Текст книги "Трубадур и Теодоро, или две двести до Бремена"

Автор книги: Андрей Виноградов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава вторая

Когда Теодоро в первый раз обрядили в ярко-оранжевое подобие седла, только длинное – идущее вдоль всей спины, от шеи до самого основания хвоста, – он подумал, что это всего лишь очередная дурацкая придумка хозяев, каковых было немало на его коротком веку. Из седла пошло торчала большая тряпичная, синего цвета ручка. Ничего более отвратительного придумать было нельзя, этот элемент дизайна не просто унижал достоинство свободолюбивого пса – он размазывал его, распластывал, растирал в грязь, демонстрируя, насколько ограничены его право выбора и самостоятельность.

Хозяева и раньше время от времени пытались надевать на Теодоро то попоны, то комбинезончики, похожие на те, в каких по дворовым тропкам носился пуделек Перлик – «мелкий, тупой, лупоглазый урод в голубой болонье и с несвежим запахом изо рта». В оценках не полюбившихся ему сородичей, то есть прочих собак, Теодоро был немилосерден. Кстати, на тетке, что выгуливала Перлика, были рейтузы такого же голубого цвета, как и комбинезончик ее подопечного, и их точно так же понизу стягивали резинки, почти у самых коленей… Теодоро однажды полюбопытствовал и еле увернулся от удара сложенным зонтом, но дело того стоило. Он еще больше запрезирал и пуделя, и тетку за эти резинки и вызывающе подолгу мочился на любимую пальму Перлика. Но все-таки тетка занимала в его жизни гораздо меньше места, чем сородич, к тому же Теодоро, как ни старался, так и не обнаружил места, которые тетка пометила.

Провожая парочку взглядом, он обычно ворчал на собачьем: «Пидор-р-р-ок…»

Обычно Теодоро безропотно позволял хозяевам одевать себя, застегивать всевозможные клипсы и молнии… Но чем больше их было на собачей одежде, тем драматичнее развивался второй акт, когда наступало время всю эту сбрую снимать…

Хозяев он, конечно, ценил как кормильцев, даже по-своему любил их за то, что кормильцами они были по-настоящему щедрыми и заботливыми, поэтому старался обойтись малой кровью. Просто перетерпеть, по правде сказать, в собачью голову не приходило.

Иногда удавалось ограничить нанесенные хозяевам травмы кровоподтеками от ударов зубами, но это в том случае, если жертвой оказывался хозяин. Хозяйкина шкура была намного нежнее, она слишком легко прокусывалась, будто бы только этого и ждала. Кроме того, в первое же мгновение молниеносной Теодоровой атаки хозяйка впадала в ступор и как специально подсовывала Теодоро пахнущие кремом ладони и тонкие пальцы… Он честно пытался совладать с собой и ограничить напор, не выходя за пределы легкой, поверхностной хватки, но внутренний голос «Стоп-стоп-стоп!» всегда запаздывал, и, пока отданная команда достигала мышц, челюсти сами собой успевали сойтись еще несколько раз… При всем этом хозяйку Теодоро любил значительно больше хозяина. Если бы они жили на Севере, где хозяйке могла бы понадобиться теплая шапка, он легко принес бы себя в жертву и стал ондатрой достаточного размера, чтобы женщине хватило на головной убор. Во всяком случае, так или почти так Теодоро думал о себе, хотя и не очень часто. Он старался не быть расточительным в чувствах даже наедине с собой, а уж если посещала его душевная слабость, Теодоро не выбирал простые способы проиллюстрировать глубину личной преданности.

К слову сказать, у большинства знакомых мне собак фантазия ни при каких обстоятельствах не вышла бы за пределы готовности впрячься в санки, чтобы отвезти хозяйку в магазин теплой одежды, или просто сопроводить ее туда, лучше всего – на руках, в идеале – за пазухой.

Теодоро был другим.

…Все, что происходило в момент раздевания пса, можно было бы без натяжек назвать местью за поруганный экстерьер, особенно если учесть склонность Теодоро к высокопарности – имя обязывало. Действие напоминало хорошо отрепетированный спектакль, в котором персонажи второго плана, то есть жертвы, злонамеренно уступают место друг другу. Как уже было сказано, Теодоро великодушно позволял рядить себя во что хозяйской душе заблагорассудится, не препятствуя сомнительным опытам «от кутюр», и даже процесс раздевания – большая его часть – проходил мирно и безнаказанно… Но только до момента, когда последняя, в лучшем случае предпоследняя застежка покидала свое гнездо. Тут он демонстрировал поистине крокодильи молниеносность, хватку и изворотливость, а хозяева в очередной раз запоздало спохватывались, что имеют дело с собакой, способной завалить барсука. Ну не барсука, так кролика, не столь это важно. Короче, не знаю, достаточной ли охотничьей квалификацией обладал Теодоро, чтобы достойно откликнуться на призыв «От каждого по способностям» – если иметь в виду барсуков или другую какую живность, – но с руками у него не бывало накладок.

Обычно сведение счетов занимало секунду-другую, не дольше. На Теодоро кричали, топали ногами, несколько раз в него даже бросали туфлей и попадали, – он намеренно подставлялся и, получив совершенно безболезненный удар, больше толчок, чем тумак, сворачивался клубком и принимался тихонько поскуливать, стараясь не переигрывать. После этого хозяева начинали кричать друг на друга, причем громче и куда эмоциональнее, чем на виновника происшествия.

Но какие бы чудеса ни случались в течение дня, каждый вечер Теолоро неизменно оказывался в хозяйской спальне, на широкой, застеленной шелковистым бельем постели, прижимался теплой спиной к животу хозяина, доверчиво вытягиваясь во весь свой мультяшный рост, потом проделывал тот же трюк с хозяйкой… и мир в семье восстанавливался. На всех троих снисходило умиротворение, а на Теодоро еще и покорность. Человеческие животы отлично снимают скапливающееся в организме такс нервное напряжение. Надо только учитывать, что если день выдался особенно трудным, одного живота может оказаться недостаточно, поэтому одиноким людям заводить такс не рекомендуется. У Теодоро редко случались легкие дни, и хозяйские животы не конкурировали между собой, отчего их владельцы были счастливы поровну.

Когда в дом приходили гости, Теодоро успевал за вечер уделить внимание всем без исключения коленям. Подолгу он не задерживался, двух-трех минут обычно хватало, чтобы ощутить всю полноту возникающей в людях скованности, иногда граничащей с паническим страхом, реже – радость и удовольствие. Он проверял, насколько верны его первые – зрительные и обонятельные – впечатления и, переходя на тактильный уровень, самодовольно убеждался, что почти никогда не ошибается. Хозяйка любила говорить: «Он у нас очень справедливый… У нашего Теодоро никто не должен быть обойден вниманием». Теодоро эта оценка нравилась. Гости, со своей стороны, предпочли бы собаку с более умеренным чувством справедливости. Во всяком случае, большинство гостей.

Хозяйка была права: в набор повадок ее собаки безусловно входила склонность к установлению равноправия. Уже в том, что в периоды примерок собачьей одежды сама хозяйка страдала не меньше и не реже хозяина, нельзя было не распознать приверженность Теодоро идее эмансипации. Собственно, и мечта обоссать ротвейлера, по сути, была скроена из тех же амбициозных устремлений…

Теодоро не переставало поражать человеческое упрямство: «Почти как таксы, только у нас этот недостаток компенсирован завидной красотой, недюжинным умом и беспримерной храбростью…»

(Я намеренно в это месте прибегаю к многоточию. Сам пес редко ограничивался сокращенной версией гимна своей породе. Вы бы удивились, как далеко может зайти такса в красноречивом перечислении собственных достоинств, а возможно, и попеняли бы Создателю за то, что Он избрал для вас такую упрощенную форму жизни – всего лишь человек… )

«Ведь каждый раз одно и то же: примерка – кровь – скандал… Зачем регулярно устраивать самим себе добровольную экзекуцию? Неужели только для того, чтобы на следующий день с извинениями сдать костюмчик или свитерок назад в магазин, демонстрируя свежие пластыри? Ненормальные…»

Откуда, при всех талантах, Теодоро мог знать, что нормальные люди не заводят такс? А если и случится ошибка, то природа не успокоится, пока не расставит все по своим местам, причем компромисс будет достигнут, как правило, не за счет собаки…

Я, конечно, мог бы оказаться полезен Теодоро; не исключено, у меня хватило бы сил и умения, чтобы помочь ему разобраться с психологическим портретом людей, которые предпочитают собак, похожих на чрезмерно серьезную обувную щетку, но, когда мы наконец познакомились, эта тема уже утратила для пса актуальность.

Обычно Теодоро ходил в магазин собачьего платья вместе с хозяйкой и тихо сидел возле ее ног – неизменно послушный, грустный, немного даже трагичный, в разговор не вслушивался, полагая его содержание известным наизусть… Теодоро наверняка развеселил бы вопрос продавщицы после хозяйкиного рассказа об очередном кровавом побоище: «Женщина, вы уверены, что у вас в семье только одна собака – вот эта?» Но, как я и говорил, он не очень внимательно слушал, к тому же не настолько хорошо владел «человеческим», хотя слов знал довольно много, уж слово «собака» точно… С другой стороны, о ком еще, как не о собаке, можно говорить в магазине аксессуаров собачьей жизни? В общем, гораздо интереснее было смотреть по сторонам, угадывая, что за обновка появится в доме на этот раз и как скоро опять придется устраивать драку.

«Как их только, упертых, здесь терпят?» Теодоро был абсолютно уверен, что перемерил без малого весь ассортимент. Он совершенно искренне недоумевал, зачем нужны все эти тряпки, если живут они с хозяевами близко-близко к солнцу и еще ближе к морю, и даже зимой вокруг сплошное тепло.

«Это для хиляков, зануд и пи-дор-ков…» – Теодоро всегда с удовольствием смаковал прозвище, которым наградил Перлика.

Он не понимал и вследствие этого недооценивал главное свойство человеческой натуры – настойчиво и целеустремленно повторять одни и те же ошибки, до тех пор пока результат не станет наконец привычным, а потому – менее болезненным.

Глава третья

В тот вечер, когда клипсы седла защелкнулись под подбородком и на животе Теодоро, он решил не церемониться ни с хозяином, ни с хозяйкой («Всему есть предел!»), однако снимать с него странную обновку никто не спешил. Мысленно Теодоро отложил разборки на час-другой, но и перед сном никто не стал его раздевать. Такое случилось впервые и до этого дня казалось невероятным.

– Пусть привыкает, – строго распорядился хозяин, откликаясь на вопросительный взгляд хозяйки, предусмотрительно доставшей из кухонного шкафчика известную Теодоро коробку с пластырями и остро пахнущими салфетками.

Хозяйка неуверенно кивнула. Было заметно, что идея мужа ей не очень нравится, но коробка вернулась-таки на традиционное место.

«Боятся, – решил про себя Теодоро. – Это правильно».

Позже он будет тщетно корить себя за то, что не уловил в хозяйских словах новые интонации, не расслышал в них зловещего шарканья крадущихся в его жизнь перемен, хотя и вынужден будет признать, что шансов повлиять на судьбу у него не было. В то же время, если бы он смирился безропотно с уготовленной долей, то не был бы Теодоро… А значит, никакого безропотного смирения не могло быть и в помине!

На такой комфортной для самолюбия, все правильно объясняющей ноте Теодоро и закончит в свое время «разбор полетов».

Я сам часто прибегаю к этой же хитрости – «ну не дала мне шанса судьба-злодейка, а то я бы ей показал…»

В постели две застежки на животе и одна на шее неприятно давили, но куда более крупными неудобствами обернулись толстый материал на спине и дурацкая упругая ручка. Мало того, что сами по себе они были ужасные, уродские и унизительные (все на букву «у»), но еще и не позволяли снять на хозяйском животе накопившийся за день стресс. Его в собачьем организме собралось столько, что, окажись Теодоро способным превращать нервную энергию в электрическую, он мог бы без труда в течение полутора-двух часов поддерживать работу трех микроволновок и еще утюга в режиме «лён–отпаривание».

Впервые в своей сознательной, взрослой жизни Теодоро был готов пойти на компромисс. Он носом растолкал хозяина и не успокоился, пока тот не сообразил наконец зажечь прикроватную лампу, разбудив тем самым хозяйку. Всеми доступными средствами Теодоро продемонстрировал, чтО именно ему мешает и, главное, что он готов раздеться без обычных последствий для раздевающего. Теодоро был уверен, что все получилось наглядно и предельно доходчиво, но его не поняли, а может быть, поняли, но не поверили и оставили все, как есть. Это было гораздо бОльшим унижением для Теодоро, чем сама готовность отступить, потребовавшая от самолюбивого пса немалой работы над собой, несмотря на все неудобства, чинимые «седлом».

Всю ночь он ворочался у хозяев в ногах и шумно вздыхал. Иногда Теодоро поднимался, подходил по краю кровати к изголовью со стороны то хозяина, то хозяйки и принимался быстро-быстро крутить головой из стороны в сторону. Уши от этого движения потешно летали вверх-вниз и издавали звук, напоминавший трещетку, какой пользуются футбольные фанаты, только треск был помедленнее и заметно глуше. Исполнение этого трюка в дневное время очень забавляло хозяев, они называли его «вертолетиком» и умилялись без меры. Ночью же, заслышав «вертолетик», хозяин или хозяйка, не открывая глаз, приподнимали угол одеяла и пропускали Теодоро в уютную, хорошо нагретую темноту. До сих пор этот пароль действовал безотказно, но все, что происходило той ночью, не желало помещаться в привычные рамки – чудо не состоялось. Вернее, наоборот: в понимании Теодоро состоялось именно чудо – на его «вертолетик» никто не обратил внимания, хорошо еще, если просто не услышали.

Уснул Теодоро там, где и ворочался, – в ногах. И сон был таким же крепким, как обида.

Утром хозяева вели себя непривычно шумно. Они возбужденно переговаривались, много смеялись и при этом паковали уйму вещей в дорожные баулы, полагая своим долгом чуть ли не каждую минуту нарочито громко напоминать Теодоро: «Не волнуйся, Теодоро, ты с нами…» Он и не волновался, но подыгрывал, особенно хозяйке, – мельтешил у нее под ногами, игриво толкался передними лапами, будто вознамерившись стрясти серьги с ее ушей, молотил хвостом по полу, демонстрируя высшую степень удовольствия от внимания к собственной персоне. Один раз даже исхитрился поймать зубами носок ее тапочки, стащить обувь с ноги и лечь на нее, чем вызвал такую волну умиления, что и сам был не рад.

В машину хозяева и Теодоро грузились уже совсем близко к обеденному времени. Теодоро чувствовал себя отвратительно, до этого дня никто во дворе не видел его в таком непотребном виде – с ручкой на спине. Он выждал в темном тамбуре подъезда, пока хозяин откроет дверцу, мигом прошмыгнул в салон и улегся на коврик между передним и задним сиденьями, поглубже, так, чтобы ни одна собака, даже самая рослая, не могла углядеть его с улицы. Хорошо хоть припарковался хозяин возле самого крыльца.

Ехали они долго. Теодоро, как ни звала его хозяйка перебраться к ней «на ручки», не покидал своего укрытия, поэтому за дорогой не следил, но чувствовал нарастающий запах моря. По этой причине и не удивился, что целью их путешествия оказался порт, куда в последнее время хозяева наведывались излишне часто. По мнению Теодоро, разумеется.

Обычно в порту Теодоро без нужды машину не покидал – ему здесь не нравилось, – а если нужда и была, но небольшая, то предпочитал терпеть. От вида покачивающихся мачт его тошнило – не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Демонстрировать же эту слабость многочисленной четвероногой шушере, чинно дефилирующей по причалам со своими хозяевами, Теодоро считал безответственностью перед собственной породой.

Хозяева не настаивали на прогулке. Они дважды или трижды возвращались за сумками и пакетами из багажника, но это обстоятельство не беспокоило Теодоро: обычное дело – пусть себе ходят туда-сюда, раз им нужно. Он слышал хозяйские голоса, и этого было достаточно, чтобы не отвлекаться от собственных мыслей: все в порядке – багажник открывают «свои». Внезапно Теодоро подумал: а что делать, если однажды в машину полезет кто-нибудь чужой, и есть ли смысл в такой ситуации объявлять о своем присутствии? Подобного опыта в его жизни еще не было, поэтому он решил не опережать события, а действовать по обстановке. Или бездействовать по обстановке. Словом, как сложится.

«Бывают случаи, когда бездействие важнее и ответственнее любого действия, – сформулировал он удовлетворивший его постулат. И добавил: – Часто бывают. Очень часто».

Конечно, в человеческом мыслевыражении вывод Теодоро звучал почти что строкой из цитатника Мао, но, поверьте, это не более чем причуды литературного перевода с собачьего. Менее искушенный толмач ограничился бы простым: «Да пошло оно все…» – и ни коим образом не погрешил бы против сути. Однако Теодоро, как и мне самому, особенно удаются сложные, имитирующие глубокомыслие ответы на простые вопросы. По счастью, лично мне это не сильно усложняет жизнь, поскольку смысл ответов во всех случаях остается неизменным, в какую форму их ни облекай: «Да пошло оно все…»

Зимнее, но по-прежнему южное солнце быстро нагрело лобовое стекло. Теодоро довольно щурился, потягивался, нежась в ярких, теплых лучах. Ему нравилось валяться на переднем сиденье, еще не до конца остывшем после хозяйки. Даже «седло» раздражало меньше прежнего и перестало провоцировать на построение неприятных гипотез. Тревожная неопределенность, все это утро собиравшаяся в голове Теодоро в черную тучу, не разразилась ни громом, ни молнией озарения. Маленькая такса уснула, так и не догадавшись, что на ней спасательный жилет и она – без пяти минут морской волк…

На этот раз – в нежных грезах – Теодоро был резвым и непокорным гнедым, что хотя бы отчасти соответствовало оригиналу. Незнакомая девочка протягивала ему яблоко, он читал в ее глазах восхищение и тянулся к сочному плоду, запах становился плотнее, гуще… Еще немного, и Теодоро уперся бы носом в пакет, оставленный хозяйкой в перчаточном углублении возле рычага переключения передач, но послышался щелчок замка, и пес за долю секунды, как принято у этого племени, вынырнул из сна, убеждаясь, что в дверном проеме никакая не девочка, а хозяин, и рука его, тянущаяся к Теодоро, пуста.

Хозяин довольно бесцеремонно, за ручку на спине, изъял разомлевшего Теодоро с переднего сиденья. Ремешки на брюхе – когда их застегивали, Теодоро отчего-то надул живот, даже не подозревая, что лошади поступают так же, – сместились один к другому. Теодоро смешно провис на постромках спасательного жилета. Не собака, а волосатый банан на параплане, хотя, если бы у Теодоро был выбор, он без сомнений предпочел бы образ таксы кайт-серфера. И еще одно: Теодоро ни за что, никогда в жизни, никому не признался бы, насколько по душе ему пришелся новый, придуманный хозяином способ перемещения по воздуху из автомобиля на причал. Хорошо еще, что знакомых поблизости не оказалось, – наверняка усмотрели бы, глазастые, следы блаженства на собачьей морде… Пришлось бы срочным порядком имитировать необузданный гнев. С одной стороны, проблем с этим никогда не было, но справедливости ради надо сказать, что на сей раз, ввиду приятности происшедшего, Теодоро не получил бы от скандала никакого удовольствия. Иными словами, повезло обоим – и хозяину, и собаке.

Теодоро взяли на поводок – хорошо хоть пристегнули его не к ручке, а как полагается, к ошейнику, – и повели туда, где, по собачьему разумению, их с хозяином ожидала хозяйка.

Глава четвертая

В выходные дни хозяева Теодоро любили бывать в ресторанах. Пес эти походы просто обожал. Обычно они выбирали столик на террасе. В закрытые помещения с собаками не пускали, но туда никто особо и не стремился, потому как на улице грело солнце и даже в зимние дни было уютно и тепло. Теодоро располагался в ногах на специально прихваченной из машины подстилке в красно-зеленую клетку. Хозяева называли ее шотландкой. Теодоро нравились и само слово, и расцветка, и мягкость. Он подумал, что когда у него будет подруга, а она обязательно появится, он будет называть ее этим ласковым именем, и она будет млеть, прядать ушами, перебирать копытами и щекотать ноздри Теодоро густой гривой, вкусно пахнущей сеном.

Правда, с недавних пор на время обеда или ужина Теодоро стали возвращать в машину, припаркованную заведомо невдалеке от присмотренного ресторана. О причине таких перемен Теодоро смутно догадывался.

С какого-то момента – конкретную причину Теодоро не запомнил – ему неожиданно и резко разонравились официанты. Он искал и не мог найти ответ на вопрос: что за коварное наваждение заставляло его проявлять преступное безразличие к снующим туда-сюда быстроногим людям с подносами, на которых всю еду проносят мимо него?.. И несколько раз Теодоро весьма успешно, на его взгляд, поохотился.

Предметом особой гордости была пожилая, не очень приятная испанка. (Дважды Теодоро оставляли в местной испанской гостинице для собак, и он легко улавливал запахи и интонации, сулившие не очень свежий тюфяк и совсем невкусный корм.) Официантка собиралась эвакуировать с их стола оставшиеся от трапезы полтора треугольника пиццы. Конечно, масштаб несостоявшегося, точнее сказать, пресеченного вероломства – «целые полтора треугольника!» – будет определен Теодоро позже, когда всё, расставленное на подносе, с грохотом полетит на асфальт и наглые воробьи налетят, как… как еще более наглые мухи!..

В тот день Теодоро обрел множество новых знаний. Во-первых, он убедился, что «чутье его не подводит, даже если еда далеко и совсем не видна». Во-вторых, он усвоил, что «первыми после боя тешатся мародеры» – имелись в виду воробьи. И в-третьих, доказал себе и всем окружающим, что сытая такса прожорливее стаи голодных птиц, хоть и слегка медлительна.

Было бы заблуждением считать пиццу основной добычей, она оказалась всего лишь побочным трофеем, хотя и принесла итальянскому кулинарному искусству самого преданного (во всяком случае, среди такс) почитателя и приверженца. Жертвой Теодоро прежде всего стала испанка. Не вся, разумеется, только ее лодыжка. Коброй метнувшись из-под стола, он меньше чем за секунду умудрился тяпнуть ее целых четыре раза: «восемь отверстий только в шкуре, а если считать с дырками в форменных брюках – шестнадцать…» Вне всякого сомнения, это был рекорд года!

Если бы люди могли по-достоинству оценить событие, которому стали свидетелями, весь ресторан зашелся бы от восторга, чествуя покорителя новых вершин скорокусания и его ассистента. «Ассистент» – именно такое уважительное место Теодоро благосклонно отвел испанке, несмотря на то, что использовал лишь незначительную ее часть. Иногда таксам свойственно удивительное человеколюбие.

Собственно, ресторан и зашелся. Теодоро понял, как сильно ему повезло, что он не попал в испанскую семью, – хозяева и в худших обстоятельствах не вопили так громко и так много. Было ясно, что испанке рекорд Теодоро не очень понравился, ее соотечественники тоже не поспешили признать достижение. Хозяева наперебой что-то объясняли, доказывали, но в целом складывалось впечатление, что их не переполняет гордость за Теодоро. Видимо, они так ничего и не поняли. «Дайте срок, объясню. Со временем все всё поймут», – успокаивал себя Теодоро, пока хозяйка на руках уносила его, воодушевленного, в машину. Хозяина пришлось ждать.

Теодоро неплохо изучил привычки своих хозяев и точно знал, что ни одно наложенное на него ограничение не может длиться вечно. Вот и теперь, по уверенному хозяйскому шагу, по снисходительной улыбке, которой хозяин одаривал свою собаку, Теодоро решил, что именно сегодня все вернется в привычное русло. В эту версию, кстати говоря, вполне укладывалось появление странного предмета собачьей одежды с ручкой на спине. Сейчас Теодоро уже не сомневался, что оседлавшая его, шелестящая при движении конструкция нужна исключительно для того, чтобы человек в нужный момент схватил Теодоро за ручку на спине и лишил счастья охоты… Если бы хозяин именно в этот момент заглянул своей собаке в глаза, то их выражение наверняка озадачило бы его. Теодоро торжествовал: хитрые планы хозяев раскрыты, и он наверняка переиграет людей.

«Если атаковать из положения “лежа на боку”, то стопроцентно окажусь быстрее. Такого точно никто не ждет. – Он повеселел, вспоминая ногу, вопль, грохот посуды и совершенно обалденную пиццу. – Жаль, что не в тот ресторан идем».

Хозяин присел к Теодоро и поправил ему уши, вывернувшиеся наизнанку и оказавшиеся задорно заброшенными на спину. С длинными, шелковистыми и податливыми ушами Теодоро такое происходило постоянно. Одной этой особенности – в дополнение к толстым, неуклюжим на вид лапам – было достаточно, чтобы взрослая собака преобразилась в удалого необузданного щенка. Преображение было, разумеется, исключительно внешним. Теодоро знал, что хозяину куда больше импонирует образ уравновешенного, вышколенного пса, и с удовольствием стал ему подыгрывать: он прекратил забегать вперед, не отставал, а если хозяин с кем-то здоровался и останавливался, чтобы переброситься двумя-тремя словами, Теодоро садился возле хозяйской ноги – передние лапы в «первой позиции» – и с непоколебимым спокойствием ожидал продолжения прогулки.

Хозяин таял от радости, если знакомые восхищались послушностью Теодоро, а они, в свою очередь, знали о водившейся за хозяином слабости. Теодоро сомневался в искренности комплиментов по своему адресу, особенно от людей, которых хорошо знал на вкус… Теодоро понимал, что люди подтрунивают над ним – такое забавное зрелище он являл с необычной конструкцией на спине; особенно неприятно было слышать про «вьючную караванную собаку», но у него уже был свой план, который подразумевал, что как минимум одному официанту в этом порту будет сегодня не до смеха. Ради такой забавы можно было перетерпеть многое, даже не очень серьезное отношение к собственной собачьей персоне.

После очередной похвалы хозяин еще раз присел к Теодоро и потрепал его по загривку. Жест был скорее показным, тем не менее ласковое тепло хозяйской руки подействовало ободряюще. Теодоро окончательно расслабился: все шло по плану. Хозяин, кстати говоря, считал точно так же.

В ресторане хозяйки не было. Теодоро не удивился: по его представлениям, она должна была находиться среди скарба, привезенного в порт. Раньше, когда хозяйку привозили с горой чемоданов в другое место – какая разница, что не в ресторан? – и оставляли на несколько дней, то потом находили там же, среди тех же чемоданов, только очень уставшую и насквозь пропахшую чем-то незнакомым и невкусным. Теодоро никогда не взялся бы охранять вещи: по хозяйке было видно, сколь утомительное это занятие. Он, правда, не мог понять, почему хозяйка с тем же успехом не может охранять вещи дома, но потом решил, что таким образом хозяин за что-то наказывает хозяйку. Поэтому и переживает, и нервничает в ее отсутствие. Сам Теодоро не боялся впасть в такую глубокую немилость. «Не станут хозяева рисковать вещами», – здраво рассудил он.

Теодоро нравилось оставаться один на один с хозяином. Помыкать им было куда проще, чем хозяйкой… Обычно хватало продемонстрировать неземную тоску по хозяйке, уныло расположившись возле ее домашних тапочек, отказаться от привычной еды, ограничить рацион водой, и уже к концу первого дня в миске чудесным образом появлялась отварная курятина, причем исключительно белое мясо, грудки.

С хозяйкой, надо сказать, такой номер не проходил. На памяти Теодоро его хозяина наказали всего один раз. Из вещей ему доверили охранять только маленький чемодан – видимо, в надежности сторожа были сильные сомнения, – и уже через день хозяина с радостью вернули домой. Видимо, провинность оказалась небольшой, а может, и вообще ошибка вышла, Теодоро по себе знал – такое бывает, и весьма часто. Пользуясь одиночеством хозяйки, он со свойственным его натуре артистизмом по очереди использовал все старые уловки и изобрел одну новую – битый час «сусликом» просидел в прихожей, не сводя взгляд с входной двери, однако никаких перемен в меню не добился.

Хозяйка явно была хитрее хозяина, что могло бы косвенно свидетельствовать о наличии таксы среди ее предков. Это было не только смелое, но и великодушное допущение. Оно, прямо скажем, нелегко далось Теодоро, потому как вызывало в его душе немало сомнений. Пес с облегчением отказался бы от него, если бы узнал, что поведение хозяина по отношению к нему, Теодоро, объясняется всего-навсего боязнью упреков: вот вернется хозяйка и начнет печалиться-огорчаться – мол, собака в ее отсутствие сильно исхудала, – между тем как хозяйку, по определению, ни в чем нельзя было укорить: на ней и так «весь дом», и она ничего не боится. С другой стороны, бесстрашие присуще только одним существам на земле… Разве нет?

Вполне возможно, что я не прав и Теодоро в результате пристального изучения вопроса обрел бы гораздо больше аргументов, подкрепляющих его весьма рискованное предположение, – пожалуй, в таком случае он больше уже никогда не ставил бы его под сомнение.

В приятных думах о хитрой хозяйке и аппетитной пицце Теодоро просеменил вслед за хозяином мимо одного ресторана, затем другого, третьего. Его озадачило, когда они без задержки миновали бар с нарисованным на вывеске большим пароходом, таранящим белую гору. Раньше хозяин частенько туда заглядывал, хотя бы на пять минут. Врачи запрещали ему пить пиво, хозяйка – все остальное, но Теодоро знал то, о чем не догадывались ни эскулапы, ни бдительная супруга… Что, где и как часто.

Додумать эту мысль Теодоро не удалось. Если бы таксам было свойственно открывать от удивления рот, Теодоро определенно уперся бы нижней челюстью в асфальт, да так резко, что инерции могло бы хватить на неплохой кувырок: хозяйка ждала их на корме темно-синей лодки с мачтой, вершина которой терялась для Теодоро в облаках. Эта чертова мачта раскачивалась в вышине куда больше, чем корма и хозяйка. Теодоро сразу же и всерьез замутило.

В таком вот безотчетном состоянии его за ту самую проклятую ручку («Надо же быть таким идиотом! Так ошибиться! Этого просто не может быть!») перенесли на борт по шаткому, хлипкому и узкому мостику («Он ведь весь в дырках! Через них воду видно!»). На этот раз Теодоро совсем не вписался в образ таксы кайт-серфера, он выглядел сбитым летчиком, неудачно покинувшим свой самолет… На самом же деле Теодоро покидал не самолет, а весь свой привычный мир. И еще не догадывался, что навсегда…

В довершение, стоило Теодоро посмотреть вверх на мачту, как его тут же вырвало, прямо на палубу. Теодоро не ругали, но и не суетились, как было раньше, когда он недомогал. За ним молча, деловито убрали, а потом его подвели к подстилке, в которой он узнал любимый мохеровый пледик с домашнего места. Теодоро носом поддел шерстяной край… Последние сомнения испарились без следа – под пледом лежала его домашняя подушка. Привычное лежбище было в сборе. Беда, что совсем не там, где ему следовало быть. Отсутствию «шотландки» Теодоро даже не удивился – в этом кошмаре высоким чувствам просто не оставалось места.