355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анджей Заневский » Тень Крысолова (Безымянная трилогия - 2) » Текст книги (страница 8)
Тень Крысолова (Безымянная трилогия - 2)
  • Текст добавлен: 25 сентября 2016, 22:54

Текст книги "Тень Крысолова (Безымянная трилогия - 2)"


Автор книги: Анджей Заневский


Жанр:

   

Прочая проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Выскочить из кармана? Остаться на берегу? Уплыть с мертвецами неведомо куда? Убежать, чтобы постоянно спасаться бегством? Как жить, если вся жизнь – бегство?

Я медленно продвигаюсь к выходу из кармана мертвеца, который уже поднимается по трапу. Он шатается, с трудом удерживая равновесие. Под нами плещется покрытая маслянистой пленкой вода. Сбоку налетает сильный порыв морского ветра. Меня охватывает страх – вот сейчас мы упадем, и корпусом корабля меня расплющит всмятку о каменный причал.

Я удивляюсь тому, что вблизи борта серые; лишь издалека они казались такими ослепительно белыми.

Крысолов все продолжает играть – жмурит глаза, завороженный своей собственной музыкой... В конце концов и он бросает в старческую ладонь блестящую монетку и быстро взбегает вверх по качающемуся трапу. Еще какое-то время я вижу, как на набережной, у железнодорожного полотна, человек с собакой стережет колонну узников. Собака принюхивается и скалит зубы.

Старик внимательно осматривается вокруг – проверяет, нет ли опоздавших. Входит на корабль, ждет еще довольно долго, а потом поднимает трап. Гудок...

Корабль отплывает – вместе со мной и Крысоловом.

Холодный туман проникает сквозь шерсть, врывается в горло, в легкие. Моросящий дождь глухо барабанит о брезент. Сыро. От покойника все сильнее веет леденящим холодом. На его лице оседает белый иней. Корабль качается на волнах. Кругом блюют мертвецы.

Я вылезаю из кармана. По ящикам и свернутым канатам пробираюсь в рубку, где за деревянным штурвалом стоит все тот же Старик, который у входа собирал у мертвецов монетки. Я пролезаю под дверью и прячусь в старом трухлявом ящике, набитом книгами и разноцветными листами бумаги. Здесь сухо, тихо, тепло.

Я засыпаю... Мне снится, что я остался на берегу... Сон необыкновенно четок, насыщен деталями, и я время от времени даже начинаю бояться, что это вовсе и не сон.

На вымощенную гранитными плитами площадь, к освещенным, распахнутым настежь воротам подъезжают вагоны. Люди входят в них ряд за рядом. Их подгоняют человек с палкой и лай собаки. Я едва держусь на ногах от усталости и беспокойства, а тут еще этот моросящий дождь, от которого слипаются все волоски на спине, боках, голове. Я стряхиваю холодные капли. Люди тащат узелки, чемоданы, мешки. Я влезаю в обвязанную веревкой картонку и прячусь поглубже, зарываюсь в рубашки и свитера, еще хранящие запах покинутого людьми дома...

И вот я уже в вагоне, который катится вперед по рельсам. Голод. Жажда. Запертые наглухо двери. Грохот железных колес. Высасываю влагу из промокших волокон, растираю их зубами, глотаю. Люди спят с открытыми ртами. Это не сон, это – смерть... Некоторые уже мертвы.

Просыпаюсь от ударов о причал. Борта скрипят и трещат так, как будто корабль вот-вот рассыплется. Выбегаю на палубу, спрыгиваю на полого спускающийся вниз канат и съезжаю по нему на берег. Крысолов уже играет на своей дудочке. Мертвецы сходят по трапу на темный болотистый берег. Стены, железные ворота, колючая проволока, шлагбаумы, барьеры, тени людей, собак, кошек, крыс, птиц, змей... Мертвые чайки жмутся к лицам повешенных. Тени ворон, грачей, сорок выклевывают глаза людским теням.

Молчание. Только Крысолов все продолжает играть для тех, кто сходит с корабля. Тут все немы – лишь он дует в свою дудочку и лишь этот голос флейты слышен здесь... То быстрее, то медленнее, в такт шагам.

Я громко пищу – так громко, как только могу. Пищу, чтобы удостовериться, что я еще могу извлекать звуки из своего горла, мордочки, ноздрей... Пищу, чтобы тени на берегу услышали меня. Мой писк и голос дудочки Крысолова отражаются от стен и камней, эхом плывут по маслянистой воде, длятся, звенят...

Неужели мертвецы не видят живых? Неужели тени людей, зверей, птиц нас не замечают? Я иду все смелее, все увереннее, ведь никто меня не задерживает, никто за мной не гонится, никто меня не преследует. По берегам растут бело-голубые цветы.

Их едят люди, клюют птицы, щиплют крысы.

Благодаря этим цветам они забывают, кем были и кем стали.

По болотам, трясинам, лугам расползаются туманы, испарения, ползут струи, белые язычки пламени, пульсирующие во тьме тени. И лишь те, что прибыли сюда недавно и сохранили еще телесность, силу, тяжесть, к кому еще можно прикоснуться, напоминают мне о существовании того мира, в котором они когда-то жили и из которого я так опрометчиво бежал.

Глаза стараются увидеть как можно больше, пытаются уловить неведомую опасность, заметить предостережение. Уши вылавливают писки, хрипы, скрежет, стоны, которые заглушают эхо и плеск волн о камни.

Чем дольше я здесь, тем сильнее угнетают меня царящие на этих берегах тьма и полумрак. Можно ли жить на границе, в этой постоянной светотени?

То, что я поначалу принял за тишину, это всего лишь приглушенное, тихое, тишайшее из возможных существование звуков, которых там, в своем мире, я просто не замечал, потому что их подавляли другие, более сильные, резкие, громкие, заглушающие. А здесь даже тени вызывают отзвуки, они звенят, оставляя за собой след в моих ушах. Точно так же и свет, что я до сих пор считал совершенно бесшумным, издает свои специфические звуки, оставляет за собой шорохи и эхо. Кончики ушей поднимаются кверху, поглощают звуки, доносящиеся с болот, равнин, прудов, каменных порогов, дорог, из пещер и гротов.

Крысолов внимательно озирается по сторонам, как будто кого-то ищет. Но кого здесь можно найти?

Крысолов и я все еще живы, и лишь меня и его охватывает страх от мысли, что мы останемся здесь навсегда.

Я хочу выбраться, а значит, должен идти за ним. Может, он знает дорогу и выведет меня отсюда?

Тени змей, летучих мышей, чаек, сов, кошек, лис не пугают меня. Они бессильны – легкие, струящиеся, туманные. Подгоняемая страхом кровь стучит, пульсирует в моем мозгу, сердце, внутренностях, она придает мне сил, заставляет искать выход.

Крысолов играет. Он смотрит дальше, выше, шире. Он не замечает меня, хотя я бегу за ним по пятам, спотыкаясь о мелкие комья замерзшей земли и корни деревьев.

Дороги расходятся в разные стороны. Крысолов останавливается, не переставая играть, переступает с ноги на ногу, и вдруг до меня доносится визг собак, а скорее, собачьих теней, которые гонятся в темноте за тенью человека. А может, это его крик? Или его страх? Звук, который тише самого тихого крысиного писка...

Крысолов перестает играть, поднимает дрожащую руку и вытирает пот со лба... Устало опускается на лежащий у дороги камень.

У дороги, рядом с вырытой в глинистом грунте ямой, вижу знакомую тень... Может ли быть такое? Неужели это и вправду он? Безглазый Старик его окровавленные, выжженные Людьми пустые глазницы я навсегда запомнил в портовых каналах. Он грызет бело-голубые цветы...

Пожирает лепесток за лепестком... Соцветие за соцветием. Я пищу, хочу предостеречь его от Крысолова.

– Беги!

Но он даже не вздрогнул. И вдруг я понимаю, что это только тень, которая уже ничего не боится, которой уже ни от кого не надо спасаться бегством. Неужели? А стон человеческой тени, какой я только что услышал? Я лишь на мгновение отворачиваюсь, а когда снова смотрю туда, где только что видел Безглазого Старика, его уже нет... Остался только сиротливо торчащий обглоданный стебелек...

Я прижимаюсь к камню. Погружаюсь в дрему и снова оказываюсь там, в поезде, мчащемся по обледеневшим равнинам. Вагон скрежещет, тарахтит, стучит, трясется, дрожит. Ритмичные покачивания, удары, толчки, тряска они внутри меня, они изнуряют и отупляют. Мозг, кишки, легкие, кровь – все поднимается и опадает, переливается и волнуется в этой живой, обросшей шерстью пропасти, которую я собой представляю. Я боюсь, что меня обнаружат и убьют, и тогда я стану всего лишь высохшей вонючей шкуркой, гниющей на железнодорожных путях или в сточной канаве.

Жить, во что бы то ни стало жить, выжить, продержаться...

Теперь у меня осталась только эта, единственная цель... Остаться самим собой и вернуться. И проснуться, проснуться, проснуться...

Я протираю лапками заспанные глаза. Где я? Вспомнил. Не могу выбраться с этих лугов, болот и равнин. Крысолов встает, вздыхает, оглядывается вокруг. Значит, я должен идти за ним, должен слушать болезненный кашель и плач дудочки, от которого у меня страшно болит голова. Но ведь Крысолов тоже не знает, куда идти! Я чувствую его колебания и неуверенность. Он то и дело сворачивает то в одну, то в другую сторону, возвращается обратно, останавливается, топчется на месте и снова пытается найти дорогу...

Дудочка дрожит у него в руках, и ее звуки столь же нерешительны, как и его шаги. Кого он так упорно зовет?

Он вытирает губы, фыркает, чихает так, что капельки влаги оседают на моей любопытной голове. И он, и я внимательно всматриваемся в окружающую нас серость.

Если бы я был Крысоловом, я бы ни за что не пошел в сторону той черной стены, откуда доносятся стоны и писк летучих мышей. Не пошел бы я и в противоположную сторону – там только трясина и толпы теней, многие из которых уже потеряли свои былые формы, и теперь невозможно понять, то ли это были люди, то ли свиньи, то ли коровы, то ли собаки, а может, кошки, змеи или птицы... Я не повернул бы и в сторону мерцающего на горизонте кроваво-красного зарева, повисшего над кипящим лавой огненным потоком.

Крысолов все еще раздумывает и чего-то ждет. Вытряхивает слюну из дудочки и беспомощно оглядывается по сторонам.

Как направить его в ту сторону, которую избрала бы привычная к скитаниям крыса?

Он поворачивает туда, где полыхает огонь, жар и дым от которого я чувствую даже здесь! Что он делает?! Я прыгаю прямо в пыль и пепел расходящихся на перепутье дорог.

Отбегаю в сторону – так, чтобы он меня заметил. Громко пищу – так громко, как только могу... Смотрю в его расширенные зрачки... Увидел ли он меня? И не почудилось ли мне, что он заморгал от изумления?

Я сворачиваю на дорогу, ведущую наверх, к сухим равнинам, над которыми пролетают тени птиц. Поворачиваю голову назад... Он смотрит на меня, но не идет. Я останавливаюсь, пищу и снова иду вперед.

Ты должен пойти за мной! Крысолов, ты обязан пойти за единственной живой крысой, сумевшей пробраться даже сюда. И ты должен понять, что, хотя мы с тобой люто ненавидим друг друга, мы все же друг другу нужны и спастись сможем только вместе. Дальше... Быстрее... Иди...

Он медленно трогается с места и идет за мной.

Мои глаза привыкают к темноте, а точнее говоря – к затаившемуся в земле, в скалах, в болотах, трясинах, рощах, поймах рек приглушенному свету.

Неверный свет – яркость, присыпанная слоями пепла, пробивающаяся мерцанием, светотенями, отблесками в осколках разбитого стекла, красным отсветом тлеющего жара, который давным-давно должен был погаснуть. Я не знаю, то ли это иллюзия, то ли сон, то ли действительность? Серость продолжается, и в этой обманчивой темноте я вижу больше, чем мог увидеть там, откуда прибыл сюда.

Устало закрываю глаза.

Мой крысиный глаз видит теперь дальше, захватывает шире, проникает глубже. Если это и вправду то, что видит мой глаз, а не пейзаж снов в мозгу запертой в вагоне, выгрызающей дыры в мешках крысы. Крысы, которая надеется, что ее не найдут и что она доедет туда, куда несется сонный поезд...

Крысолов споткнулся о трухлявый корень и отступил на шаг. Дудочка замолкла. Я оглядываюсь, и поначалу мне кажется, что он сбежал.

Позади меня лишь стена темноты. Неужели мой злейший враг бросил меня здесь? Повернул обратно? Выбрал другую тропинку и как раз в этот момент карабкается по откосу наверх – к выходу?

Может, я слишком далеко забежал? Дальше, чем могут увидеть его глаза? Возможно ли, чтобы Крысолов бросил живую крысу и ушел? Разве ему без меня не так же одиноко, как мне без него?

Я внимательно осматриваюсь по сторонам. Вон он! Там, под высохшим деревом с ободранной корой. Бледный, сгорбленный, перепуганный... И лишь теперь я .замечаю тени крыс и людей.

Тени – плоские, как будто вырезанные из бумаги, картона, фольги. Из глубины мерцающего света они катят перед собой камни, обломки, куски, крошки. Катят, толкают, подталкивают, подвигают, подбрасывают – вперед, вверх, дальше по склону, к невидимой границе, где они наконец оставят свой багаж, отдохнут, уснут...

Изо всех сил, помогая себе движениями спин, голов, животов, плеч, рук, ног, сгорбленные от усилий, спотыкаясь и падая, они бредут вперед со своим грузом, обломками, бревнами, щитами, тачками, колясками... Некоторые не толкают перед собой ничего, кроме пустоты, серости, иллюзий, а ведь ведут себя при этом так, как будто всем телом напирают на настоящую тяжесть, что может упасть, раздавить, уничтожить.

Они катят перед собой свои представления, свои мысли. Продвигаются вперед тяжело, с трудом, с болью. Я понимаю страх Крысолова и тоже начинаю бояться. Ведь эти валуны, камни, обломки могут упасть, скатиться прямо на меня, завалить, раздавить, задушить.

Падающий вниз камень пролетает надо мной, катится, исчезает во тьме, и только эхо гремит в мозгу. Падает еще один валун, и я лишь в самый последний момент успеваю отскочить.

Катятся бревна, шары гниющего навоза, большие и маленькие обломки, крошки, обрывки жести, куски бетона, памятники, обломки стен, шины, рельсы. Крысы и люди бегут за ними, пытаются поймать, подхватить, догнать. Падают, сталкиваются друг с другом... Как же все это близко от меня – я, маленькое, все еще живое обиталище теплых мышц, костей, крови.

Я в ужасе разыскиваю взглядом Крысолова.

Он стоит позади меня с дудочкой в трясущейся руке. Он боится точно так же, как и я. И этот страх объединяет нас сильнее, чем поиски выхода из этого лабиринта смерти. Он отступает назад, отскакивает от падающего мусора, от бегающих теней, от собственного страха. Кто я такой для него? Живая крыса или такая же тень? А может – случайный временный шанс понять самого себя?

Он поднимает дудочку, подносит ее к губам и дует в нее изо всех сил. Быстро приближается широкими шагами, проходит прямо надо мной, как будто не замечая.

Я снова отскакиваю от катящегося вниз камня. Сгорбленные от постоянного толкания груза фигуры карабкаются в гору и спускаются обратно. Камни, глыбы, комья, шары, цилиндры – большие и маленькие, светлые, темные, блестящие и матовые – катятся, трескаются, рассыпаются, взрываются. И только мы – Крысолов и крыса -продолжаем думать о спасении, пытаемся выбраться, отойти, отскочить, обогнуть, избежать, отклониться, спастись.

На мгновение мне в голову приходит мысль – а не схватить ли в зубы падающий обломок и не отправиться ли в гору, толкая его перед собой? Крысолов закусил губу. Он смотрит на падающие вниз камни так, словно думает о том же самом... А может, упрямое толкание тяжестей в гору – это единственный для нас шанс выжить? Может, так и надо существовать?

Ну нет! Это была бы смерть! Это и есть смерть! Взгляни...

Сутулые, сгорбленные, ползущие, бредущие тени удаляются, уходят в небытие, толкая и катя свои камни.

Надо залезть повыше и встать под стеной, чтобы лавина не могла до нас добраться. Может, спрятаться под той скалой, откуда доносится шум проплывающей воды? Я бегу впереди идущего широким, тяжелым шагом Крысолова. Место под скалой кажется мне безопасным. Только эта полутень-получеловек, прибитая к скрещенным доскам прямо над журчащим потоком, которая тщетно пытается напиться воды, которая все ускользает от узких побелевших губ. Выше качаются ветки с висящими на них апельсинами, яблоками, сливами – их никто никогда не сорвет и не съест. Крысолов играет. И мне на какое-то мгновение кажется, что несколько капель воды все же попадает в рот распятого человека.

Черная скала над потоком качается, дрожит – того и гляди рухнет. Я спасаюсь бегством. Слышу позади шарканье ног Крысолова.

Я уже научился распознавать нерешительность и неуверенность его шагов. Он играет на дудочке, все время оглядываясь, останавливаясь, то и дело поворачивая обратно, кружа на одном месте, издавая пронзительные, гортанные звуки. Он зовет, ждет, ищет кого-то близкого...

На его темном длинном пальто с широкими прямыми рукавами четко выделяются отстающие края карманов, засаленные от постоянного засовывания в них рук. Растянутые, обвисшие мешки, в которые мне бы хотелось забраться. Полы пальто колышутся, подметая дорожную пыль. Я забегаю вперед, а когда он подходит ближе, вцепляюсь коготками в шерстяную ткань и быстро карабкаюсь наверх, удерживая равновесие с помощью хвоста. Долезаю до обшитого по краю тесьмой кармана. Заползаю внутрь, трясясь от страха, что Крысолов вытащит меня отсюда и убьет.

Он даже не почувствовал, что я здесь. Он идет вперед и дует в свою дудочку...

Я выглядываю из кармана, обеспокоенный тем, что Крысолов остановился и явно не осознает, какая опасность ему грозит. Я узнаю кружащие вокруг нас тени, подмокшие луга, горизонты без солнца, запахи гниения, клонящиеся вниз скалы, пронизывающий холод подземных рек. Мне страшно, что я могу остаться здесь навсегда, стать каплей тумана на берегу неизвестного озера.

Крысолов встает у высокой белой скалы, вертит в руках свою дудочку. Он зовет, молит, жалуется... Видимо, он не знает, откуда может появиться тот, ради кого он забрался аж сюда...

Вдруг он глухо закашлялся, и я услышал, как этот кашель гулко грохочет в его легких – совсем как камни, летящие по откосу в пропасть...

Я увидел тень, бывшую чуть светлее других, с длинными волосами. Она двигалась медленно – точно плыла над землей. Крысолов сильнее дунул в дудочку. Фигура приблизилась и оперлась на его руку. Высохшая серая ладонь, лицо... Кажется, оно мне знакомо?

Она похожа на женщину, которую я видел в его доме... Не она ли умерла тогда, съев предназначавшееся мне отравленное печенье? Разве я не заглядывал ей в глаза, когда она умирала? Я втиснулся поглубже в карман, опасаясь, что она может заметить меня.

Сердце колотилось все быстрее, уши старались улавливать мельчайшие шорохи, ноздри чуяли опасность...

Крысолов поспешно двинулся вперед. Теперь его шаги стали решительнее, тверже, увереннее – как будто он знал, куда идти.

Я превозмог страх и осторожно высунул наружу вибриссы. Легкий ветерок дул с той стороны, куда шел Крысолов. Мы преодолевали пустынные равнины, каменистые завалы и мосты, продвигаясь все дальше и дальше, в глубь бесконечного на первый взгляд плоскогорья. Тьма поседела, и только из стен ущелья сочилась бледная краснота – словно давно пролитая кровь. Серый матовый пруд свисал над нами вместо неба. Высохшее дно, где вырисовывались очертания дороги, по которой он шел все увереннее и все быстрее. Рядом серебристая, как паутина, длинноволосая женская тень клонилась, двигаясь против ветра, а вместе с ней... кто-то еще. Незнакомец, появившийся неожиданно... Пониже ростом, поплотнее, со скрытой под шлемом головой. Три слитка серебра на равнине серости. Мне страшно, но я не перестаю смотреть. Они шагают вперед, а я крепче вцепляюсь в ткань кармана, чтобы случайно не вывалиться на каменистом уступе.

Нюх и слух подсказывают мне, что мы возвращаемся в мир живых. Те, что позади нас, тоже идут туда по нашим следам, но их поступь легче, чем отраженное стенами эхо шагов Крысолова. Рука об руку они идут рядом с нами, но все же не так близко, чтобы я мог заглянуть в их лица и удовлетворить свое крысиное любопытство – узнать: это все еще тени или уже живые люди?

Голос дудочки становится радостным, безмятежным, счастливым... Значит, ты и так умеешь играть, Крысолов?

Все ближе... Ветер дует сильнее, серость постепенно светлеет, шаги становятся тверже. Только мое сердце колотится все так же, а страх и голод все еще определяют сознание. Страх и голод делают меня крысой. Я уже вижу выход – мерцающее пятно света. Там я буду в безопасности. И я, и Крысолов. И даже если он захочет меня убить – принес меня сюда в своем кармане тоже он.

Я слышу его крик – призыв к тем, кто идет за нами, шагать быстрее. Как прекрасно он сейчас играет...

Он преодолел границу ночи. Стоит, зачарованный, залитый светом, и вдруг оборачивается назад, протягивает руку в темноту, к своей женщине и незнакомцу...

Две тени останавливаются, отступают назад, поворачивают обратно. Уходят.

Солнце ослепляет меня, опаляет своим жаром. На мгновение меня охватывают сомнения – а не вернуться ли, не скрыться ли в прохладном сером полумраке?

Крысолов в отчаянии бьет кулаками по скале, а я незаметно выбираюсь из его кармана... Выпрыгиваю на свет, качусь по залитому солнцем склону, как камень среди других камней. Вдруг – сильный удар в затылок... Как будто я засыпаю...

И снова я там, в вагоне из моего сна.

Поезд резко останавливается. Люди падают, кричат, бьют кулаками по доскам. Двери с громким скрежетом распахиваются, и я – разбитый, обессиленный, беспомощный падаю...

Предо мной распахивается пропасть – беспредельное пространство пожирающей свет черноты.

Я просыпаюсь без всяких воспоминаний – точно не было никакого прошлого. Я не знаю, кто я и как попал сюда.

Откуда и куда я иду? А может, я здесь с самого начала? То ли я раньше не знал об этом, то ли просто не хотел знать?

Память растворилась, пропала. А как жить без памяти в мире, который помнит? Разве не память учит нас, как жить? Я смотрю на серую стену, на мутную воду канала и пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь.

Любопытство! Значит, я был любопытен? Скитался? Искал? Любопытство осталось в моем опустошенном от всего остального нутре. Как будто ветер высосал из моего мозга все подробности, детали, события, воспоминания. Осталось лишь ощущение пустоты, недостатка всего того, что когда-то заполняло меня, того, что я видел и знал, чего желал и искал.

Я – кто? Я – откуда взялся? Я – как сюда попал? Я – почему?

И все же ветер забрал не все. Он оставил мне сознание момента, боль внезапно заполнившей меня пустоты, страх незнания, который я испытываю, сидя на кирпичной стенке над бетонным желобом.

Сверху падает луч света и освещает покрытые желтоватым налетом стены, черные пятна плесени и быстро бегающих крыс. Я – один из них. Сильные зубы, цепкие пальцы с острыми коготками, мясистый голый хвост, спрятавшаяся в шерсти блоха кусает в загривок, голод... Это все я.

Есть еще доносящиеся сверху шумы и свисты, писк резвящихся неподалеку крыс, плеск льющейся с уступа воды и скрежет моих собственных зубов, запахи дыма, плесени, мочи, дождя, испражнений и гнилья, гулкие содрогания почвы от проезжающих над нами машин, едва слышный стук людских шагов, доходящие из глубины земли отдаленные сотрясения. Почему они так пугают меня?

Я просыпаюсь без памяти, без прошлого, без воспоминаний, но окружающий меня мир мгновенно заполняет мой мозг ощущениями, заботами, желаниями, осколками действительности. И даже если мне никогда не суждено восстановить свою память, я все равно буду существовать благодаря моим глазам, ушам, ноздрям, вибриссам, зубам, чувствительности лапок, подбрюшья, хвоста.

Бегущие подо мной вдоль желоба крысы не замечают меня, проходят мимо, как будто я -пятно черной плесени или свисающий на ниточке паук. Они возбуждены, их манит резкий запах любви.

Они бегут за призывно поднявшей хвост самкой. За самкой, жаждущей самца. Я даже здесь улавливаю ноздрями магнетический аромат ее набрякших желез. Крысы нюхают, трогают, лижут. Кусают и отгоняют друг друга. А она с поощряющей их покорностью наблюдает за тычками, драками, пинками, бегством. Внезапно появляется ее самец и мгновенно разгоняет более молодых и неопытных соперников. Забирается на нее сзади, входит в нее, удовлетворенно пищит, обхватив лапками поблескивающую в полумраке спину.

Я хочу пить. Сползаю вниз по скользкой поверхности кирпичной стенки. Наклоняюсь над узким ручейком нечистот... Собранные воедино запахи бензина, кислот, мыла, мочи, жира, молока. Я улавливаю, узнаю их, разделяю. В желудке разливается прохлада выпитой жидкости.

Пара влюбленных крыс удалилась.

Я думаю – куда идти? Стою без воспоминаний, без памяти и прошлого над лениво текущим потоком. Мои органы чувств ощущают, замечают, познают, но сам я как в тумане, сквозь который так тяжело пробиться.

Я очутился на тропе бегущих мимо крыс, которым здесь известен каждый поворот, каждый закоулок, каждая ступенька. Они не замечали меня, пока я лежал на кирпичной полке, но теперь, когда я, взъерошенный, уселся у них на пути, они перестали быть ко мне равнодушны. Они видят меня, я среди них, и они хотят знать обо мне как можно больше.

Я двигаюсь неуверенно, как будто боюсь их. Ведь я же не знаю этих мест, и это сразу можно понять. Да, крысы ведут себя так, словно я не такой, как они, – незнакомый, вызывающий отвращение. Шерсть встает у них дыбом на головах, спинах, боках. Они скрипят зубами, напрягают спины, их хвосты нервно подрагивают.

Они знают, что я нездешний.

Я – чужой.

Они толкают меня, напирают, сбрасывают в теплый неглубокий поток. Я плыву, отталкиваясь от дна задними лапками. Доплываю до более широкой трубы, отряхиваю шерсть, вылезаю на каменный берег подземного канала.

Это не мой город, не мой канал. Я не отсюда и должен как можно скорее найти дорогу к себе. К себе? Но куда?

И где эта дорога? И как я ее узнаю, если я все забыл? Крысы снова прогоняют меня, а я – испуганный и не знающий, где я даже не пытаюсь защищаться.

Вылавливаю огрызок яблока, тащу в угол, съедаю. Жду на самом краю потока, глядя на воду. Ловлю еще кусок моркови. Скоро я стану сильнее и буду чувствовать себя увереннее в этом канале, запахом которого постепенно пропитывается моя шерсть.

Возвращаюсь на кирпичную стенку, где я очнулся. Засыпаю, а как только просыпаюсь, сразу узнаю, что я уже когда-то здесь просыпался, что я уже был здесь.

И так понемногу рождается новое прошлое, где бетонная труба, плывущий поток нечистот и кирпичная стенка – это те точки, которые я узнаю все лучше и благодаря которым ориентируюсь все более уверенно. И только когда я пытаюсь вернуться в прошлое, в воспоминания, когда пытаюсь преодолеть порог памяти, передо мной вдруг встают стена, туман, темнота. И тогда я чувствую себя побежденным и покоренным, и ужас сжимает меня за горло. Я должен знать все, а не знаю ничего...

Ночью я выхожу на улицу, но сточные канавы, колодцы, ворота, лестницы, подвальные окна незнакомы мне, и я так и не знаю, откуда я пришел сюда, куда шел и почему я ничего не помню.

Я привыкаю к ежедневному беганью по одним и тем же бетонным тропам, по берегам одних и тех же потоков. Я осваиваюсь и с крысами, в конце концов перестающими преследовать меня. Теперь, встречая молодую крысу, я иной раз сам скидываю ее в воду.

Я уже перестал бояться. Я обследовал и изучил ближайшие окрестности от речки до прачечной, от пекарни до аптеки, – а также обитые жестью фабричные постройки и вытекающий из-под них ручей, полный косточек и скорлупы.

Я передвигаюсь на этом ограниченном пространстве, будто знаю его с первых дней жизни. Все реже думаю о том, что могло быть со мной раньше, до того, как я впервые проснулся на кирпичной стенке. Каждое мгновение, сон и пробуждение становятся моей новой жизнью, новым прошлым, позволяющим мне забыть, что раньше происходило что-то такое, о чем я не знаю.

Я уже вырыл себе нору, выстлал ее соломой, перьями птиц и клочками бумаги. Моя самка ходит с огромным брюхом, в котором растет наше потомство. Я уже различаю доносящиеся сверху голоса людей. Я расширяю свои знания о том, кто я, а точнее – о том, кем я стал здесь. Я знаю, на каких помойках можно найти высохшие ветчинные шкурки, а где – заплесневелый хлеб, хребты от сушеной рыбы с хрустящими головами или засохший сыр.

Я уже знаю всех здешних крыс и людей, кота, который выходит по вечерам на охоту, и хищную сову, бесшумно пикирующую с башни на неосторожных грызунов.

Дневной свет снова начнет свое привычное путешествие по бетонным стенкам колодца. Я, как всегда, влезу на кирпичную стенку, потому что мне нравится наблюдать за проходящими под ней крысами, признавшими меня своим так же, как и я стал считать их своей семьей. Лягу поудобнее, сытый и счастливый оттого, что я у себя дома – в этом сером, спокойном подземном проходе.

И тогда я услышу доносящийся сверху голос флейты. И меня вдруг охватит ужас – такой же, как в тот момент, когда я здесь очнулся, когда я ничего, совершенно ничего не помнил. И в кругу света увижу тень играющего на флейте человека, тень, которая заставит меня вспомнить все.

Он становился все более похож на нас. В сером комбинезоне, в сером плаще – он шел за нами или среди нас, как будто сам был крысой. А ведь так легко было догадаться, что он – человек, хотя бы по тому, как он двигался всегда на двух ногах, или по резкому запаху вина, который распространялся от его дыхания.

И даже когда он снимал с головы капюшон, приглушавший звуки его дудочки, сходство не пропадало. Серебристо-серые волосы, острый нос и прищуренные глаза стального цвета придавали его землистому лицу сходство с крысиной мордой. Крысы, видевшие его издалека и ничего не знавшие о том, что его профессия убивать их, иногда принимали его за очень большую, переросшую крысу. Достаточно было рассыпанного им зерна и ручных грызунов, которые лазали по его одежде и ели у него из рук, чтобы у большинства крыс сразу же возникало доверие к нему, они позволяли ему кормить их, касаться, гладить.

Он двигался среди них, как большая, очень большая крыса, как крыса, выросшая крупнее всех остальных сородичей, а поскольку появлялся он часто и надолго, то его переставали бояться, он больше не вызывал сомнений и подозрений. Молодые и недавно прибывшие крысы, видя окружающие его толпы, подходили без страха, с верой в то, что его можно не бояться. Ведь он разбрасывал такое вкусное, питательное зерно и вяленые рыбьи головы с хрустящими высохшими глазами.

Иной раз и я был близок к тому, чтобы довериться ему, поверить в то, что он тоже – крыса или близкий родственник крыс, ведь он такой же серый, как мы, и от него так же пахнет подземными туннелями. В то время, как он стоял над решеткой сточного колодца, сыпал вокруг золотистую пшеницу и, призывая крыс пойти за ним, извлекал из своей дудочки пискливые звуки, я тоже был готов выйти из своего укрытия. Это продолжалось всего лишь мгновение, но то было самое опасное мгновение в моей жизни, и даже теперь я дрожу от страха, вспоминая об этом...

Если бы не тот скрежетавший зубами от ненависти Большой Взъерошенный Старик – крыса, которая обо всем знала, – меня бы не было сегодня в этом городе. Крысолов, кормивший крысами змей, сжигавший их в бетонных подземельях, топивший в ямах с водой, сбрасывавший в заполненные известью рвы, – этот Крысолов-убийца, за которым следуют толпы доверчивых самцов и самок, живет теперь надо мной в комнате с заплесневевшими стенами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю