Текст книги "Девять девяностых"

Автор книги: Анна Матвеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Телевизор включить? Или сразу ляжешь?

Когда мальчик уснул, Лина разобрала пакет с его вещами. Повесила школьный жилет на плечики, рядом с Сашиным пиджаком. Брюки нужно было погладить – и это тоже оказалось приятно. В левом кармане – дырка, Лина зашила ее, смакуя каждую секунду.

В тот вечер она засыпала, думая: сегодня у меня есть ребенок.

Наутро за Ваней тоже никто не пришел. И сами не открывали – Лина, хоть и боялась Валерия, но всё же с утра исправно жала на кнопку звонка. Безуспешно.

Ваня спал, а ведь ему нужно в школу! Лина не знала, как разбудить его, чтобы не напугать. В конце концов просто раздернула шторы, и мальчика пробудил яркий свет из окна.

– Будешь завтракать?

Ваня сказал, что будет.

– Мне куда сегодня приходить? – спросил он.

– Ко мне. Я буду ждать.

Мусю она встретила только к вечеру – та выносила из квартиры раскормленный чемодан. Увидела Лину и жарко вспыхнула:

– Линка! Я сама в шоке! Но Валерий уперся: пускай, говорит, она попробует, прежде чем нас осуждать. Мы едем в Москву, на время. Лукас у бабки. А Ваня – пусть он правда у тебя поживет, ты не против? Бабка с ним тоже не справляется.

Лина вспомнила бабушку-Баха, ее суровое, непрощающее лицо. И как сладко она щебетала за стеной с крошечным Ваней.

– Пусть поживет, конечно. Но всё это неправильно.

Муся махнула рукой:

– Скоро сама поймешь. Не подержишь дверь? Чемодан, зараза, не проходит.

Лина гадала: что же такое она должна понять? Ваня вел себя тихо, как рыбка: из школы приходил вовремя, ел, смотрел телевизор. Говорить с ним было мучительно – он отвечал так скупо, как будто тратил с каждым словом не слова, но деньги.

Кстати, о деньгах. Мусе даже в голову не пришло оставить сыну хоть сколько-то – скорее всего, она об этом просто не задумалась. А может, Лина казалась ей обеспеченной – кто знает? Но сбережений у Лины не было – то, что платили за уроки, она сразу проживала. Ваню нужно было кормить мясом, он рос – и ел с такой неряшливой жадностью, что Лина выходила из кухни, лишь бы этого не видеть.

В ее кошельке всегда лежала неприкосновенная купюра – на черный день. Для Лины – вполне крупная. Однажды днем, когда Ваня был в школе, а Лина ехала от ученика, ее как будто дернул кто-то изнутри – проверить кошелек.

Купюры не было.

Лина решила, что сама где-то обронила. Или в магазине вытащили. Расстроилась, конечно, и, чтобы прикрыть прореху в чувстве безопасности, тем же вечером положила в кошелек другую купюру. Номиналом пониже.

Через день исчезла и она.

– Ваня, ты случайно не брал у меня деньги? – спросила за ужином Лина.

Мальчик выронил вилку.

– Нет, не брал, – почему-то басом сказал он. – А много пропало?

Лина промолчала. И не придумала ничего лучше, как спрятать кошелек. Теперь он постоянно лежал в секретере, под ключом, и Лина часто забывала достать его перед тем, как выйти из дома, – всё это было очень неудобно.

– Вас в школу вызывают, – сказал ей Ваня спустя неделю после этой истории.

– Что случилось? – испугалась Лина.

– Математичка. Бесит вообще. Только ко мне придирается, орет.

Лина пошла в школу, представилась тетей. Математичка оказалась прелестнейшей – как из девятнадцатого века. Длинная юбка, волосы зачесаны кверху, бледные пальцы в мелу.

– Не знаю, что делать с вашим Иваном, – развела руками учительница. – У него сплошные двойки! На контрольных пишет только свою фамилию на листе, и ту – с ошибкой. Но ведь он не умственно отсталый. Нужно сидеть с ним дома – и упрямо решать задачи, одну за другой!

Вечером Лина позвала Ваню в кухню, где светлее. Раскрыла учебник. Мальчик послушно сгорбился над тетрадью, от него пахло горьковатым п о том. Так пахнут осенние цветы – бархатцы.

– Читай условия, – велела Лина.

– «Призвал царь к себе Ивана и велел помочь ему поделить свое царство:

„Вот тебе карта. На ней всё мое государство, как на ладони. Я на старости лет хочу пожить с Царь-девицей спокойно и потому оставляю себе только 54/90 от своего государства. А остальную часть надо разделить между моими четырьмя сыновьями, чтобы каждому осталась одинаковая по размеру часть. Ты уж их не обижай, Ванюша!“

Пошел Иван со своей бедой к Коню-Горбунку.

Что же посоветовал ему Конек?».

Лина обрадовалась, что задачка такая легкая, но Ваня смотрел в учебник несчастным взглядом.

– Видишь, – решила подбодрить, – задачка про тебя. Про Ивана…

– …дурака, – уточнил мальчик.

Лина смутилась.

– Что мы с тобой примем за единицу?

– Не знаю.

– А ты подумай.

– Не хочу.

– Хорошо, я подскажу. За единицу мы примем всё государство.

Она объясняла решение, думая, что на самом деле, скорее, государство принимает свой народ за единицу. Точнее, за ноль.

Но вслух спросила:

– Ты понял? Сколько осталось всем детям?

– Тридцать шесть девяностых.

– И как узнать, сколько достанется каждому?

Ваня молчал. Глаза у него были не голубые, как у Валерия, а ярко-синие.

– На что нужно разделить тридцать шесть девяностых?

– Не знаю.

– Сколько сыновей у отца?

– Да не помню я, сколько сыновей у этого отца! Мне… на этого отца, и на его сыновей, и на коня этого горбатого! В гробу их всех видал, в белых тапках!

Лина заплакала. Занятие окончилось.

А утром, за завтраком, Ваня сказал вполголоса:

– Девять девяностых.

Лина не сразу поняла, о чем он. Но потом просияла – правильно!

– Только надо еще дробь сократить, чтобы ответ был точным. Девять девяностых – это у нас сколько?

– Не знаю, – сказал Ваня. – Одна десятая?

Они занимались теперь каждый вечер, по крошечке отгрызая от каждой из наук. С другими предметами у Вани было не лучше, английский просто отсутствовал – мальчик даже алфавита не знал. Зато он начал разговаривать с Линой – рассказал, как мечтал увидеть мумию в Мавзолее, пока отец не обозвал его идиотом и не объяснил, что эта мумия не имеет никакого отношения к Египту. Рассказал, что умеет ловить мух на лету, – ему нравится, как мухи щекочут лапками ладонь. Рассказал, что деньги он воровал у Лины для того, чтобы отдать долг отцу – Валерий обещал вычесть из него всё потраченное в Москве на репетиторов. Что маму он любит, а отца ненавидит, и желает ему смерти, и представляет эту смерть в подробностях. Что младший брат очень болен, и поэтому родителям не хватает любви на обоих своих детей. Что бабушка раньше любила его, а теперь не хочет даже видеть – ведь он плохо учится и друзей у него нет. Их никогда, за всю его длинную жизнь, не было.

А Лина рассказывала ему, что она очень скучает по своему любимому мужу, который погиб так нелепо и глупо. Что она часто видит во сне умильную морду Льва – он так ловко выпрашивал куски за ужином! Что у нее никогда не будет детей, хотя она еще совсем не старая. Что некоторые вещи нельзя ни отпустить, ни пережить – и время лишь добавляет боли, ведь ты начинаешь забывать тех, кого любил больше всех на свете. Что она потеряла не только одну семью, но и другую, и не может вернуться в город, где живут ее мама и папа. И что научиться решать задачи с дробями – это очень-очень важно, пусть Ваня этого пока и не понимает.

В октябре вернулись из Москвы его родители – Валерий пришел с коробкой конфет и медленно опустил ее на стол.

– Это то немногое, что я могу для вас сделать, – сказал он с ненавистью. – Я вам благодарен.

Конфеты были самые нелюбимые – «Грильяж». В детстве Лина думала, что их делают из гвоздей.

Ваня собрался вмиг и ушел, не взглянув на Лину, – возможно, боялся увидеть, как она плачет. Или же он просто торопился – спешил домой, к родным людям и стенам.

Вечером Лина слышала из-за стены, как орет на сына соскучившийся отец:

– Расслабился, да?

Муся привычно подвизгивала, и снова что-то падало с грохотом.

Дни теперь тянулись медленно – были одинаковые и ровные, как вставные зубы.

Лина прошла мимо старух, сидевших на пустых ящиках. Сегодня здесь – редька и свекла, потом придет время капусты. Эту капусту будут продавать до самых холодов, после чего старухи скроются из виду до самой весны. Некоторые из них, вполне возможно, умрут, но большинство счастливо переживет морозы, посадит огород и гордо выйдет на угол у гастронома с первым пучком редиса, чтобы продать его втридорога.

И Лина не станет их осуждать… Вырастить что-то живое – пусть даже пучочек редиса! – стоит большого, очень большого труда.

Безумный Макс

1

Было начало девяностых, город только-только переименовали из Свердловска в Екатеринбург.

Максим Перов ехал в автобусе на Агафуровские дачи и думал о том, что старик-сосед, с которым они дружат собаками, не может сказать слово «Свердловск». Буква «д» проваливается, ударение съезжает, как с носа очки, – и получается город зубных техников или фрезеровщиков: «Сверловск». «Потому что у нас царя свергли», – утверждал сосед. Неизвестно еще, как он справится с «Екатеринбургом» – тоже не из легких. Пока выговоришь, полдня пройдет.

«Ека-тере, ека-тере», – тихо бубнил Перов. Он еще год назад мечтал стать артистом, учил скороговорки. Самая сложная – «Купи кипу пик». «Кипу кип, кику пик», – бормотал Максим. Кипа кип воображалась легче, нежели кипа пик.

За окнами темнел нечесаный уральский лес. На Агафуровские Перов ехал, к счастью для себя, по делу. Нынче здесь никто не помнит, с каким изяществом позировала фотографу красивая купчиха Асма Агафурова – в гамаке между сосен. Дачи знаменитых торговцев приютили областную психбольницу.

– Первый килиметр, – водитель-татарин объявлял остановки, словно бы иллюстрируя своим акцентом исторические воспоминания Перова. – Третий килиметр.

На восьмом «килиметре» вышли многие. Максим нарочно отстал от толпы, спрессованной в автобусе в единое нечто, как мокрый сахар в пакете. В кармане курточки (а в Свердловске все куртки – вне зависимости от размера и фасона – назывались почему-то «курточками») лежал оторванный угол газеты «На смену!», где мама записала имя-отчество психиатра.

Максим глянул на часы, и ему стало остро жаль потерянного дня. Он словно бы увидел, как этот день проносится мимо – самый интересный из всех, возможно, лучший в жизни! А он, спасибо маме, проведет его с психиатром.

Кто-то хихикнул – звонко и кратко, будто подал сигнал. Макс остановился, повернул голову. С ветки решительно, как вертолет, поднялась сорока. На тропинке лежала разорванная обертка от бисквитного рулета, вокруг суетились воробьи.

На таких вот бисквитных рулетах с пропиткой разбогател товарищ Максима, Игорь Кравцев. Деньги к нему приносили домой в спортивных сумках – Макс несколько раз присутствовал при этом таинстве. Когда в дом вносили сумки, все тут же бросали свои дела и принимались считать деньги. Купюры мельче пятидесяти рублей Кравцев приказывал откидывать в сторону, их прямо в воздухе ловили дети и бабушка. Как собачки в цирке! Бабушка делала вид, что целует смятые бумажки: «Муа, муа, муа!»

Кравцев с женой Маринкой ужинали только в «Зимнем саду». Заказывали котлеты по-киевски – обязательно с папильоткой. Держишься за папильотку, кусаешь, и масляные брызги – широкой распальцовкой… Жульен грибной, солянка – в ней, как буйки, плавают маслины. Максим однажды опозорился, спросил у официанта, почему виноград в супе – да еще кислый?

Нам, из будущего, известно, что Кравцев с женой так и проел впоследствии всё свое богачество, все эти деньги в сумках. Сейчас Игорь горько усмехается в кондитерских отделах, берет один пряник «березка» и триста граммов овсяного печенья – твердого, как вера молодого человека в свои силы. Никто не помнит бисквитных рулетов с пропиткой, которыми питался в девяносто первом целый город. Никому не интересно, как шуршит накрепко застрявшая в памяти бумажная папильотка.

У входа в приемник Максим столкнулся с пожилой дамой – она несла букет осенних цветов, походивших на скрученную колючую проволоку «егоза». «Егоза» напомнила Перову о неприятном, он ускорился и почти что влетел в кабинет.

Психиатра звали Олег Игоревич, был он гранитно-сед, а лицо имел молодое, разглаженное. И симпатичный полукруглый шрам на левой щеке – словно глубокий след от стакана. На полках в кабинете – книги, все про половые извращения, и Лев Толстой акцентами. Олег Игоревич смотрел на Макса так, словно уже поставил ему диагноз, но еще не оформил его словесно.

– Смотрю, не нравятся тебе мои книги.

– Отчего же? – дерзко ответил Максим. – Выбор литературы – личное дело каждого.

– Расслабься, – махнул рукой психиатр. – Это материал к диссертации.

Он взял со стола желтый карандаш и начал жевать его с той стороны, где ластик:

– Люба сказала, ты работу ищешь.

Макс кивнул. На самом деле работу ему искала мама. Если бы спросили самого Макса – он ответил бы, что не хочет работать. Он хочет совершать чудовищные ошибки, о которых будет жалеть потом всю свою жизнь до глубочайшей пенсии. Но мама поставила условие: она отмажет его от армии только в том случае, если он бросит пинать балду и возьмется за ум. И то и другое Максу следовало совершить одновременно. Об этом-то и напомнил пышный букет «егозы».

– У меня есть деньги, – сказал Олег Игоревич без особой гордости, но и без стыда. – И я хочу начать какой-нибудь приятный бизнес. Например, туристический.

Максим вернул на место справочник по половой психопатии. На тот момент лично он не посетил еще ни одного зарубежного государства, а вот Кравцев, благодаря своим рулетам, успел побывать в Арабских Эмиратах.

– Ты не думай, что будешь по заграницам рассекать, – Олег Игоревич читал лицо Макса, как букварь. – Для этого я сам у себя уже есть. И секретарь у меня есть, Ольга. Печатает десятью пальцами. У меня даже директор фирмы есть и водитель с личным транспортом. А нужен мне рабочий конь, – про коня Олег Игоревич сказал с таким мечтательным выражением на лице, словно этот конь только что проскакал мимо, и грива его красиво развевалась на ветру.

Олег Игоревич не хотел бросать психиатрию. Бизнес должен был стать его внебрачным ребенком, на которого, тем не менее, отец возлагал серьезные надежды.

Договорились, что конь выйдет на работу через три дня.

– Мне нравится твое простое среднерусское лицо, – сказал Олег Игоревич на прощание. – Привет маме!

За границу Макс Перов и вправду попал не скоро. И про коня психиатр не шутил – в этом Макс убедился сразу же, как прибыл к месту службы.

Фирму назвали, на взгляд Перова, странно – «Эркер». Расшифровку он узнал потом – а это была именно что расшифровка. «Эра Кердакова». Михаил Кердаков, он же Кердак и Мишган, – страшный человек родом то ли из Егоршино, то ли из Шали. Ходил повсюду с тэтэшкой и с чемоданчиком, полным денег. Называл этот чемоданчик ласково – «кошелек». Одна из любимых скороговорок Макса Перова звучала так: «На Урале три дыры – Шаля, Гари, Таборы». Но упаси Господь сказануть такое при Кердаке! Впрочем, «Эркер» не часто удостаивали высочайшими визитами. Мишгану было достаточно полного обслуживания, славы и, само собой, оплаты за крышевание. В распоряжении «Эркера» имелись две комнаты с фанерными столами и бумажными, судя по слышимости, стенами, зато крыша у него была – на зависть всем!

Максим приходил в контору первым, поднимался по лестнице, глядя под ноги – белые мраморные осколки в железобетоне были похожи на кусочки жира в колбасе. В те годы он всегда хотел есть и бормотал, чтобы отвлечься от голодухи, бесконечные скороговорки – все они были теперь на одну тему:

– Цокнул сзади конь копытцем, под копытцем пыль клубится!

– Лошадь с седоком, да без седла и узды, без подпруги и удил!

Лифт не работал – и пока Макс добирался до девятого этажа, где свил гнездо «Эркер», он уже почти вслух кричал:

– Во поле-поле затопали кони, от топота копыт пыль по полю летит! Пыль по полю летит!

– Чего так разоряться? – удивлялась Наташа, секретарь из соседнего офиса, где торговали паленой водкой. Наташа тоже приходила на работу затемно. Через минуту после того, как конь заступал в борозду, она стучала в стенку – и Максим послушно шел в соседнюю комнату, где жарко пахло плойкой и дезодорантом «Юлия». Эта «Юлия» выпала однажды у бедной Наташки из сумки и прокатилась через комнату, полную народу – как граната в американском фильме.

Часам к десяти Максим возвращался к себе. Секретарь Ольга, которая умела печатать десятью пальцами, обычно являлась к одиннадцати, а в два уже уходила «на обед», поэтому конь выполнял и ее обязанности тоже. Пусть и двумя пальцами. Печатал он – будто пара ленивых куриц клевала корм. Или еще была такая старинная русская игрушка – Мужик и Медведь.

Директор – родной дядя Олега Игоревича – в миру был ведущим закройщиком в ателье на Лунке и заглядывал в офис раза три в месяц. Ему было нестерпимо скучно выслушивать отчеты Макса, оживлялся он, лишь когда в конторе появлялась Ольга.

– Оленька, я бы пошил вам жакет, – мурявкал директор. – Секрет посадки дамского жакета – умение найти центры!

Ольга улыбалась так, будто сдвигала с места каменную глыбу, но закройщик этого не замечал. Он уже явно нашел центры на Ольгиной груди, и плевать ему было, скольких людей успела отправить в Санкт-Петербург в этом месяце турфирма «Эркер».

Ну, а самым главным человеком в «Эркере», безусловно, был водитель Константин Петрович, брат тестя Олега Игоревича. Всю свою жизнь, до прихода дурных времен, Петрович возил генерала и научился у него тому, что мы в ближайшем будущем стали называть «самопрезентациями», «умением себя подать» и «мощной харизмой». Максима он откровенно презирал, как, собственно, и всякого человека, не заработавшего геморроя на шоферской службе. Хотя нет, Макса Петрович не любил как-то по-особенному. Поэтому Макс ездил по городу в троллейбусе.

Начиная бизнес, Олег Игоревич имел в виду заграничные путешествия – но, увы, потуги «Эркера» и других турфирм сдерживал государственный закон об ограничении на покупку валюты. Двести долларов на человека в год, и ни центом больше. Тогда психиатр придумал работать с приезжими гостями – и начал возить поляков в Корею и корейцев в Польшу транзитом через Москву и Санкт-Петербург. Организовывал путешествия рабочий конь Максим Перов. У него обнаружилась эйдетическая память, благодаря которой он держал в голове расписания всех авиарейсов. А еще Макс умел заводить знакомства в железнодорожных кассах, обаятельно говорил по телефону и с первой попытки отправлял факсы.

Мама свое обещание выполнила – армия помаячила, да и прошла стороной, как страшный сон. Приезжая на Агафуры, к Олегу Игоревичу, Перов часто встречал здесь своих ровесников – они гуляли в вольерах за сеткой-рабицей, «косили» от армии. Один из них, известный в нашем общем будущем артист Василий Ж., утверждал, что два месяца психушки уверенно засчитываются как два года армии.

– Как понять, сумасшедший человек или симулирует? – осмелев, спросил однажды у хозяина Максим Перов. Они прогуливались по тропинкам, усыпанным хвойными шпильками, и Олег Игоревич благосклонно кивал пижамным людям, то и дело попадавшимся навстречу. Полукруглый шрам на его щеке выглядел сегодня благородно, как след от сабли. Очень маленькой и очень кривой сабли.

– Сумасшедшие не догадываются о том, что они сумасшедшие.

– То есть, – решил уточнить Макс, – если я считаю себя безумным, я нормальный?

– Безумный Макс! – обрадовался Олег Игоревич. – Как я люблю этот фильм!

Обратить разговор к истокам Перову в тот день не удалось. Олег Игоревич был титаном словесного реслинга.

2

– Свинья белорыла, тупорыла, весь дом перерыла, – Максим давно заметил, что бессознательно повторяет скороговорки, подходящие к нужному случаю. А его застенная любовница Наташка начинала тихонько напевать романс «Я ехала домой» ровно за полчаса до 18:00. И пение ее становилось всё громче с каждой минутой.

Клиентка, с которой так долго возился сегодня Макс, и впрямь напоминала свинью. Полная, курносая, в розовой мохеровой кофте. Вначале собиралась в Душанбе за одеждой, потом передумала – пусть лучше Кишинев. Конь терпеливо рыл землю, валялся на непочатом краю работы и вообще делал всё, что мог, умел и был должен. В Москве ждали его звонка по поводу группы корейских товарищей, которые должны были прилететь в гостиницу «Космос». Важным пунктом отдыха у корейцев считались творческие встречи с русскими женщинами, всё это нужно было организовать, подтвердить и так далее. Но белорылая свинья не давала коню перевести дух.

– Ну я прямо не знаю, Максимушка, ну что вы мне посоветуете? Где лучше, в Кишиневе или в Душанбе?

Макс не бывал ни там, ни там, но рассказывал о незабываемых впечатлениях в убедительных подробностях.

– Веселей, Савелий, сено пошевеливай, – радостно закричал он, когда свинья ушла наконец в кассу проплачивать Душанбе.Касса была в конце коридора, общая на три фирмы – с окошечком и решеткой, за которой сидела бедная горбатая девушка.

Но не успел он сделать даже шаг в сторону факсового аппарата, как его опять отвлекли. Звонила Ольга, объясняла, что больна и не выйдет. Все ее десять пальцев тоже оставались дома, и Максим пригорюнился. Петрович с утра торчал в соседней комнате, читал книгу о Сталине. Макса поражало, сколько книг успели написать про Сталина в последние годы. Они всё никак не заканчивались.

Когда дверь в комнату открылась, Максим был уверен, что это вернулась Свинья с квитанцией. Но нет, на пороге стоял незнакомец. Длинный плащ – летящий, с квадратными крыльями на спине, под ним – мятный пиджак в тонкую клетку и шелковый галстук с цветовыми сложностями. Макс мечтал о таком, видел что-то похожее в «комке» на Ленина, но цена на это что-то даже не была указана, как на ювелирное изделие. Продавщица не ответила Максу, когда он поинтересовался: «Сколько?», лишь обожгла его взглядом и усмехнулась. Наверное, с незнакомцем она не посмела бы так – тут же выдала бы и галстук, и самое себя.

Он был некрасив, решил Максим. Мал ростом, плюгав. Ботинки – на каблуках, прикрытых брючинами. К тому же картавил:

– Ну здьявствуйте, молодой человек!

За гостем в дверь попыталась пролезть Свинья. Картавый молча принял у нее бумажку и сказал:

– Подождите, гьяжданочка, за двейю.

Макс уже немного знал характер клиентки и был уверен, что сейчас она хрюкнет и начнет ближний бой. Но, странное дело, белорылая покорно кивнула и закрыла за собой дверь в кабинет – так бережно, словно за нею спал младенец с кишечными коликами.

– Алексей Иванович Сигов, – представился гость, и Макс поразился тому, как промыслительно назвали его родители. Ни шанса скартавить!

– А вас звать… – гость защелкал пальцами не хуже испанской танцовщицы, и Петрович за стеной перестал шелестеть Сталиным.

– Максим.

– Отличное имя! Мне пьё вас йяссказывал Олег из психушки.

Петрович за стеной возмущенно кашлянул.

– Вы не один? Нехоёшо. Надо убьять постоённих.

Макс испугался – в каком это смысле убрать? Он судорожно пытался вспомнить, куда Ольга засунула номер телефона Мишгана Кердакова – звонить ему было велено в случае любой непредвиденной ситуации. Хотя… вдруг Сигова и вправду прислал Олег Игоревич? Слово «прислал», если честно, к Сигову верстается плохо, подумал Макс. А на сцене тем временем появился Петрович – злой и багряный, как закат над ВИЗовским прудом.

– Здьявствуйте, вы кто?

– Ты сам кто такой? – возмутился Петрович.

– Водитель, – догадался странный гость. – А водитель должен водить! На-ка денежку и сгоняй по-быстьёму до лайка. Возьми йюлет, колбаску, шампанского.

Петрович открыл было рот, но тут же его захлопнул. Макс глазам не верил – дерзкий водила вдруг превратился в угодливейшего халдея с откляченным задом. Побежал вниз со всех ног, ключи от машины звенели, как ордена на груди ветерана.

– А мы тут пока поговойим, да?

Алексей Иванович Сигов оказался давним знакомцем Олега Игоревича, более того, именно ему психиатр был обязан появлением знаменитого шрама на щеке. Темная история с карточным проигрышем, и, видимо, долг свой психиатр отдал не полностью.

– Ты, Максим, поедешь чейез неделю в Швейцайию. Не был там, никогда? Что ты! Такая стьяна! Жаль, что я не могу там показываться, вьеменно. Да, вьеменно. Но ты пьивезешь мне оттуда денежки. Я скажу, где забьять. И, конечно, ты получишь суточные. Подхайчишься там. Погуляешь. Швейцайки кьясивые!

На лице Сигова застыло приятное, близкое его сердцу воспоминание.

Петрович вернулся и теперь поспешно раскладывал на столе богатое ларечное угощение – рулет имени Кравцева, колбасу с белыми жиринками, по собственной инициативе купленные батончики «Марс». Шампанское водитель поставил на стол так торжественно, как будто сам приобрел его для мамы, с первой получки.

– Ну что, Максим, пьиятного аппетита! – Сигов потер ручки, они у него были неприятно маленькие, а на запястье, рядом с часами, нарисован чернильный крестик, похожий на распятие. И вышел вон.

На столе осталась лежать его визитка – черная, с золотыми вензелями, она была как эскиз для могильной плиты.

Петрович растерянно повернулся к двери, будто ребенок, которого мама впервые оставила в детском саду (несмотря на дары с получки). Но вместо странного гостя на пороге выросла Белорылая Свинья, готовая обсуждать свою поездку далее. Она улыбалась, во рту у нее счастливо посверкивал золотой зуб.

– Шампанского? – спросил Максим.

Кем он был, загадочный Сигов? Нам, из будущего, известен ответ на другой вопрос – кем ему удалось стать впоследствии. Профессиональный игрок чудом, не иначе, сумел развязаться с опасным миром. Взял себе по случаю пару заводиков, типографию, банк. Сходил во власть, но неудачно, вынужден был трижды жениться, прежде чем нашел правильный вариант. Вариант родил дочку и сына, Сигов превратился в трепетного отца. Галстуков не носит ни при каких обстоятельствах! Видимо, в памяти жив старинный эпизод с попыткой нападения и удушения – но об этом мы обещали ни слова.

На Максима таинственный гость произвел впечатление такой силы, что он долгое время сам себя спрашивал – почему? Да, от Сигова пахло, прямо-таки разило деньгами, но деньгами в ту пору пахло в Екатеринбурге повсюду. Вспомнить того же короля рулетов, или Мишгана Кердакова, который питал слабость к широким кожаным плащам в пол и к туалетной воде «Отто Керн». Нет, дело здесь было в чем-то ином. Алексей Иванович Сигов стал для Макса живым, пусть и картавым воплощением судьбы, которая постучалась в его дверь, – как в Пятой симфонии.

Даже тогдашняя любовница Сигова, с которой Максу довелось встретиться в процессе подготовки швейцарской поездки, была особенной. Ядовитая ягода, смотреть смотри – а пробовать ни-ни. С Максом ягода кокетничала безжалостно – бретельки падали, ресницы трепетали. А отъезд в город Цюрих приближался, визу открыли на диво быстро. Секретарь Ольга завидовала Максу отчаянно, всеми своими десятью пальцами барабанила по столу, возмущаясь странным выбором начальства. Ясно, что она куда лучше справилась бы с порученным делом.

– Так сидела бы на работе! – ворчала за стеной Наташка. Она долго боролась с собой, но потом всё же попросила Максима привезти ей из Швейцарии туфли – черные лодочки на каблуке, 37-й размер. Обвела ступню по контуру на листе бумаги одиннадцатого формата, а с другой стороны приклеила вырезанную из немецкого каталога картинку.

Деньги на расходы Сигов выдал широко, не пожадничал.

– Шли сорок мышей, несли сорок грошей, – эта скороговорка привязалась к Максу накануне отъезда. – Две мыши поплоше несли два гроша.

Олег Игоревич посоветовал пришить карман к трусам и вести себя на границе уверенно. Карман пришила мама, Наташку Макс такой просьбой обременять постеснялся.

– Удачи, сынок! – мама провожала московский поезд и махала в окно так яростно, будто он уезжал на войну.

На соседей по купе – средних лет пару с высокой и хмурой дочкой – Максим Перов смотрел с чувством искреннего превосходства. Они ехали всего лишь до Москвы, а Макса ждала Швейцария.

Сутки в поезде он проспал маревым, пунктирным сном. Приходя в себя, первым делом ощупывал валютный карман, а потом спускался с верхней полки, как туман с горы. Хмурая девочка выразительно вздыхала над книжкой, ее длинная тонкая косица лежала между страниц, как закладка. Максим курил в тамбуре, меняя одну вонь во рту на другую, а потом снова поднимался к своему сонному гнезду. Мама девочки всю дорогу вязала крючком что-то неприятно-розовое, папа сопел над кроссвордом. Ночью, когда весь поезд спал, Макс в очередной раз проснулся для краткого перекура – и увидел, как мама девочки стоит перед зеркалом на двери, голая по пояс, и внимательно разглядывает себя, приподнимая груди ладонями. Груди были вполне красивыми, и это выглядело странно – потому что и лицо, и шея, и живот, и даже руки, лодками держащие круглую белую плоть, им уже не соответствовали. Честно сказать, красивая грудь была здесь не к месту – как и вся эта сцена. Мама девочки убрала наконец руки и повернулась к Максиму. Он успел крепко закрыть глаза.

Проспал бы, наверное, и Москву, но его разбудила проводница.

– В пруду у Поликарпа три карася, три карпа, – пыхтел Максим, еле успевая за новыми знакомыми – Миша и Паша, бывшие хоккеисты, а нынче известно кто, уговорили взять одну тачку на троих. Макс и без Мишипаши знал, что на пути в международный аэропорт «Шереметьево-2» многих безжалостно грабят на полпути, а некоторых даже убивают. Потом костей не сыщешь, а маму жалко. Миша и Паша неслись на захват такси так яростно, что их без труда можно было представить себе на льду, с клюшками. Таксист, в общем, сам испугался этих пассажиров и за всю дорогу от вокзала до «Шереметьева» не произнес ни слова. Паузу заполняли яростные голоса из магнитолы: «Фа́ина, Фа́ина, Фа́ина-Фаина́ фай-на-на».

– Да выруби ты их, – взмолился наконец Пашамиша, когда машина уже подруливала к «Шереметьеву». Над зданием аэропорта висела грозовая туча – словно громадная меховая шапка из тех, что вошли в моду минувшей зимой.

Как ни странно, рейс не задержали. Самолет Ту-154 Б-2 был полупуст и почти не тарахтел в полете. Макс вытянулся на трех сиденьях, и сердобольная пожилая стюардесса заботливо прикрыла его упавшей курточкой. Снилась короткая и звучная, как расстрельный приказ, скороговорка: «Гроза грозна, грозна гроза».

Гроза мчалась какое-то время за самолетом, но потом отстала и, поплевывая, развернулась в сторону Урала. Максим всё спал и спал, будто мало ему было целых суток в поезде – и во сне натягивал на себя курточку. От нее пахло домом и мамой.

Швейцарский пограничник с желтыми, как сыр, волосами так внимательно изучал его паспорт, что Максим занервничал.

– Урляуб? – спросил пограничник.

Перов пожал плечами. Он не знал немецкого, да и по-английски мог выдавить из себя максимум какое-нибудь «опен зе до». А кивать страшно – что за урляуб, бог весть. К счастью, погранец вытащил из стопки документов, которые Перов просунул в окошечко, листок с бронью отеля в Цюрихе.