Текст книги "Ведьмина дорога (СИ)"

Автор книги: Анита Феверс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 13. Подарок Мастера

Несмотря на крепнущее весеннее тепло, после разговора в доме головы я все время мерзла. Говорят, страх выжигает изнутри. Мой страх оказался иным: он будто задался целью выстудить всю мою кровь, чтобы я перестала чувствовать что бы то ни было. Едва проснувшись, я куталась в теплое одеяло, вцеплялась в кружку с исходящим паром настоем и садилась так, чтобы с улицы меня увидеть было никак нельзя. Выглядывать наружу тоже не хотелось. Следы неизвестной ночной твари не исчезли вместе со снегом, но стали появляться реже. Теперь они вели к калитке. И никогда – от нее к дому. Будто нечисть выходила из избы в одном облике, а возвращалась в совсем другом.

Уж не знаю, Артемий ли накаркал, чересчур расхваливая меня перед дейвасами, или то была случайность. Но через пару дней горячка настигла-таки одного из горластых мальчишек, вечно носящихся по деревне пестрой стайкой. Его мать робко постучала в мою дверь. Когда я открыла, в ее глазах мелькнул страх, быстро сменившийся замешательством. Конечно, она наверняка ожидала увидеть грозную ведьму, а тут я – с красными от постоянного недосыпа глазами, небрежной косой, в теплом цветастом халате и вязаных носках (спасибо Марьяне).

– Ну, чего встала? Ты или туда, или сюда, я сегодня особенно мерзлява, и в связи с этим невыносима, – я раздраженно махнула женщине рукой, призывая ее все-таки зайти внутрь, но она покачала головой и даже отступила на шаг.

– Простите, пани Ясмена, – так тихо, что я едва расслышала, сказала она. – Мой сынишка заболел… Вы, должно быть, его знаете, он вам котеночка принес в начале груденя.

А, кошачий спаситель. Забудешь тут, когда каждую ночь огромный белый котяра так и норовит улечься на грудь и сунуть хвост в нос. За прошедшие месяцы Одуванчик вымахал в настоящее чудовище. Но только рядом с ним я могла спать спокойно, точно зная, что смогу выбраться из любого кошмара. И даже то, что иногда, когда я касалась белой шерсти, перед глазами вставал облик Серой Чащи, не заставило бы меня расстаться с этим необычным то ли зверем, то ли нечистиком.

– Травы заваривала? – я на ходу принялась выпутываться из домашнего облика. Женщина покачала головой и горестно вздохнула:

– Все делала, как вы велели, только он все время шапку теряет. И варежки малышам отдает, если те свои забывают. Он добрый очень, мой Никола, никогда мимо чужой беды не пройдет.

– Понятно. Опять по холоду, значит, загулял без теплой одежки, – я застегнула плащ, на который недавно сменила любимую серую куртку с клевером, и кивнула смущенно мнущейся гостье.

– А…вы что же… со мной пойдете? – интересно, это она удивилась или испугалась? Я пожала плечами и кивнула:

– Это же не чай посоветовать. Мне надо осмотреть мальчика. Лечить то не знаю что – не в моих правилах.

– А вы не прогневаете, ну… дейвасов? – последнее слово женщина прошептала, подавшись вперед. Будто стоило помянуть служителей, как они появятся из-под земли, плюясь огнем и изрыгая проклятия. Я призадумалась.

Дейвасы поселились у Артемия, и Марьяна поначалу ходила сама не своя от соседства с чернокафтанниками. Но постепенно она оттаяла и снова стала собой. А заодно приносила мне самые свежие истории о служителях. От нее я узнала, что Дарган любил поспать до обеда, Марий же вставал засветло. Зачастую помогал Артемию с работой по хозяйству, потом либо закрывался в своей комнате, либо покидал Приречье – когда на пару часов, а когда и на весь день. Дарган же после обильного завтрака предпочитал прогуливаться по деревне и говорить с людьми. Он много знал о том, как устроена жизнь простого села, и люди, поначалу сторонившиеся огненосца, отвечали ему все охотнее и улыбались смелее. Некоторые, самые смелые, решались и на обед зазвать служителя, а он никогда не отказывался.

Марий же предпочитал трапезничать только в доме головы. Зеленоглазый дейвас не стремился расположить к себе людей, как Дарган, зато внимательно слушал и дотошно расспрашивал всех о Серой Чаще.

Но ни один из дейвасов ни разу не заглянул ко мне на двор.

Рассказывать несчастной матери о своих размышлениях я не собиралась и просто качнула головой:

– Мне не запрещали лечить. Напротив, пан Болотник желает посмотреть, насколько хорошо я помогаю всем вам, и доложить о своих наблюдениях в Школу Дейва. Так что, думаю, он будет только рад, что возможность представилась ему так быстро.

– Это что же, он и к нам домой может явиться? Так надо же подготовиться, стол накрыть, – женщина забормотала себе под нос, высчитывая что-то на пальцах. Я чуть поморщилась: она мигом забыла про бьющегося в горячке Николу, увлеченная мыслями, как лучше принять дейваса. Впрочем, она пришла ко мне, а значит, все-таки волнуется. Может, просто она не умеет переживать разом о нескольких вещах.

Шли мы быстро. Елена (так ее звали) показывала дорогу, а я старалась от нее не отставать. На полпути нам встретилась Аника. Она как обычно одарила меня уничижительным взглядом, но говорить ничего не стала, видя, что я тороплюсь к хворому.

В маленьком Приречье долго скрывать правду о том, что я рагана, конечно, не удалось. Марьяна не ошиблась, говоря, что ее односельчане относятся к таким, как я, без лишнего страха или ненависти. Что ж, из любых правил есть исключения. Первое время я каждый день ждала, что откроется дверь, и кто-нибудь – тот же Василий или Аника, а может, Брегота – укажут на меня пальцем и крикнут: «Вот она, лаумово отродье! Вяжите ее и тащите на костер!». И следом зайдут чернокафтанники.

Но время шло, а огненосцы так и не появлялись. Василий плевал мне вслед. Аника огрызалась на каждое слово и постоянно отговаривала Марьяну от дружбы со мной. Брегота шумно ругался и грозил вилами. Все это было неприятно, но и только. Простым людям сварливые старушки – сплетницы порой больше жил вытягивают, чем мне – неприязнь этих троих. Поэтому и сейчас я просто кивнула сестре Марьяны, не сбавляя шага, в благодарность за то, что она не стала меня задерживать.

Елена мелко перебирала худенькими ногами, показывая дорогу. Она вообще была вся какая-то тонкая, прозрачная, как птичка. Суетливо теребила завязки одежды, оглаживала волосы, втягивала голову в плечи и вздрагивала каждый раз, когда я к ней обращалась. Когда мы остановились напротив старого плохонького домика, понимание начало закрадываться в душу. Забор и калитка явно были сделаны недавно, еще смола просохнуть не успела. В то же время одно окно было по-простому заколочено, а доски входной двери рассохлись. Из печной трубы шел ровный столб дыма, показывающий, что и печь, и труба сложены на совесть. Странный контраст кричал на разные голоса, что взрослого мужчины в доме нет. Судя по всему, Елене помогал кто-то из приреченцев, отсюда забор и труба. Сама она выглядела слишком хрупкой, чтобы возиться с топором и досками.

Изнутри к окнам прилипли сплющенными носами трое разновозрастных ребятишек.

Я хитро улыбнулась им, оскалилась и скрючила пальцы. Девчонки восторженно завизжали и прянули вглубь комнаты, а уже знакомый мне мальчишка, закутанный в теплый пуховый платок, укоризненно покачал головой. Еще тогда, когда Никола принес котенка, он показался мне чересчур серьезным. Теперь понятно почему. Похоже, паренек с младых ногтей понимал, что значит быть главой в семье.

Дверь открылась, и на меня пахнуло жаром. Натоплено было чересчур. Войдя, я рассмотрела, что девочки бегают по дому в тонких рубашечках и теплых носках, а вот мальчик одет чуть ли не в тулуп. Я сбросила плащ, засучила рукава и принялась командовать:

– Так, мелюзга. Тащите какую-нибудь кружку и налейте в нее горячей воды. Елена, теперь вы. Вот эти травы заварите сейчас, а этот настой будете давать сыну по ложке трижды в день. И еще, принесите ему рубашку и носки, как у ваших дочерей.

– Но у него же горячка, – попробовала возразить женщина – птичка. Я вздернула бровь и скрестила руки под грудью, выжидающе глядя на нее. Спорить я не собиралась по одной простой причине. Даже если она начнет возражать, я все равно сделаю свое дело. Пускай ее не самое плохое ко мне отношение и будет испорчено, зато мальчишка не умрет от перегрева. Впрочем, Елена тут же смутилась и отступила, разослав девчонок по поручениям.

Я обернулась к мальчику.

– Ну-с, теперь займемся тобой.

– Не обижайте маму, – он смотрел на меня, насупившись, и не торопился спрашивать, что нужно делать. Я слегка опешила. Потом мягко улыбнулась, наклонилась и взлохматила светлые волосы.

– Поверь, даже не собираюсь. Я просто хочу, чтобы ты выздоровел и снова смог ей помогать. Ты ведь и сам этого хочешь, правда? – мальчик кивнул, и я слегка сжала худенькое плечо, серьезно глядя ему в глаза.

– Значит, нам с тобой нужно хорошенько поработать, как настоящим взрослым.

– Я не взрослый, – возразил мне Никола. Я пожала плечами и принялась размешивать травы в большой глиняной кружке.

– Скажу по секрету: я себя тоже особо взрослой не считаю, – я подмигнула и в ответ получила робкую улыбку. Что ж, думаю, мы сработаемся.

* * *

Я задернула занавеску, отделяющую спальное место мальчика от основной избы, и вышла к Елене. Она сидела за столом, нервно переплетя пальцы, а рядом с ней неожиданно обнаружился Бур, успокаивающе поглаживающий женщину по плечу. Увидев меня, человек-гора немного поспешно убрал руку и уставился в свою кружку.

Я сделала вид, что ничего не заметила.

– Твой сын поправится, – кивнув кузнецу, я обратилась к Елене, спеша снять хоть немного тревоги с ее сутулых плеч. – Главное, не кутай больше мальчика, иначе он получит перегрев от горячки, и его кровь свернется прямо в жилах.

Елена испуганно охнула и закусила губу. Бур покачал головой, явно борясь с желанием заткнуть мне рот. Нет, я понимаю, конечно, сильные чувства, все такое, но учить меня, как говорить о лечении – точно не его ума дело. Лучше пусть Елена испугается сейчас, чем решит: раз ведьма сказала, что все хорошо, можно продолжать в том же духе и превращать сына в меховой сверток. Кстати, теперь мне понятно, кто наведывается в дом одинокой женщины и помогает ей по хозяйству.

– Пусть больше пьет – компоты, настои, да хоть и простая вода – и хорошенько отоспится день-два. Он молодой и сильный, поправится быстро. Особенно ради вас.

Елена неожиданно вскочила из-за стола и порывисто обняла меня. Я замерла соляным столбом и округлившимися глазами нашла лицо Бура. Этот... гад стоеросовый откровенно ухмылялся! Ну, погоди, я тебе еще отомщу! Пирожка натравлю, чтобы нос откусил!

Я осторожно отцепила от себя бормочущую благодарности женщину и подвела ее обратно к скамье. Усадив Елену, я достала из закромов смесь из валерианы, мяты и пустырника и поставила перед ней:

  – Это тебе. Заваривай по чайной ложке на стакан и пей, закончится – придешь за новым сбором. И, Елена, – она подняла на меня глаза, и я невольно залюбовалась их редким цветом – серебристым, с голубыми искрами, светящимися, будто осколки неба, – все будет хорошо. Не сомневайся.

Я чуть сжала ее холодные руки и стала собирать свои разбросанные вещи. С полатей раздалось хихиканье: а, так вот куда спрятались малявочки! Две одинаковые мордашки в окружении пшеничного пуха волос кривились улыбкой. Девчонки то и дело прижимались губами к ушам друг друга и нашептывали что-то, после чего взрывались брызгами тоненького смеха. Я улыбнулась и помахала им рукой. Потом перевела взгляд на кузнеца и мотнула головой в сторону двери, показывая, что готова поговорить.

Бур вышел из дома Елены, когда я уже открывала калитку. В несколько широких шагов догнал меня и пошел рядом. В густой бороде терялся едва заметный на потемневшей от постоянных ожогов коже, но все-таки румянец. Я сцедила улыбку в кулак и ткнула его локтем в бок.

– Ну говори, зачем пришел.

Бур встряхнулся, как большой пес (или медведь – это определение ему явно ближе), и посерьезнел.

– Я от Артемия. Он просил напомнить тебе, чтобы ты не забывалась.

– Ого, звучит грозно. Только грубовато, – хмыкнула я, и кузнец замотал головой. Он попытался возразить, и я снова ткнула его локтем:

– Успокойся, я все поняла. Как видишь, лечила исключительно травами и крепким словом. Кстати, у Елены стол, того и гляди, развалится.

Бур снова покраснел, теперь уже совершенно очевидно, и буркнул, отводя глаза:

– Плохо, когда у бабы дети по лавкам, а мужика в доме нет. Муженек ее пропойцей был, вот по пьяни в Чаще и сгинул. Елена слабенькая, куда уж ей столы латать…

– Ну да, ну да, – я закивала так быстро, что шея заболела. – А вот сильный мужчина, привычный к тяжелым инструментам, легко справился бы с таким несложным делом, как починить стол. А там, глядишь, и новый сделать время найдется.

– Тьфу на тебя, зараза белобрысая, – ругнулся Бур незлобно, притянул меня к себе и взлохматил широкой ручищей волосы. Потом вздохнул и выпустил помятую меня на свободу. Посмотрел внимательно и снова вздохнул:

– Я когда тебя впервые увидел, хотел взашей вытолкать. Подумал: вот еще чего не хватало, нечисть в наше Приречье пускать. Если б не Марьяна, даже ворота бы не открыл. Но что-то словно под руку толкнуло, прошептав о девочке Артемия, и я подумал, что если тебя судьба занесла, как раз чтобы не дать ей сгореть? Так и вышло. Это потом уж я к тебе присмотрелся: как ты за конем ходишь, как с людьми говоришь, как в знахарстве растворяешься, ровно мед в чае – без остатка. А еще поглядел, как ты избу обустроила. Тепло там стало, ровно душу вдохнула. У бывшей-то знахарки было вечно темно и студено, а у тебя в любое время в окне свет горит, а как ни зайду – пахнет то печевом, то бельем стираным. Ты, Ясмена, более человек, чем многие из моих знакомых. Хоть и рагана.

Я слушала Бура так, словно он рассказывал сказку. Какую-то добрую детскую сказку, героиней которой, как бы ни хотела, я никогда не смогу стать. Но кузнец говорил как есть, и постепенно до меня доходило, что все происходящее – взаправду. И говорит он обо мне. Поверить в его слова хотелось до боли в сердце.

Мы остановились возле дорожки, ведущей к крыльцу, и Бур положил ладонь на мою макушку:

– Я не один так думаю, Ясмена. Все приреченцы будут хранить твой секрет. Мы тебя дейвасам не отдадим, даже не думай. Но они очень опасные люди. Возьми, – кузнец вложил в мою ладонь сверток и загнул мои пальцы вокруг него. – Чтобы ты не забывала, что больше не одна. А еще – спасибо тебе за Совия.

Я зашла в дом и выглянула в окно. Бур уже ушел, так и не объяснив своих последних слов. Небо хмурилось и роняло слезы холодного дождя. Тут и там зажигались окна, из печных труб шел густой белый дым. На улице не было ни души.

В комнате пахло свежим хлебом и травяным чаем. Одуванчик запрыгнул на лавку возле моей руки и принялся бодать лобастой головой ладонь, требуя ласки. Я запустила пальцы в его густую шерсть и присела на гладкие доски. Кот тут же забрался на колени и растянулся во всю немаленькую длину, щуря зеленые глаза. Интересно, чем сейчас занят второй зеленоглазый тип, ворвавшийся в мою жизнь не менее неожиданно?

Сверток, подаренный кузнецом, я положила на стол. Одной рукой почесывая Одуванчика, другой откинула чистую холстину и замерла.

Танцующее пламя свечи высветило идеально отполированный металл и грани, об которые можно было порезаться, просто взглянув на них. Я потянулась к подарку уже обеими руками и целиком раскрыла оружие. Потом уперлась локтями в стол и положила подбородок на ладони, рассматривая кинжал, над которым работал Бур, когда я впервые зашла к нему в кузницу. Тот самый, выполненный рукой Мастера, цена которому была просто заоблачной.

И он отдал его мне. Вместе с теми словами.

Неужели я, наконец, нашла свое место в мире?

Если это правда, я уж постараюсь сделать так, чтобы никакие огненные колдуны не сумели меня отсюда выгнать.

Глава 14. Совий

Стрела сорвалась с тихим шелестом, едва уловимым даже привычным ухом. Вспорола воздух и пробила живое бьющееся сердце с легкостью, которую дарила острейшая заточка. Олень умер еще раньше, чем стройные ноги подломились, и тяжелое тело упало в заросли костяники.

Совий выпрямился, крепя лук за спину. Он не улыбался удачной охоте, лишь наклонил голову, мысленно благодаря лес за щедрый дар. Мясо пойдет впрок – соленое и вяленое, разложенное в можжевеловые бочки, поможет спокойно пережить зиму.

Рыжий охотник вздохнул и провел ладонью по глазам. Его жизнь была простой и понятной. Охота. Помощь названому отцу в кузнице. И снова охота, но уже не на зверей. Когда навьи твари вылезали на свет, Совий почти не ночевал дома.

Изредка, отмывшись от крови и сменив удобную одежду охотника на чистую рубаху с вышитым воротом – она такая была одна среди его вещей – Совий отправлялся на посиделки молодежи. Закрыв глаза, он слушал музыку – недолго, ровно столько, чтобы память распахнула двери, заменяя один образ другим. Там, в воспоминании, вокруг него были не бревенчатые стены избы, и не деревенские парни и девчонки лихо отплясывали под звуки дудок и гуслей. Белокаменные стены, освещенные тысячами свечей, вырастали, упираясь куполами в небеса. В этом зале закутанные в строгие черные кафтаны юноши вели таких же строгих, держащих спину идеально прямо дев в точном соответствии с величавой музыкой. Гостьи из-за Золотого моря, дочери послов, княжны и принцессы… Девушки, будто диковинные цветы, украшали аскетичное убранство Школы Дейва дважды в год: на Солнцестояние и в Ночь Вельнаса. Шорох юбок и цокот острых каблучков, волоокий взгляд из-за белых перьев веера, легкое касание руки, оставляющее крошечную записку на ладони с указанием места и времени встречи…

Совий не скучал по балам и болтовне с политическим подтекстом. Но он отчаянно тосковал по тому, что потерял вместе с правом присутствовать на этих балах. Он всегда любил музыку, и теперь лишь она позволяла ему ненадолго вернуться в прошлое.

Молодой человек разделал оленя, сложил мясо на волокушу, а шкуру свернул и прикрепил на спину. Руки действовали сами по себе, за годы жизни в Приречье лучше разума помнившие, что нужно делать. Стайка птиц, вспугнутая выстрелом, уже рассаживалась обратно, кося на человека черными бусинками глаз. Смерть оленя их не напугала. Просто еще один эпизод в бесконечном цикле гибели и возрождения.

Охотник был уверен, что принял свою судьбу. Он сделал выбор – и до сих пор считал его правильным. Но тогда, десять лет назад, четырнадцатилетнему мальчишке и в голову не могло прийти, что его, самого одаренного ученика, просто вышвырнут на улицу и пригрозят смертью, если он хотя бы попробует вернуться. Он восстал против древних обычаев, и те сломали его. Собственная слава и талант затмили юнцу глаза. Сделали слишком самоуверенным. Позволили думать, что его мнение примут в расчет.

Совий усмехнулся и заскользил по подлеску, невидимый и неслышимый, словно лесной дух. Его серо-зеленая одежда сливалась с кустами и стволами, ноги ступали бесшумно, глаза уверенно находили известную лишь ему тропу. Он не заметил, как пролетело время, и вот уже знакомая опушка приветливо засветлела впереди. Охотник вышел из-под низко опущенных еловых ветвей и полной грудью вдохнул сладкий прохладный воздух. Пересечь неширокий луг – и вот он, тын Приречья. Совий подошел к полосе выжженной травы, опоясывающей частокол, и двинулся вдоль него к воротам. Условный стук – и сторож распахнул их, кивнув молодому охотнику. Лицо Бреготы было хмурым, борода воинственно стояла торчком – видно было, что он зол и растерян. Совию даже не надо было заглядывать за спину старому приятелю отца, чтобы догадаться, с кем именно тот схлестнулся ранним утром.

– Как поохотился? – хрипловатый грудной голос прокатился по коже холодком. Совий незаметно вздрогнул и тут же мысленно влепил себе оплеуху. Молча поправил шкуру за спиной и кивнул на волокушу.

– Удачно. А ты, смотрю, тоже на охоту собралась?

Ясмена подошла ближе, без отвращения разглядывая добычу. Присвистнула уважительно, спохватилась и приподняла неизменную корзинку повыше:

– Пока роса не сошла, самое время пособирать кой-какие травки. Но наш доблестный страж выпускать меня не желает. Считает, что я там кого-нибудь сожру за забором, а вам потом обвинения предъявят, – Ясмена округлила зеленые, словно изумруды в венце князя, глаза и рассмеялась собственной шутке. Отбросила косу за спину и прищурилась, задумчиво разглядывая Совия:

– Может, хоть ты его вразумишь?

– Не надо со мной ничего делать, ты, ведьма проклятущая! Я тебя и близко не подпущу, а ты, охотник, иди своей дорогой и рта не раскрывай! Не пущу! Мне потом с господами дейвасами никакой охоты нет разговаривать, объясняя…

– …Что ведьма снова сбежала от вашего бдительного ока? – подхватил Совий, глядя на Бреготу честными глазами.

– Чего? Опять? Да чтоб тебя навьи сожрали, вот ведь и вправду ведьма! – Брегота в отчаянии хлопнул шапкой оземь и плюнул вслед Ясмене, уже бегущей легким шагом в сторону леса. Совий смутно подозревал, что она не только отвлекающим маневром в его лице пользуется, но и колдовством, но молчал. Лишь любовался, как просыпающееся солнышко раскрашивает белую макушку всеми оттенками золота и думал, что впервые с момента, как оказался в Приречье, хотел бы послушать музыку не ради воспоминаний.

Отец встретил его на пороге. В кузнице уже ревел огонь, плюясь из дверного проема снопами рыжих искр. Совий протянул руку, ловя особо ретивые огоньки на ладонь. Они с возмущенным шипением гасли, оставляя на коже маленькие красные точки. А ведь когда-то все было совершенно иначе.

Бур поздоровался с сыном и одобрительно ухмыльнулся добыче. Охотник из Совия и правда получился отличный – за все время лишь две зимы они провели без мяса.

В самую первую мальчишка с осени и до весны лежал на печи, не вставая и не произнося ни слова. Бур каждое утро обмазывал прожженные до костей руки холодящей мазью. Менял повязки несколько раз в день. Все деньги отдавал знахарям, добираясь до них, порой, сквозь  тьму и метель, в которую даже звери по норам прятались. Делал все, лишь бы не пришлось отнимать приемышу руки, лишая его даже той крупицы надежды, которая поддерживала в нем призрак жизни.

Как будто мало было того, что Бур оставил службу при княжеском дворе, чтобы сдержать слово, данное когда-то кровному отцу Совия – спасти и защитить.

Только весной, когда из леса запахло березовым соком и живицей, мальчик открыл полуослепшие глаза, глубоко вздохнул и попросил Бура помочь ему выйти на крыльцо. Там он долго сидел, глядя на мир, оказавшийся куда более жестоким, чем мальчик мог представить, и обещал. Молча, про себя, не проронив вслух ни слова. Но тем важнее и тверже были его клятвы. Не предавать себя. Выполнять обещания. Не поднимать руку на невинных.

Ему пришлось учиться всему заново – потерянному, без привычного жара под кожей, избалованному, выросшему в семье, стоящей по правую руку от князя. Его учили воинскому делу, но Совий был уверен, что справится и без оружия.

Потому вторую зиму им с Буром тоже пришлось затянуть ремни. Из бывшего воеводы и бывшего дейваса охотники получились не самые лучшие. Их спасла только любовь Бура к кузнечному ремеслу, которое тому пришлось оставить, когда его призвал к себе князь. Буревестник развозил свои изделия по окрестным селам, снабдил всех приреченцев, но денег с того получил немного. А Совий учился.

И третью зиму они встречали уже с полными бочками мяса и в полушубках из волчьих шкур.

Названый отец часто пытался показать ему, что жизнь в деревеньке, спокойная и размеренная, ничуть не хуже пестрой круговерти городской суеты. Она просто иная. Ровная и могучая, как речное течение. С мелкими завихрениями и водоворотами людских страстей. С глубокими омутами душ. С яркими солнечными бликами девичьих улыбок на поверхности. Бур был уверен: главное, что их отпустили живыми и не стали преследовать. Все остальное – тщета.

Поначалу Совий отмалчивался. Потом спорил, пытаясь доказать Буру, что тот в своей жизни, кроме ратного дела, ничего не видел, а он, Совий, такие чудеса встречал, что Приречье – песчинка малая по сравнению с ними. Бур качал головой и советовал оглядеться по сторонам, но Совий его не слушал. Его душа умерла, а по земле ходила лишь пустая оболочка. Будто его собственный огонь выжег его дотла.

Так было, пока в волость не пришла она.

Совий поймал себя на том, что то и дело подходит к калитке и словно ненароком смотрит в сторону ворот, ожидая, когда покажется белоголовая невысокая фигурка. Наверняка он услышит ругань Бреготы, а может, и ее ответ разберет – смысл не важен, только бархатное звучание, словно гладящее по щеке. Когда он впервые встретился с новой знахаркой Приречья, то поначалу толком и не разглядел ее – такой она казалась обычной, даже со своими белыми волосами. Но голос – он словно принадлежал не ей. Был слишком богатым и сочным для такой серой мышки. Этот голос пробудил в нем то сокрытое, что, как он считал, давно уже умерло, превратилось в пепел, да и тот остыл. Но оказалось, что нет. Не смогли старые колдуны полностью задушить его огненную суть. И в ответ на звучание беловолосой знахарки она снова пробудилась.

Когда Бур заставил его сесть и строго, цепко держа взгляд, объяснил, что девушка – рагана, Совий уже знал об этом. Потому и пытался отстраниться, построить грубостью стену между нею и собой. Из страха, что ему показалось, и сила не вернулась. Из страха, что о его восстановлении как-то узнают другие дейвасы и отберут у него эту крошечную искру. Но сильнее всего – из страха, что он выдаст суть Ясмены другим огненосцам, и они заберут ее туда, откуда ни одна рагана не вернулась – в Школу Дейва.

Когда Бур соглашался позвать Ясмену стать приреченской знахаркой, он не мог знать – откуда, ведь он не огненосец, – как именно реагирует сила дейвасов на присутствие незамужней раганы. Зато Совий знал. И теперь разрывался между желанием прикоснуться к ней и разозлить, обидеть, испугать – сделать все, чтобы она ушла. Исчезла, не оставив и следа. Забрала своего дурного коня и отправилась туда, где ее не коснется огненная ворожба.

Туда, где она будет в безопасности.

Но девушка, словно насмехаясь над его страхами, не исчезла и не озлилась, а прочно обжилась в Приречье, несмотря на колкий нрав и острый язык. Вошла в обросший мхом домишко и осталась там, словно всегда жила в этих стенах.

Совий же с каждым днем все меньше готов был ее отпустить.

* * *

Охотник прикрыл глаза и уперся затылком в теплое от солнца дерево. Лучики скользили по его лицу, щекоча ресницы и грея губы, и он представил на мгновение, что это рагана касается его. Однажды ведь так и было. Тогда, в соловьиную ночь, когда он застал ее на своем месте, с которого любил наблюдать за Черницей и ее неспешным бегом между красноватых глинистых берегов.

* * *

После очередного спора с Буром ему надо было проветрить голову. В сердцах он наговорил названому отцу много глупостей, о которых уже жалел. Но идти на попятную было слишком рано. Обоим нужно остыть, подумать еще раз и признать, что некоторые вещи не избыть простым «извини». Бур хотел, чтобы Совий смирился, вот только охотник понимал, что этого не случится. Особенно теперь, когда появление раганы пробудило в нем силу, которую он считал мертвой.

Совий так и не рассказал Буру, что сумел почувствовать эту слабую искру.

Мужчина с шумом продирался сквозь ветви, не слишком заботясь о том, чтобы не быть услышанным. Сегодня он не охотился – пусть звери и птицы разбегаются и разлетаются прочь. Совий вынырнул из темноты на обрывистый пригорок и раздраженно скривился: на скамейке, которую он сам вытесал и поставил, кто-то сидел. Парень не настроен был на общение и потому резко схватил незваного гостя за плечо, намереваясь невежливо попросить его убраться прочь.

Человек не вскрикнул, только зашипел и резко обернулся. С его головы слетел капюшон, и Совий разжал пальцы, будто обжегшись. Прищуренными глазами, поджав губы, на него смотрела новая знахарка. И судя по ее воинственному виду, освобождать место она не собиралась.

– Что ты здесь делаешь? – выплюнул Совий, сверля ее таким же злым взглядом.

– Тебе-то что? Отдохнуть присела.

– Навья отрыжка! Другого места не нашлось?

– Ну знаешь, – девушка фыркнула, – выбирая между удобной лавочкой и просто землей, я выберу лавочку! Я люблю лес, но от удобств отмахиваться точно не стану. Да и чего ты так разозлился? Места тут на двоих хватит с запасом. Присаживайся, – и нахалка отодвинулась, приглашающим жестом указав на остаток лавочки. Справедливости ради его и правда было достаточно.

Совий оглянулся через плечо, раздумывая, не уйти ли. Может, если бы Ясмена о чем-нибудь спросила или продолжила разговор, он бы так и сделал. Но она уже не смотрела на него – ее задумчивый взгляд был устремлен на Чащу, едва видневшуюся в просвете между деревьев. Девушка уперлась локтем в колено и положила подбородок на ладонь, сгорбившись, как старушка. Поколебавшись, охотник все же опустился на лавку. Краем глаза он уловил отблеск ее улыбки, впрочем, быстро погасшей.

Они сидели в тишине какое-то время, пока Ясмена не вздохнула глубоко и не закрыла глаза.

– Слышишь? – спросила она.

Совий прислушался и открыл было рот, чтобы спросить, что она имеет в виду, но Ясмена вдруг приложила маленькие – почти детские – пальчики к его губам и шепнула:

– Соловьи поют.

Она убрала руку и снова прикрыла глаза, вслушиваясь – вчувствуясь, как понял теперь Совий – в звук. Он и сам, наконец, его услыхал и удивился, что не понял сразу.

Маленькие пернатые певцы заливались так яростно, будто пытались всех себя переплавить в эту мелодию. От реки долетал аромат черемухи, пьяняще–сладкий, дурманящий голову и чувства. И тут же к нему примешивался прохладный запах реки – воды, ила и мокрых камней. Вдалеке от людского жилья ничто не приглушало ни песню, ни плеск, и они сплетались в волшебную музыку, заполнявшую любого, кто пожелает ее услышать, до краешка сердца. Песня катилась по коже перестуком хрустальных капель, гладила лицо пальцами самой Весны, манила сорваться с места и раствориться в сумасшедшей пляске, и казалось, будто это не маленькие птички, а сама ночь выпевала на сотни голосов единое чувство. Река, вторя соловьям, летела по камням, хлеща прозрачными струями сонные плесы и крутые глинистые берега.

Когда Совий медленно открыл глаза, Ясмены рядом уже не было. Она исчезла, как лесной дух, и охотник не пытался найти ее следы. В нем не осталось ни капли ярости, с которой он пришел сюда, и Совий знал, что благодарить за это надо не только маленькую рагану, так легко показавшую ему обыкновенное чудо, но и сам мир, эти чудеса создающий.