Текст книги "Большой день в жизни Кости"

Автор книги: Анна Кардашова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

«Значит, это ничего, значит, и такие могут быть героями и храбрецами». Костя замечтался, придумывая подвиги, которые мог бы совершить.

– …Чапаев! – вдруг услышал он. – Как Чапаев? Ведь Чапаев в гражданскую войну воевал.

Костя подошел к ребятам. На них со стены смотрели черные, отчаянно смелые глаза командира.

– Его звали, как Чапаева, Василий Иванович, – рассказывала девушка, – и погиб он, как Чапаев, от вражеской пули, переплывая реку.

Костя стал теребить Колю Тимохина за рукав:

– Коль, а что он, а что про него рассказывали?

– Знаешь, он какой? – зашептал Коля. – Ведь его в крепости не было, когда началась война. А он думает: как же это? Мои солдаты сражаются, а меня с ними нет? И вот он один с пистолетом прорвался сквозь вражеское кольцо, бросился в реку и поплыл. Стреляли в него, конечно, но пока не попали. Успел переплыть. А когда он в казарму прибежал к своим бойцам, вот они обрадовались! «Ура» кричали на всю крепость, и враги слышали. А потом наших-то было мало, а врагов много, его ранили и взяли в плен. И тут уже, когда он хотел убежать, его в реке и застрелили, как Чапаева.

Теперь Костя был увлечен и захвачен, ему уже больше не хотелось уходить из музея. Ну, поссорился с Митькой, а что, других ребят, что ли, нет? Вот, Коля Тимохин…

Ребята кружили по музею, слушая, что говорит экскурсовод, задерживаясь у стендов, чтобы получше рассмотреть заржавленные пистолеты, гранаты-лимонки, похожие на шишки, винтовки с расщепленными деревянными ложами.

– Смотри, – сказал Коля, – убили фашиста. Видишь, дырка в каске? Вон сколько от них продырявленных касок осталось!

Рассматривали трофейное оружие, отбитое у фашистов, черные с белым кресты на ярких ленточках. Низко пригибаясь к стендам, разглядывали найденные в раскопках личные вещи бойцов.

«Опасная» бритва с пожелтевшей ручкой…

– Брился, наверное, где-нибудь на солнышке! – со вздохом сказал Коля.

Позеленевшая, продавленная зажигалка… Костя представил себе загрубелый большой палец солдата, который чиркает по зазубренному колесику зажигалки, голубоватый слабый огонек и освещенное им лицо солдата с папиросой.

Ребята обступили скульптуру. Два солдата, раненые, с повязками, у одного – наискось завязан лоб, у другого – рука. Они до того исхудали, что глаза у обоих в глубоких ямах. Один поддерживает другого. Другой, с усилием держа на весу винтовку обеими руками, царапает на камне стены: «Умрем, но не сдадимся!»

– Вот так и сражались защитники крепости, – сказала девушка-экскурсовод, – до последнего вздоха, до последней капли крови. «Умрем, но не сдадимся!» – это был лозунг всей обороны.

– Умрем, но не сдадимся! – беспечно, нараспев повторил Васька Петухов. Костя бросился к нему:

– Как ты это говоришь? Ты что, маленький, не понимаешь?

– А как я сказал? А что тут плохого? – заморгал Вася. – Умрем – это, конечно, плохо, а не сдадимся – хорошо!

7. У ХОЛМСКИХ ВОРОТ

История трагически погибшего боевого комиссара, которая так взволновала всех ребят, началась в музее, у портрета комиссара, и кончилась на берегу реки, у Холмских ворот крепости, где комиссар был расстрелян фашистами.

«Какой он невоенный, совсем домашний!» – думал Костя, глядя на мягкие щеки, добрые губы и грустные умные глаза комиссара на портрете.

– В субботу накануне войны он собирался съездить за женой и детьми и привезти их в крепость, – слышался ровный глуховатый голос экскурсовода.

«Какой он, наверное, был хороший папа, как его дети любили», – вздохнул Костя.

– Билета комиссар не достал и вернулся в крепость, в свой служебный кабинет. Там его застала война. Одна из первых бомб обрушилась на этот кабинет. Комиссар очнулся, заваленный обломками. Он понял, что это война, собрал бойцов, поговорил с ними, подбодрил.

Костя слушал рассказ и думал про комиссара.

Наверное, о каждом бойце беспокоился, поел ли он, выспался ли. И смотрел на каждого своими добрыми грустными глазами. Фашистское радио кричало: «Солдаты, убивайте ваших командиров, сдавайтесь в плен, мы обещаем вам жизнь и хорошее обращение!» А солдаты, чтобы побаловать своего комиссара, достать ему пачку хороших папирос, жизнью своей рисковали.

«Я бы все для него достал! – решил про себя Костя. – Пускай стреляют, мне все равно, я бы пошел и достал. А фашисты, что они понимают? Разве отца родного можно убивать?»

Девушка повернулась к ребятам:

– А знаете, кто первый дал отпор фашистам? Первый настоящий отпор за всю войну дали бойцы этого комиссара! Гитлер всю Европу прошел, никто его не остановил, а здесь пришлось его генералам издать приказ об отступлении. Самый первый приказ! Вот тут-то фашисты и поняли, что такое русский штык, а главное, русский боевой дух! Сейчас, ребята, я вам покажу место атаки и гибели комиссара.

…Остановились на белой, выжженной солнцем площадке у казармы.

Слева здание казарм заканчивалось высокими сквозными воротами. Побелка на стенах местами стерлась, и обнажились кирпичи, такие же вишнево-красные, как те, на развалинах на берегу реки. Ребята собрались вокруг девушки. Ветер поднимал с плеч и развевал ее черные волосы, она отвела со лба пышную прядь и палочкой указала на казармы:

– Мимо этих казарм шли немецкие автоматчики. Они уже проникли в крепость и считали себя победителями. Стреляли по окнам и удивлялись, что им никто не отвечает. Наверное, в казармах никого нет? И вдруг дверь распахнулась и с криком «ура» на фашистов бросились наши. Кто с шашкой, кто с кирпичом, кто с ножкой от табуретки! Оружия-то на всех не хватило… Наши набросились на врагов с такой яростью, зубами, ногтями дрались, что фашисты дрогнули и повернули назад.

Да… – девушка передохнула. – Это была большая победа, и все-таки, ребята, гитлеровцы опомнились и опять полезли. Им что – людей много, оружия много! А нашим приходилось беречь каждую гранату, каждый патрон. С убитых оружие снимали, из горящих складов выхватывали ящики с патронами! Трудно было отбиваться. Бои шли уже за каждую комнату в казармах.

Враги придумали адскую штуку: стали спускать в помещение по трубам взрывчатку. Видите трубы на крыше казарм?

Ребята подняли головы. Ряды широких труб по обе стороны гребня крыши светлели на фоне голубого неба. Над ними мирно расплывались в воздухе реденькие черноватые дымки.

– И вот однажды раздался взрыв в той комнате, где был полковой комиссар. Его вместе с другими бойцами фашисты вытащили из-под развалин оглушенным, без сознания. К тому времени все бойцы и командиры одинаково исхудали, обросли, на всех одежда висела клочьями. Нельзя было разобрать, кто командир, кто рядовой. Бойцы надеялись, что их комиссар спасется. Но нашелся предатель, перебежчик-шпион. Он выдал комиссара гитлеровцам, сказал, что это большой начальник. И вот, ребята… Пойдемте!

Прошли глубокую арку ворот, в которой с громким щебетом летали ласточки, и вышли к берегу реки.

– Вот посмотрите на эти ворота и запомните их! – сказала девушка.

Над крутой аркой возвышались стройные башенки с выломанными зубцами. Ворота были из того же темного вишневого кирпича, что и казармы, но здесь по нему местами прошли неровные светлые полосы. Казалось, что оранжевые языки пламени, яростно лизавшие кирпичи ворот во время боев, отпечатались навсегда. Изрытые пулями, искалеченные снарядами, ворота были необычайно стройны и величественны.

По белой мраморной доске, прикрепленной к воротам, яркими нежными пятнами двигалось солнце, тени деревьев. Блестели золотые буквы. На земле лежали букеты цветов – целая груда.

– Вот здесь, ребята, – девушка указала своей палочкой на стену с доской, – комиссар принял смерть как настоящий советский человек, мужественный воин.

«И солдаты остались без комиссара, и дети – без отца», – подумал Костя.

Девочки по очереди подходили к стене и клали возле нее пучки цветов… Костя удивился: когда же это успели они надергать? Впереди него стояла Лида, под мышкой у нее корнями назад торчал толстый пучок полевых цветов. Костя молча потянул к себе за корень один цветок: хоть цветок положить на могилу комиссара…

Лида живо обернулась:

– Бери!

Но Косте показалось, что Митя косится на него. Он махнул рукой:

– Не надо! – и отошел, а про себя подумал: «Что это я? Одни девочки кладут цветы!»

– Вот и солдаты, – сказала девушка-экскурсовод, – идут с ученья, наберут букеты и положат здесь.

Косте стало досадно на себя: «Дурак я. Побоялся, что Митька засмеет, а вон солдаты, наверное, те самые, которые казались такими насмешниками, приносят сюда цветы и не стесняются».

К гарнизонному клубу, бывшей церкви, ребята шли молодой широколистной рощицей, насквозь пронизанной солнцем.

Да, клубу здорово досталось! Все, что возвышалось и выступало на нем, снесено снарядами. Издали он казался просто бесформенной глыбой. Клуб стоял в самом центре крепости, из него было очень удобно обстреливать крепость изнутри, поэтому он все время переходил из рук в руки. Взойдя на песчаный пригорок, Костя обернулся: ну, кто там отстает? Вон девочки, Лида, Ира… А это что за шествие? Какие-то странные пестрые ребята! Они похожи на деревянных кукол, вроде Буратино. Прямо кукольный театр!

– Иностраны! – прошипел Митька, пробегая мимо Кости.

«Иностраны» и наши ребята, поглядывая друг на друга, вошли в высокий сводчатый зал. А Костя приметил сбоку узкую полуразрушенную лесенку и свернул туда. С Митькой бы сюда залезть!

По каменным выбитым ступенькам Костя добрался до маленькой площадки. Перед самой площадкой не хватало двух ступенек. И вдруг Костя увидел над собой в полумраке присевшего на корточки «инострана». Острые коленки его торчали врозь, длинная рука с тяжелой кистью свисала вниз. Глаза «инострана» приветливо моргали. Костя понял, что рука протянута ему. Ухватившись за эту большую костлявую руку, он прыгнул на площадку.

Перед мальчиками открывался высокий зал с серыми закопченными стенами, с полуотбитыми лепными украшениями. Голос экскурсовода, отдельные выкрики ребят, шум шагов, свист ласточек, которые влетали и вылетали сквозь оконные проемы, – все это сливалось в какой-то музыкальный гул и поднималось под купол. Костя слушал эту музыку и смотрел, как туманные широкие полосы света льются из сводчатых окон.

В пятнах света Костя разглядел надписи на стенах. Их было так много – крупных, мелких, косых, прямых, – что они казались каким-то странным узором. Вот и рядом с ними на стене: «Здесь были Виктор и Петя». Хорошо бы им с «иностраном» тоже расписаться: «Здесь были Костя и…» Интересно, как его зовут?

– Эти надписи, – говорила девушка, – сделаны экскурсантами и солдатами гарнизона. Подлинные надписи героев обороны вместе с куском стены отправлены в Москву, в Музей Советской Армии. Вон там, – девушка повернулась и указала палочкой прямо на Костю, – наверху, где стоят сейчас эти два мальчика, под сводами и была настоящая надпись. Задыхаясь от дыма, чуя близкую смерть, герои оставили о себе память. Они прощались со всем, что им было дорого, с тем, за что они умирали. «Прощай, Родина!» – писали они.

Костя, взволнованный, посмотрел на «инострана». Понимает ли он, где стоит? Эх, кабы надписи не увезли, как бы мы их здесь рассмотрели!

Лицо «инострана» было серьезно. Он, конечно, не понимал самих слов, но чувствовал, наверно, что говорят о чем-то важном, большом.

Из здания клуба Костя вышел вместе с длинным «иностраном». Вдруг тот взмахнул руками, присел на корточки и схватил что-то с земли. Костя бросился к нему:

– Что, что нашел?

– О-о! – кричал «иностран», с торжеством протягивая Косте какую-то синюю картонку.

– Тьфу ты! Крышка от папиросной коробки! Вот если бы что-нибудь, что от войны осталось!

А «иностран» улыбался во весь рот и повторял какое-то слово. Костя вслушался: «Спутник!» Он говорит: «Спутник!» Костя радостно закивал. Конечно, на крышке ведь нарисован спутник! Они стояли друг перед другом, повторяя по очереди знакомое слово и радуясь все больше и больше. «Ведь вот, – думал Костя, – разговариваем!»

– О-ле! – закричали из группы иностранных ребят. «Иностран» обернулся и ответил им что-то.

– Спутник! – еще раз на прощанье крикнул он Косте и помчался к своим, высоко вскидывая длинные ноги.

8. ВСТРЕЧА С ГЕРОЕМ

Митя, задев Костю локтем, пробежал мимо него. Костя посмотрел на Митю, тот обернулся, тоже посмотрел. Не зло, не насмешливо – обыкновенно. Подойти, что ли? Да нет, не надо, пускай пока так будет, а там увидим. Костя уже не чувствовал себя ни одиноким, ни обиженным. Он был со всеми, а все идут сейчас на встречу с героем.

Костя с интересом слушал о героях в музее. Но это было так, как будто он читал о них книгу. Сейчас – другое дело: он увидит настоящего, живого героя, который сам расскажет о себе, и можно будет даже спросить о чем хочешь.

Ребята вошли в узкий дворик между двумя зелеными возвышениями.

– Здесь, – сказала девушка, – был самый прочный очаг обороны. Небольшой гарнизон удерживал около себя целую дивизию эсэсовцев.

Ребята с интересом оглядывали дворик. Тут все было близко, все рядом. Можно было своими руками ощупывать стены, выщербленные пулями, заглядывать внутрь казематов, расположенных в толще вала.

«Найти бы что-нибудь, – мечтал Костя, – какую-нибудь личную вещь, да, наверное, все уже подобрали».

Дворик заворачивал направо. Впереди послышались голоса. Девушка повернулась к ребятам:

– А еще в немецком донесении было написано, что обороной этого укрепления руководил отважный русский майор. Даже враги сознавали, что он отважный! Ну, больше я ничего вам рассказывать не буду, все услышите от него сами.

Ребята увидели троих людей. Один – в военной форме. Над воротом гимнастерки – длинная шея. Глаза живые, очень блестящие. Он стоял у стены и что-то с жаром объяснял другому, небольшого роста человеку в полосатом выгоревшем пиджачке. Лицо у этого человека загорело докрасна, как будто он долго работал в поле, на солнце. «Колхозник», – определил Костя.

Третий, коренастый, широкоплечий, сосредоточенно вымерял шагами дворик вдоль стены. И ребята, еще не успев разглядеть Звезду Героя Советского Союза на его пиджаке, сразу поняли, что это – он, а те двое – при нем.

Он держался здесь хозяином. Шагал крупно, сильно взмахивал рукой, показывая что-то своим спутникам. Вот он остановился, подумал, наклонив голову, погрозил указательным пальцем, словно сказал самому себе: «Это – так, а вот это – так». Густые нависшие брови его озабоченно хмурились, на загорелых твердых щеках пролегли длинные борозды, ветер развевал темные пряди прямых волос.

И вдруг он увидел ребят. Морщины его раздвинулись, короткая верхняя губа поднялась, показывая ровные крепкие зубы.

– А, пионеры! – закричал он, широко раскрывая руки. – Идите сюда. Подходите, все подходите! Я припоминаю теперь! Вот в этом каземате у нас и были конюшни! – Он заявил об этом с таким торжеством, как будто ребята настойчиво спрашивали у него: а где же конюшни? – и, наконец, он смог дать им правильный ответ. – Идите, идите покажу!

Ребята, толкая друг друга, столпились у входа в каземат. Свет солнца падал косяком на пыльный, будто дымящийся пол, на желтоватые, обитые железными полосами ящики.

Между ребятами и героем встала девушка-экскурсовод со своей палочкой, похожей на шпагу мушкетера.

– Ребята, позвольте вам представить. Вот это – Петр Гаврилович…

– Не надо представлять, – перебил ее герой, решительно махнув рукой, – зовите меня дядя Петя. – И по-приятельски улыбнулся ребятам.

– Сперва у нас тут лошади были, – он говорил так, как будто начал свой рассказ еще задолго до прихода ребят, – а потом их выпустить пришлось. – Петр Гаврилович обернулся к «колхознику». – Ты ведь их и выпускал?

– А как же? – ответил тот. – Я тогда при лошадях был ветеринаром.

Теперь Костя хорошенько рассмотрел «колхозника». Молодой еще, а морщин много. Глаза, как скобочки, уголками вниз, синие-синие и прячутся в густых выгоревших ресницах. «Добрый»! – решил Костя.

– Страшно было, – продолжал «колхозник» тихим, сипловатым голосом, – снаряды рвутся, мины. Нам самим страшно, а лошади – что они понимают? Ржут, взвизгивают, копытами в стены грохают. Бойцу одному ногу перебили. Ну, мы и решили их выпустить. И пошли, пошли лошадки… – Он показал рукой, куда они пошли. – Тихие пошли, довольные, думали – на водопой. Давно их не поили. Подошли к колоде, опустили морды, а колода сухая. И пошли они дальше, к воротам. Больше мы их не видали.

– Жалко лошадок! – сказала Ира Круглова, моргая глазами.

– Лошадок было жалко, – подтвердил дядя Петя, – но людей еще больше, особенно ребятишек.

Он помолчал, потом сказал каким-то другим, глухим голосом:

– Недавно тут делали раскопки и среди останков нашли детские башмачки…

Наступила такая тишина, что стало слышно, как насвистывает ветер в густой траве. Ребята будто окаменели. Дядя Петя стоял, опустив подбородок на грудь. Потом он поднял голову и ясными глазами поглядел на ребят.

– Румяные, здоровенькие, радость на вас смотреть! Видели бы ребятишек, которые у нас тут были! Оборванные, пропыленные, на щеках грязные полосы от слез. Губки от жажды порваны в кровь… Вот здесь мы их и укрывали, – Петр Гаврилович показал в сторону конюшен. – Все мы, конечно, были хороши, не только ребятишки. Одна девчушка, маленькая такая, – Петр Гаврилович наклонился и показал рукой, какая была маленькая девчушка, – долго на меня смотрела и говорит: «Дядя, ты очень страшный. Ты, наверное, очень старый, но ты добрый, врагов от нас отгоняешь!..» – Петр Гаврилович засмеялся коротким, добродушным смешком.

– А чьи это были ребята, откуда? – спросила Лида.

– Семьи военных тут жили, – ответил дядя Петя, – из разрушенных домов бежали. Не все и добежали-то до нас, по дороге их обстреливали. Сколько они принесли в своих ручках и ножках осколков и пуль! Нашей Раисе, военврачу, много с ними было работы. – Петр Гаврилович помолчал. – Сперва у меня тут немалое семейство было. Ведь командир, он кто? Он – отец. Он и учит, и требует строго, но он и заботиться должен. Молодежь у меня была необстрелянная. Брали мы только крепким боевым духом, верой в победу и дисциплиной. Голоден боец – есть просить не будет. Жажда его мучает – и пить не попросит. А командир должен обеспечить питанием и водой. Если нет возможности – терпит боец. Жара стояла страшная, дождей не было, всюду пожары, гарь. Стены рушатся – пыль, известка… Дышать совсем нечем было. И глаза ест, и горло так дерет, так жжет… Но мои солдаты, хоть и молодые, понимали положение, терпели. Солдат, он на все готов, он и жизнь готов отдать за Родину. А ведь маленькому-то не объяснишь. Как приду, бывало, сюда, ребятишки обступят, хватают за руки: дядя, пить, дядя, пить! А где я возьму? Где? Фашисты прежде всего позаботились: водопровод разбили и все реки и каналы под огнем держали. Было у нас тут немного льда на складе, очищали от опилок…

– А еще бочки у нас были с рыбой, помните? – вмешался «колхозник». – Там рыба во льду сохранялась. Так мы этот лед растапливали и вроде ухи пили. Но и уха эта скоро кончилась. Что делать, где воды взять? Мы от жажды все как помешанные были. Стали колодец тут, во дворике, копать, докопались до воды, а она из-под конюшен, вонючая. Уж я глушил, глушил этот запах хлорными таблетками, все равно невкусная была вода, но и такую пили.

Ребята стояли тесно, слушали напряженно. Тамара Васильевна забыла, что она старшая вожатая. В пионерском галстуке, с такими же округленными, взволнованными, как у ребят, глазами, она казалась девочкой-пионеркой, только большой и толстой.

Костя глотнул и почувствовал, что во рту у него пересохло. «Пускай! – думал он. – Так и надо! Пускай еще больше пить захочется, ни за что не попрошу!»

9. НАГРАДНАЯ ВОДА

– Вода у нас тут кругом, вы видели! – говорил Петр Гаврилович ребятам, – а никак ее не достанешь. И ночью-то к ней не подберешься! Повесят фашисты ракету – светло как днем – и стреляют. Но все равно наши бойцы на охоту за водой ходили. Жизнью рисковали, а приносили воду. Немного, конечно, сколько там в котелке или во фляжке уместится. Жажда всех мучила, но воду мы давали с большим разбором: ребятишкам, раненым, бойцу, который подвиг совершил. Глоток воды считался у нас большой наградой!

Худощавый военный быстро взглянул на Петра Гавриловича, повернулся к ребятам и сказал, блестя глазами и улыбаясь:

– Слушайте, что я вам скажу! Пил я такую наградную воду! Дорвался! Не вволю, конечно, но все-таки всласть попил!

Ребята заинтересовались:

– А за что вам была награда?

– В разведку с одним лейтенантом ходил.

– Ой, расскажите! – как девочка вскрикнула Тамара Васильевна.

– Расскажи, расскажи, – подбодрил его Петр Гаврилович.

Военный обдернул сзади гимнастерку и, быстро поворачивая голову на тонкой шее то к Петру Гавриловичу, то к ребятам, начал громко, с азартом рассказывать.

– Вон дерево, видите? – он показал на небольшое раскидистое дерево на гребне вала. – Так за этим деревом, по другую сторону вала, фашисты вырыли окопчик. Засели и стреляют. Петр Гаврилович дает задание: снять автоматчиков. Одному лейтенанту и мне. А сколько их там, в окопчике, – неизвестно. Ползем, они стреляют, а мне не терпится. Ох, думаю, как мы тихо ползем! Вскочил бы – живо добежал!..

– Ну и убили бы тебя! – спокойно вставил Петр Гаврилович.

Военный усмехнулся:

– Молодой еще был, не понимал. Уговорились мы с лейтенантом так: он махнет рукой, и мы бросим гранаты. Ползем. У меня уже руку с гранатой сводить стало, не могу терпеть, а мы все ближе, ближе. Вот он, окопчик, уже слышно, как говорят… Тут, наконец, лейтенант махнул рукой, мы гранаты бросили – взрывы, крики… Я не помня себя вскочил в окоп… Ну, конечно, французской борьбой пришлось заняться…

– А как? – закричали ребята. – Как вы боролись?

– Вот так и боролся. Фриц тяжеленный как прыгнет мне на спину! У меня аж все кости затрещали. Сидит на мне и заламывает руки назад. Я изловчился, как дам ему головой в подбородок! Он залился кровью и выпустил меня. Я в него выстрелил, он и упал. Вот вам и вся французская борьба!

Ребята восторженно зашумели.

– А сколько их там оказалось? – спросил Коля Тимохин.

– Четверо. Всех из окопа выкинули. А наследство они нам богатое оставили: четыре пулемета и ящики с патронами. Как их тащить? Вынимаю из кармана моток телефонного кабеля, – запасы-то всегда при мне. Привязали мы кабель к пулеметам, обмотали ящики и поползли. Когда дрались, то и про жажду забыли, а тут сверху палит, сами ползем, да еще пулеметы с ящиками тянем, так нас жажда скрутила – невозможно! Кругом копоть, чернота, а нам все вода чудится, будто где-то блестит, где-то дрожит… Но зато когда доползли, – военный даже зажмурился от удовольствия, – старшина нам по полной крышке от котелка налил. Пейте, говорит, сладкая, из реки! Смотрю и не верю: это мне снится или правда вода? Я сперва губы смочил, сразу легче стало. Глотать старался понемножку, но сколько ни тянул, все же она скоро кончилась. Верно, сладкая была, не то что из-под конюшни!

Петр Гаврилович продекламировал:

– «Из копытного следа, из реки, какой угодно, лишь вода была б, вода». А из-под конюшни, – добавил он, – это уже не вода! Книжечку про Теркина-то читали, наверное, знаете, кто такой Теркин?

Костя хорошо знал Теркина. Костин папа часто по вечерам читал про него вслух. Папа читал хорошо, задушевно; он говорил, что в книжке – все правда. Папа ведь сам был на войне, только не любил про это рассказывать. Теркин для Кости был живой. Он ясно представлял себе, как тот «кашу ест, сутулясь». Нет! Теркин воевал не так, как Петр Гаврилович и его боевые товарищи. Теркину все-таки было легче. Вот он кашу ел, да еще добавку ему давали! Он мог полежать на солнышке у речки. Теркин воевал вместе со всей армией, им все подвозили, а крепость была отрезана от армии, не было патронов, еды… Когда Теркин совершил подвиг, генерал ему орден дал, – в крепости каждую минуту совершались подвиги, а награда была – глоток воды!

10. В ПОИСКАХ ПИЩИ

Петр Гаврилович подошел с ребятами к еле заметному, темнеющему среди густой зелени углублению в толще внутреннего вала. Оно было сплошь забито кустарником, лопухами и длинной травой, перепутанной с плетями какого-то вьющегося растения. Ветки кустарника с длинными узкими листьями горделиво покачивались на ветру, как перья. Сквозь зелень ребята разглядели полуразрушенную кирпичную стену со ступенчатым краем.

– Не ходите туда, ребята, – сказал Петр Гаврилович, увидев, что Митя стал раздвигать кустарник, – еще обвалится вам что-нибудь на голову! Тут у нас склад был, продовольствие лежало и одежда.

– Ну, насчет продовольствия-то очень было слабо, – сказал «колхозник». – Помню, сухарей немного там нашли, макарон, лярда, – «колхозник» загибал пальцы один за другим, – консервы, вот и все. – Он разогнул все пальцы. – Этого бы на один день хватило всему наличному составу закусить, а нам пришлось на несколько дней рассчитать. Одну банку консервов на шесть человек делили. Ведь подвозу к нам не было. Макароны мы ребятишкам варили, а сами все больше на сухарях.

– Тогда сухарь пирожным казался, – вставил военный, – да еще с лярдом! Грызешь его, бывало, оглядываешь со всех сторон, выбираешь, где краешек помягче, крошка упадет, не поленишься за ней нагнуться! А скоро и сухарей не стало, пробавлялись кое-чем. Вот как-то «языка» достали…

– Копченого? – выскочил Васька Петухов. Все засмеялись.

– Живого! – ответил Петр Гаврилович. – Пленного взяли, фашиста.

– Я знаю! – крикнул Митя. – «Языка» берут, если от него надо узнать что-нибудь о расположении врага!

Петр Гаврилович серьезно посмотрел на Митю:

– Ты правильно сказал, молодец!

– А этот был, – продолжал военный, – щеки как ветчина, сам сдобный! Помню, мы все удивлялись, сколько хороших харчей, наверное, в него одного впихнули! Нам бы всем на неделю хватило.

– Ну, то продовольствие уже не для нас было, – улыбнулся Петр Гаврилович, – а вот сумкой его мы воспользовались. Там и сыр был, и консервы, и хлеб белый, и фляга с вином! Вино мы раненым по капле давали для поддержания сил, остальное – детишкам.

– А какой он был? А как вы его допрашивали? А узнали у него что-нибудь? – посыпались вопросы.

И защитники крепости рассказали про своего пленного. Он был грузный, мясистый, краснолицый. И не простой солдат, а начальник, настоящий фашист. На груди у него блестел орден. Грузно шагал он за конвойными на своих коротких, широко расставленных ногах, шагал не спеша, крепко вкалывая в землю каблуки блестящих даже под слоем пыли сапог. Он – начальник, привык приказывать. Стоит ему сказать слово, и танки, пушки, люди двинутся туда, куда ему нужно. Он прошел победным маршем всю Европу, за ним – сила. То, что его сейчас ведут конвойные, – недоразумение. Он посматривал на них так, как будто это был мусор, который пристал к его чистому мундиру. Он сумеет стряхнуть с себя этот мусор.

«Ну, такой не разговорится! – думали конвойные. – Убежденный фашист!»

Начали искать переводчика, но оказалось, что фашист говорит по-русски: он окончил у себя в Германии славянский факультет.

– К генералу! – сказал он небрежно. – Я буду разговаривать только с генералом!

Но генерала в Восточном форту не было, допрос вел Петр Гаврилович.

Стоя под невысоким сводом тесного каземата, пленный то мотал, как бык, своей тяжелой головой, то смотрел в кирпичную стену поверх голов всех этих оборванных, прокопченных людей. Брезгливо оттопыривая губу и отдуваясь, он стал поучать Петра Гавриловича:

– Вы, русские, воюете неправильно. Вы деретесь, а надо воевать!

Потом говорил, что они, немцы, ведут молниеносную войну и поэтому для русских самое благоразумное – сдаться, и как можно скорей. Но когда фашист заявил, что парад на Красной площади в октябре будет принимать Гитлер, совсем молоденький лейтенант, стоявший тут же, не выдержал, ударил кулаком по ящику:

– Хватит врать-то, фашистская морда! Не бывать твоему Гитлеру в Москве!

И тут с важным полковником случилось чудо: он вдруг обмяк, щеки его из ветчинно-розовых стали мучнисто-белыми… Он испугался не слов лейтенанта, не его кулака – из глаз русского юноши сверкнул огонь такого уничтожающего гнева, что фашист понял: он беззащитен. Его власть и сила – все рухнуло, и сам он рухнул на колени, плакал, бился головой об ящик, орден беспомощно болтался у него на груди.

– Моя дорогая жена, – всхлипывал он, – мои девочки! Что будет с ними? Я все, все расскажу!

Защитники крепости были поражены – так вот каковы гитлеровские «завоеватели»!

– Посмотрел я тогда на своих, – сказал Петр Гаврилович, – страшные, замученные, израненные, а попробуй допроси их неприятель, знаю – умерли бы молча. Мы за свое воевали, за кровное. А карту он нам выложил, полковник-то! Все подробно рассказал. Удачный оказался «язык», хоть и не копченый! – пошутил Петр Гаврилович.

11. ДЕТИ И ЖЕНЩИНЫ

«Конечно, как же их было не отправить!» – думал Костя, слушая рассказ Петра Гавриловича о том, как детей с матерями отправляли в плен.

Ведь это были совсем маленькие дети, гораздо моложе его, и Мити, и всех их. Они не могли, как тот трубач на портрете в музее, взять винтовку и сражаться. Они могли только плакать. Их нечем было напоить, накормить – все кончилось. Дядя Петя мог им дать один комбикорм, которым кормят лошадей. А на чем они спали? Сквозь невысокие воротца Костя заглянул в бывшую конюшню. Там ведь ничего не было, как и сейчас, только холодный пыльный пол. Ну, может быть, сена им настелили. Даже простынок военврач Раиса не давала, потому что все белое шло на перевязки раненым. А как этим ребятишкам было страшно! Гитлеровцы все время стреляли из винтовок, из пулеметов, и тяжелыми снарядами, и бомбы сбрасывали с самолетов.

– Однажды, – рассказывал Петр Гаврилович, – враги так обнаглели, что забрались прямо на самый вал, вот сюда! Бегают над нашими головами и гранаты со слезоточивыми газами нам под двери казематов бросают.

– Удобные такие гранаты, с деревянными ручками, – вставил военный. – Петр Гаврилович как крикнет: «Обратно, по врагу!» Мы их за деревянные ручки ловко так, ухватисто и – вверх, прямо в них. Получайте ваш товар, он нам не подходит!

– Ну, не так уж все весело было! – остановил его Петр Гаврилович. – Не все гранаты обратно вернулись, некоторые разорвались. Мы, взрослые, противогазы надели, а ребята задыхаться стали: детских-то противогазов у нас не было.

Вот и решил Петр Гаврилович отправить детей с матерями в плен к фашистам. Все-таки, может быть, детей пощадят. Но что тут началось!

– Не хотим идти в неволю! Лучше убейте нас! – говорили женщины.

– О детях, о детях подумайте, сохраните их для Родины!.. – отвечал им Петр Гаврилович.