо – откликается! Жив! Вот радость-то! Вылезли мы с ним по очереди из этой норы. Я – вот отсюда, он – слева. На дворе ночь. Прохладно, дышать можно. Выстрелов не слышно. И вдруг разговор какой-то тихий, совсем близко. Замерли, прислушались… По-русски, по-русски говорят!

Петр Гаврилович обеими руками потряс перед ребятами, желая показать им, что это тогда для них значило, но ребята и без того поняли. Они смотрели на Петра Гавриловича с таким восторгом, как будто сами вместе с ним прятались в норе от врагов и встретились со своими.

Петр Гаврилович пригнулся к ребятам.

– Мы тогда «ура» кричали шепотом и плакали от радости тоже шепотом.

17. БУДЕМ ПРОРЫВАТЬСЯ

– Теперь нас уже стало тринадцать человек. И цель мы имели ясную и определенную – прорываться в Беловежскую Пущу к партизанам. Но для успеха дела надо было выбрать момент. Ведь враги кругом! И пошла у нас ночная жизнь. Днем в крепости они хозяева, ночью – мы. Вылезаем, постреливаем. Посты у них на ночь оставались реденькие, мы нет-нет да и снимем пост. Но выжидать больше было невозможно: голод нас донимал. Ползали по полу в бывшей конюшне, ночью на ощупь овес разыскивали. Каждая овсинка была дорога. Я решил организовать прорыв, да враги нас опередили – подтянули сюда силы и дали нам бой. Из тринадцати человек уцелело только трое: я и еще два бойца. Вечер уж наступал, гитлеровцы побоялись обыскивать казематы. А мы знали – утром нас возьмут. Опять мы сидели в этой же норе, но уже отсидеться не надеялись. А фашисты вон там, у выхода из форта, огни зажгли, разговаривают, котелками тарахтят… А теперь давайте, дети, выйдем на воздух. Как дышать-то хорошо!

Костя переступил с ноги на ногу и вдруг почувствовал под тонкой подошвой что-то твердое. Он нагнулся – наполовину втоптанная в земляной пол тускло поблескивала какая-то коричневатая трубочка. Костя выковырял ее из земли: патрончик! У него было устойчивое тяжелое донышко, все из кружков, с черной серединкой, похожее на маленькую мишень для стрельбы. Другой конец патрона немного сужался. Патрон местами был покрыт тем самым зеленовато-голубым налетом, который Костя видел на экспонатах в музее. Настоящий! От войны остался! Костя зажал свой патрон в кулаке так крепко, что ладонь сразу вспотела, и бросился догонять ребят. Показать Митьке? Нет, потом.

Подбегая, Костя оглядел всю группу. Вот девушка в сером платье. Она уже больше не экскурсовод. Командир экскурсии теперь Петр Гаврилович, а девушка идет рядом с Тамарой Васильевной, они тихонько переговариваются. Костя слышал, как Тамара Васильевна называла ее Ириной. А народу-то прибавилось! Среди белых и клетчатых рубашек затесались защитные гимнастерки – несколько молодых солдат шли вместе с ребятами за Петром Гавриловичем. Костя приметил одного: несмотря на пилотку и новенькую, еще не выгоревшую гимнастерку, которая топорщилась на спине под ремнем, вид у него был какой-то совсем домашний. Большие голубые глаза смотрят задумчиво, розовое лицо покрыто светлым пухом. Костя прозвал его про себя «пушистым».

Петр Гаврилович тоже заметил молодых солдат.

– А, молодежь, интересуетесь! – он добродушно улыбнулся. – У нас вот такие же, необстрелянные воевали. Мягонькие еще, прямо из материнского гнезда в пекло попали. И что же? Много среди них настоящих героев оказалось.

Он поглядел на «пушистого»:

– Ну, как занятия идут?

– Ничего, стараемся! – покраснев, отвечал «пушистый».

– Суворова изучать надо! «Науку побеждать» каждый солдат наизусть должен знать! Суворов говорил: «Солдат дорог!» И он любил солдата, и солдат любил его, верил ему и был готов по его зову идти на смерть!

Пока Петр Гаврилович разговаривал с молодежью, Тамара Васильевна успела опомниться и снова почувствовать себя старшей вожатой. Она с тревогой оглядывала своих ребят. Усталые – с шести часов на ногах, голодные – когда-то завтракали? Растрепанные, похудели словно… И Тамара Васильевна решительно направилась к Петру Гавриловичу.

– Нам очень, очень интересно, – заговорила она взволнованно. – Вы видите, они оторваться от вас не могут, да и я… Но только ведь они не привыкли, они – дети, им отдохнуть надо и поесть!

– А… Отдохнуть? – Петр Гаврилович разочарованно посмотрел на ребят. – Устали, значит?

– Нет, нет, не устали! – закричали они.

– Погодите, погодите, разберемся. – Петр Гаврилович внимательно оглядел всю группу.

– Вот ты, например, – он показал на Васю Петухова, – ты устал?

– Я-то нет, – пробурчал Вася, отвернув голову к плечу. – Вот только ноги уморились.

– Да, надо детям отдохнуть! – решил Петр Гаврилович. – Жалко мне с вами расставаться, но что поделаешь! Придется дальше одному идти по своим памятным местам.

– Зачем расставаться? Зачем же расставаться? – Тамара Васильевна даже взвизгнула от волнения. – Пообедайте с нами, ведь это каких-нибудь пятнадцать-двадцать минут! – Она смотрела на Петра Гавриловича умоляющими глазами.

– С нами! С нами! – восторженно кричали ребята. Сопротивление было бесполезно.

– Ну ладно, давайте выбирать место, – сказал Петр Гаврилович, – только уговор: чтобы ни бумажки, ни скорлупки после вас не осталось. Я за вас отвечаю!

Тамара Васильевна повернулась к «колхознику».

– И вы тоже с нами, пожалуйста! – она тепло, приветливо улыбнулась.

«Колхозник» отвернул рукав и посмотрел на большие часы, которые громко тикали на его руке.

– Спасибо вам, но не могу! Пора мне!

– Жалко! – прошептал Костя.

«Колхозник» развел руками:

– Мне самому жалко. Вот утро я выкроил, а после обеда надо на работу выходить. Ну, счастливо, не забывайте нас!

– Не забудем! Счастливо! До свидания! – кричали ребята вслед. Костя с грустью смотрел на сутуловатую спину «колхозника» в полосатом, выгоревшем на плечах пиджачке, с приставшими к нему кое-где сухими травинками. Хороший он, добрый и лошадей любит.

18. ПРИВАЛ

Место для привала выбрали на полянке в тени высокого вала.

До чего же было весело устраиваться на зеленой свежей траве, расстилать куртки, доставать завтраки! Всем ребятам вдруг ужасно захотелось есть, и все сразу устали. Но сейчас можно и устать и проголодаться, потому что Петр Гаврилович здесь и никуда не уйдет. Вот он сидит на камушке и, собрав кожу на лбу глубокими складками, что-то с усилием пишет в блокноте.

– Левой пишет, – заметил Костя, – правая, наверно, ранена была.