Текст книги "Новый выбор оружия"

Автор книги: Андрей Левицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Что это было? – спросил Шнобель.

– Еще в Любече купил, – похвастался Вик. – Сказали, «личинки морского ежа» – еж, мол, один, а этих много. На самом деле, насколько я понял, никакие это не личинки. Артефакт такой. Много мелких… эээ… особей, взрываются при взаимодействии с биологическими объектами. Берег на крайний случай. Вот, пригодилось.

– Спасибо, – пробормотала Энджи, вставая и отряхивая волосы от застрявшего сора.

Закончив, она подошла ко мне и принялась осматривать. Не скрою, это было довольно приятно: во-первых, в глазах у девушки светилось искреннее беспокойство, во-вторых, касалась она бережно. Ногу мне прокусили-таки, на разодранной штанине выступила кровь. Хорошо, не сильно досталось – так, кожу повредил. А предплечье я просто оцарапал.

Сильнее всего пострадала одежда – теперь вместо приличного костюма на мне красовались живописные лохмотья.

Пригоршня распотрошил аптечку и вколол универсальную сыворотку и антибиотик.

– Как думаешь, путь свободен? – спросил он. – Идти сможешь?

– Смогу. Надо же забраться наверх. Вик, много у тебя еще «ежей»?

– Увы, больше нет. Вообще ничего более-менее полезного не осталось. Я же по случаю купил, не искал.

– Значит, будем надеяться на удачу.

Я кое-как оправил одежду, поднялся и охнул от боли – нога, конечно, действовала, но плохо.

Энджи протянула мне шприц-ручку с обезболивающим, коснулась запястья:

– Ты в порядке?

– Раз живой – значит, в порядке. – Я выдавил из себя улыбку.

Карабкаться на склон, покрытый останками медведок, не хотелось – мало ли, какие там еще сюрпризы, да и мерзко… Но выбора у меня не было.

* * *

На этот раз склон был чист, и я напрасно дергался при каждом шорохе. Вспотев скорее от страха, чем от напряжения, наконец-то одолел его и поднялся на плоскую вершину холма. Свалка, если верить карте, была небольшая, но край тонул в непонятно откуда взявшемся сероватом тумане, постоянно движущемся, будто что-то кипело там, и вился пар.

Отчетливо тянуло тухлым яйцом. Странно, мусор-то, во-первых, промышленный, во-вторых, старый.

Осмотревшись и не заметив опасности, я поискал, за что бы зацепить веревку. Неподалеку нашелся бетонный блок с торчащей из него арматурой. Рискуя переломать ноги, кое-как доковылял, закрепил трос и вернулся к краю.

Команда стояла внизу. Ждала.

– Все чисто! – крикнул я. – Первый – Вик.

И кинул веревку вниз. Она размоталась с тихим шелестом, зацепив и обвалив несколько камней. Вик крякнул, натянул перчатки и принялся подниматься, упираясь подошвами в ненадежный склон и держась за веревку. Получалось у него быстро – всего через несколько минут он вскарабкался наверх.

– Надо рюкзаки поднять, – сказал Вик.

И правда. Я отдал команду. Никита прицепил мой рюкзак. Вдвоем мы шустро втащили поклажу, правда, я не мог поклясться, что от такого способа транспортировки ничего не пострадало. Следом – рюкзак Вика. Потом поднялся Шнобель.

Порядок определял Никита, но я понимал: Энджи и Вик заодно. Они работают в паре, значит, нужно эту пару разбить. При этом Вик сильный, ловкий и до сих пор как предатель себя не проявил. К тому же, если бы ему нужна была карта, он бы давно ее забрал. А если ему нужно, чтобы мы прошли Зону, мешать не станет. Патриот и Шнобель вряд ли вместе, но по отдельности никому из них нельзя доверять.

Шнобель рюкзак внизу не оставил, так и карабкался с ним на спине. Чисто рак-отшельник – все свое ношу с собой.

Поэтому Шнобель наверх прибыл взопревший и красномордый. Уперся руками в колени, часто и тяжело дыша.

– Пошло. Оно. Всё. Захера. Дальше. Идти-то?!

– За деньги, – ответил я. Глянул вниз и скомандовал: – Энджи!

Девушка сидела на траве. Она поднялась, пошатнулась. Пригоршня подхватил ее под руку. Я ждал. Видно было, что самостоятельно подняться Энджи не сможет.

– Ей становится хуже? – спросил я у Вика.

Дядя развел руками:

– Она не говорит. Никогда не жалуется. Но переход дается ей с трудом.

– Никита! – скомандовал я. – Обвяжите ее за пояс, мы втянем. Энджи, главное, ногами помогай! Перебирай! Сможешь?

Она ответила, но я не расслышал. Сердце защемило. Тяжело больной человек цепляется за любую соломинку, за призрак надежды. Если скрутило и врачи не помогают, обращаются к бабкам-знахаркам, экстрасенсам, священникам и прочим мошенникам, лишь бы не признавать: пора уже сдаться, болезнь победила. Рак легких – приговор. Раз Энджи здесь, значит, операции не будет, а химиотерапия бесполезна. И таблетки она пьет чисто из упрямства. И в Зону идет – тоже.

Зона же все понимает и дает упрямцам шанс.

Так в руки к девчонке попала бесценная карта Бельмастого.

Почувствуй себя работником хосписа, называется. Оттащи безнадежно больную в самую мясорубку.

Но, может быть, мы ее и правда спасем?

Такая тонкая, Энджи, болтающаяся на веревке (Никита не просто обвязал ее вокруг пояса, достал карабины и соорудил беседку), казалась тяжелой. Мы втроем поднимали ее со всей аккуратностью. Вик молча переживал, Шнобель ругался в голос.

Наконец, мы втащили Энджи на «плато». Она попробовала встать, но снова не смогла – лицо белое, в испарине, глаза обведены черным. На четвереньках Энджи отползла от края.

– Вик, помоги ей, – распорядился я.

Вик встал рядом с племянницей на колени, что-то спросил, Энджи кивнула, он распаковал рюкзак, вытащил спальник, бросил на камни.

Да, ситуация. Впереди крайне неприятное место, а у нас в отряде – одна больная девушка и один слегка потрепанный я. По-хорошему, нужен большой привал, но мы не можем его себе позволить: если темнота застигнет нас на возвышенности, нам хана.

Или Энджи пойдет, или придется ее нести.

С Патриотом и Пригоршней никаких трудностей, ожидаемо, не возникло. Никита моментально оценил обстановку и масштаб проблемы. Поскреб в затылке.

– Дела-а. И никакого укрытия.

Значит, подумал о том же, о чем и я: большой привал дал бы Энджи шанс набраться сил, а так… Девушка закашлялась. Вик с отчаянием глянул на меня.

Ну что я мог сделать?

– У меня тут, – сказал Патриот, – аптечка неплохая. На крайний случай. Похоже, крайний случай уже настал.

– Не переводи, – прошептала Энджи, – мне не поможет.

– Поможет, – заверил Патриот, отстегивая объемную аптечку с рюкзака, – еще как. Всем поможет. Это от Болотного Доктора снадобье. Как достал – не спрашивайте.

– Оно что… – Энджи слегка задыхалась, губы у нее посинели, – от всех болезней?

– Ну, практически. Не лечит, но идти сможешь. Создает иллюзию, будто здоров, приток сил. На двенадцать часов. Опасная штука, потом отсыпаться надо и может хуже стать.

– Хуже уже не будет.

– Вот и я так думаю. – Патриот быстро зыркнул на меня, напоминая о ночной находке, будто я мог позабыть. – Что хуже уже не будет. А через двенадцать часов, может, выберемся, найдем укрытие. И ты отдохнешь. Тебе, Химик, не предлагаю.

– Да мне-то что? Пустяки, царапина. Зараза к заразе не пристает.

Снадобье от Болотного Доктора, легендарной личности, не делавшей различия между человеком и мутантом, оказалось какими-то сушеными листьями, скатанными в шарики размером с вишню, на манер дорогого китайского чая.

– Ты уверен? – строго спросил Пригоршня. – Если отравишь – шкуру спущу.

– Не отравлю. Ну хочешь, на себе продемонстрирую?

Шариков на его ладони было всего три.

– Хочу! – набычился Патриот.

– Не нужно. Я верю. – Энджи протянула руку. – Давай. Что с этим делать, заваривать?

– Просто жевать. Прожуешь, полежи полчасика. Должно стать хорошо.

С разудалой улыбкой смертника Энджи сунула траву в рот, скривилась, прошамкала:

– Горько!

– Ложись, – настаивал Патриот, – голова может закружиться.

Энджи вытянулась на спальнике и прикрыла глаза.

– А не пожрать ли нам? – оживился Шнобель.

Вот с виду – обычный мужик, некрупный, толстым назвать уж точно язык не повернется. А лишь бы пожрать!

– Предлагаю организовать разведку, – встрял Вик. – Чтобы не терять времени. Я так понял, ночевать здесь нельзя? Мы с Патриотом можем прогуляться…

– В Зоне нигде нельзя ночевать, – ответил я, – только в укрытии. Если очень припечет, конечно, в лесу тоже… Но не на свалке. Так что ты прав. Но в разведке смысла нет: за полчаса далеко вы не уйдете, а поблизости, вроде, чисто. Пойдем все вместе.

Шнобель обрадовался и принялся доставать консервы. Жевали без аппетита, просто потому, что нужно было. Патриот, движимый романтическими чувствами, соорудил из хлеба и тушенки огромный бутерброд для Энджи, но девушка задремала, и будить ее мы не разрешили: щеки Энджи порозовели, дыхание стало ровным.

– А постоянно это средство применять нельзя? – поинтересовался Вик. – И где найти Болотного Доктора?

– На болоте, – нехотя откликнулся Патриот, – но людей он не любит. Мне через третьи руки снадобье попало. И это не лекарство. Говорил же: оно маскирует болезнь, человек чувствует себя здоровым. Можно и с оторванной ногой побегать… только кровь все равно вытечет и все равно умрешь. Правда, без боли.

– Аналогия понятна. – Вик нахмурился.

Но почему Энджи сразу не сказала, что идет за лекарством? Боялась, что мы не решимся сопровождать умирающую? А ведь не решились бы, плюнули: благородство благородством, а ради чужого человека жизнью рисковать – плохая идея.

Девушка вздохнула и открыла глаза. Вид у нее был хорошо отдохнувшего человека, на губах вновь появилась улыбка.

– Спасибо, Патриот! Чувствую себя замечательно! Пожрать мне оставили что-нибудь?

Пригоршня, злобно покосившись на Патриота, подсел к Энджи и протянул бутерброд.

Пока доедали и собирались, я еще раз сверился с картой. Закрытая туманом область – клубящееся марево впереди. До нее ничего подозрительного не отмечено. Немного смущает то, что медведки на схему тоже не попали… Ладно, разберемся. Я на всякий случай закинулся обезболивающим и почувствовал себя сносно, даже хорошо: повеселевшая и похорошевшая Энджи внушала оптимизм, и не хотелось думать, какой ценой она расплатится за временное облегчение.

А вот после туманной области – деревня Желдаки, обитаемая или нет, непонятно. Потом заброшенная база, лес и собственно поле аномалий и соответственно – артефактов.

Как-нибудь выкрутимся, а там и лекарство обязательно найдем. А лекарство от рака – это, вспомнилось, Нобелевская премия. Интересно, за артефакт тоже дадут? Хороши мы будем, особенно – Пригоршня в своей вечной шляпе – на вручении. Представив Шнобеля в смокинге, прыснул, Никита, разомлевший от кормления больной, улыбнулся в ответ.

– Пора. Порядок движения прежний, – объявил я.

Было подозрительно тихо. Даже мусор хрустел под ногами деликатно – вообще по краю свалка была укатана, наверное, ее закрыли еще до катастрофы. Энджи и Вик приободрились, а вот Никита с каждым шагом становился смурнее: как и я, давно понял – если тихо, жди беды. Идти легко и безопасно, гайки и камушки падают, как положено, мутантов не видно, на экране ПДА – только твоя группа? Молись, сталкер. Зона готовит тебе что-то экстраординарное на десерт.

Это как «глаз тайфуна» – очаг спокойствия посреди бури.

Маленький очажок. Расслабляющий.

Туман приблизился. Не придвинулся сплошной стеной, а просто мы, незаметно для себя, вошли в реденькую мглу. Вроде бы все видно, но слегка расплываются контуры предметов, звуки стали приглушенными, а серое небо размыло, теперь оно сливается с близким горизонтом. И еще – стемнело. Я даже на часы глянул: нет, все нормально, никаких шуток со временем, до вечера далеко. Просто туман становится плотнее и усиливается запах сероводорода.

– Группа, стой! – я поднял руку.

Отряд послушно замер. Я повернулся и понял: от эйфории не осталось и следа. Все – сосредоточены, оружие готово к бою, местность под перекрестным контролем.

– Не хочется мне вперед, – выразил общий настрой Шнобель. – Активно не хочется! Я так подозреваю, ничего хорошего там нет!

– Другого пути тоже нет, – сообщил я. – А если этот указан, значит, можно пройти. Наша задача: пройти без потерь. И как можно быстрее. Хотя быстрота важна только при ловле блох. М-да.

Мысли разбежались: категорически невозможно сосредоточиться на мотивационной речи, когда туман, шагах в десяти становящийся непроглядным, шевелится и вытягивает свои щупальца. Хотя мы не двигались с места, дымка становилась всё гуще, и в ней, кажется, кто-то бесшумно ходил.

– Не стрелять, – прошептал Никита. – Никому не стрелять без команды! Изменяем порядок движения!

Мы перестроились: теперь Энджи, как самая слабая, двигалась в «коробке»: впереди мы с Патриотом, по бокам – Шнобель и Вик, позади – Никита. Скорость снизилась до близкой к нулевой: мы плелись в полутьме, где даже силуэт соседа угадывался с трудом, а звуки тонули в густом тумане, и пытались не вляпаться в аномалию.

Стоило подумать об этом, как очередная гайка, вильнув белым хвостом, ушла в бок. Я тут же остановил группу и отправил следом еще три гайки. Так и есть: неправильно они падают, притягивает их что-то.

Вокруг клубился кисель. Не тот, розовый, ягодный, который подают в столовых, а больничный, овсяный, мучнисто-серый. Влага каплями оседала на ресницах, стекала по шее за шиворот.

Еще одна гайка.

Я прислушался: металлический щелчок, будто она упала на что-то железное.

Все страньше и страньше, как говорилось в детской книжке. А главное, в той стороне ничего не чувствуется, интуиция предательски молчит.

– Проверить периметр, – приказал я.

– Чисто. – Шнобель, идущий с дальней от меня стороны.

– Чисто. – Никита.

– Чисто. – Вик.

– А у меня – не чисто, – это Патриот.

Значит, загадочная аномалия слева и впереди.

– Берем правее, – резюмировал я. – Шнобель, проверь.

Мирный стук падающей мелочи – гаек и камешков.

– Вроде, нормально.

– Три шага вправо. Очень медленно. За Шнобелем.

Мы сдвинулись правее, я проверил – снова можно было идти вперед. Конечно, направление в тумане легко потерять, поэтому шли исключительно по компасу. Зашагали – медленнее черепахи. Свой запас гаек я почти растратил. Надо будет еще наковырять, свалка – самое подходящее для этого место. Только бы из мглы выйти.

Слева что-то темнело. Большое и кубическое – то ли обломок стены, то ли камень. Когда мы проходили мимо, я заметил «хвосты» бинтов – гайки прилепились к грани куба.

Компас, по которому я ориентировался, внезапно сошел с ума: стрелка закрутилась на месте, как намагниченная.

– Что за… – выругался Никита.

И меня осенило. На всякий случай я прицельно швырнул в стену камень – врезался и отскочил. Следом – гайку. Прилипла. В тумане образовалась небольшая прореха, и мы увидели огромный темный брусок, высотой метра в два, «украшенный» металлической мелочью.

– Магнит! – рассмеялся я. – Ребят, это же просто магнит! Здоровенный, правда. Постоянный магнит, надо же. Потому и компас чудит.

– Точно? – усомнился Пригоршня.

– Ну а что это, по-твоему? Напряги остатки школьных знаний. Что у нас притягивает железо? Магнит. Потому и моя интуиция молчит. Штука-то вполне безопасная. Отойдем – и компасы заработают.

Туман сразу показался не таким зловещим: в условиях плохой видимости легко придумать хоть жупела, хоть бабайку. Ну кто в детстве не замечал в ночной комнате притаившихся по углам чудовищ? Самого себя напугать – плевое дело.

– Не расслабляемся, – напомнил Пригоршня. – Магнит, шмагнит… Это – Зона, а не эээ… музей эээ… Всяких технических штук!

Впрочем, его голос звучал довольно весело.

– А ты, Химик, – обратился он ко мне, – мог бы и раньше догадаться. По твоей же научной части!

– Тут лучше перебдеть, – отшутился я. – Чем недобдеть. Ну что, потопали?

И мы потопали. Не так резво, как хотелось бы, но резвее, чем до магнита. Немного расслабились.

Туман по-прежнему был почти непроглядным, и в нем что-то двигалось, наверное, просто тени, он же неравномерный. Смотреть приходилось по большей части под ноги. Я достал фонарь, прикрепил на планку Пикаттини, остальные последовали моему примеру. В водяной взвеси лучи света казались джедайскими мечами, разве что не жужжали. Они метались, перекрещивались, и, честно говоря, мало помогали.

Я двигался в стойке low-ready, подняв винтовку на уровень груди и уперев приклад в плечо, с пальцем на спусковом крючке, но не прижимаясь щекой и не целясь, глядя поверх ствола. Ноги расставлены и напружинены, пятка правой не касается земли, так безопаснее всего отступать, если не поднимать ноги высоко – не споткнешься. Никита, кроме наствольного, еще и на тулью шляпы налобный фонарь прицепил. В общем, видно нас было издалека, и шумели мы, относительно воцарившегося в тумане беззвучия, преизрядно.

Так нам было не очень страшно.

И это нас чуть не погубило.

Я даже не отследил момент, когда слабое и неопасное шевеление в глубинах тумана оформилось во что-то более конкретное: силуэты стали не столь расплывчатыми, задвигались быстрее. Лучи фонарей выхватывали мечущиеся тени, больше похожие на живые организмы, а не на случайный сгусток водяной пыли…

– Стреляй! – завопил Пригоршня дурным голосом.

Я вскинул винтовку и, не целясь толком, принялся палить в туман. По чему стреляем, я соображал целых несколько секунд.

То, что мелькало в тумане все ближе и ближе к нам, напоминало змей или шеи диплодоков.

Палец сам перескочил на спусковой крючок гранатомета – патрон был в стволе, – и я выпалил прямо, не задумываясь о том, куда попаду.

Грохнуло знатно. Заряд был осколочный, и я надеялся, что зацепило как можно больше тварей. Отдачей ударило в плечо. Я опустил левую руку, нащупал в патронташе еще один патрон и перезарядил гранатомет.

– Отставить! – крикнул Пригоршня. – Держать круговую оборону!

Никита стрелял из дробовика от бедра, не целясь. Энджи делала одиночные выстрелы – видно было, как короткий ствол ее пистолета-пулемета дергается, выдавая неопытного стрелка. Патриот палил очередями, Шнобель вполне грамотно обращался с винтовкой, а вот Вик меня удивил. От мужчины его возраста и армейской выучки можно ожидать классической «дуэльной» стойки, до сих пор принятой у нас в полиции и армии: одна рука опущена или за спиной, вторая вытянута, спина прямая, подбородок гордо вскинут… Но Вик держал пистолет обеими руками, подсогнув левую, при этом он ссутулился, наклонившись вперед. Никита, когда натаскивал меня на работу с короткостволом, демонстрировал разницу между американским и израильским стилем. Какой из них какой я, естественно, не запомнил, надергал удобных хватов из обоих, отработал передвижение – и забыл термины, как многие практики.

Вроде бы, Вик держал «глок» по-американски.

Молодец, кстати, так удобнее, чем Дантеса из себя изображать.

Твари, озлобившись, перешли в наступление.

Разглядеть их толком не получалось – что-то очень быстрое и очень-очень гибкое, действительно змееобразное. Меня передернуло от отвращения, но я взял себя в руки и стрелял теперь по возможности по целям.

Тени кружили, делая резкие выпады, Энджи звонко бранилась, сдавленно ругался Шнобель. Все внимание было сосредоточено на мутантах… Я заменил магазин, сунув истраченный в карман – это только в кино ими разбрасываются, а где потом новый возьмешь?

Из-за постоянной стрельбы слышно было плохо, в воздухе, перебивая вонь сероводорода, висел запах пороха.

Новый цикл атаки. Кончатся они или нет?

Показалось, что нас стало меньше. Я заставил себя отвлечься буквально на долю секунды, чтобы пересчитать своих, и остолбенел: не было Патриота.

– Где Патриот? – крикнул я.

Ответом была растерянная ругань.

– Утащили, – отрывисто сказала Энджи, – мы не заметили, а его утащили.

– Ангидрид твою валентность! – не удержался я. – Через медный купорос!

Прямо перед лицом щелкнули челюсти мутанта – больше всего это напоминало пасть «чужого» из старого фантастического фильма.

Я отмахнулся стволом. Тварь скрылась в тумане.

Кажется, самая пора настала молиться и вспоминать прожитую жизнь, утешая себя тем, что скоро с семьей увижусь…

Закончилось все еще быстрее, чем началось. Мутанты растворились в тумане, словно их и не было. Если бы не исчезнувший Патриот, можно было бы решить, что мы стали жертвой морока.

– Надо его найти, – прохрипел Никита.

– Его сожрали, да? – пробормотала Энджи. – Его что, съели, поэтому нас оставили в покое?

Я посветил на землю. Несколько шагов – и вот он, кровавый след. Небольшая лужица черной жидкости, вокруг – отстрелянные гильзы. Укусили его, что ли? Такое чувство, что подстрелили.

А потом уже сбили с ног и потянули. Насколько же быстро это произошло, что никто ничего не заметил? Конечно, мы были сосредоточены, но ведь Патриот даже крикнуть не успел!

Дальше его волокли – на камнях и мусоре остались мазки крови. Мы двинулись по следу, не забывая прислушиваться и смотреть по сторонам. Паники не было – только опустошение, то, что приходит за гранью страха и отчаяния. Не выбраться нам со свалки. Легко бороться со зримым врагом, а с невидимым, появляющимся ниоткуда и исчезающим никуда, что делать?

Патриота мы нашли быстро.

Он сидел, привалившись спиной к груде битого кирпича, на коленях лежал «калаш», рюкзак валялся рядом. Патриот тяжело, булькая, дышал, на губах пузырилась кровавая пена. Одежда – лохмотьями, грудь, ноги в крови. Не понятно даже, куда он ранен.

– Друг! – Никита упал рядом с ним на колени, принялся обшаривать. – Дружище, сейчас мы тебе поможем! Где у тебя это снадобье, которое ты Энджи давал? Сжуешь листиков, а мы перебинтуем, донесем тебя до укрытия! Ты что, умирать тут вздумал?

Он тормошил и тормошил Патриота, но тот не откликался. Глаза его были приоткрыты, поблескивал белок. Я с удивлением заметил, что начало светлеть – туман редел.

– Бойтесь, – пробормотал Патриот еле слышно. – Бойтесь Скубиду.

– Ты о ком? – переспросил Пригоршня.

Но Патриот не ответил – хриплое дыхание его прервалось, он дернулся, выгнулся дугой, уронив автомат, и умер.

Мы замерли в молчании.

– Предсмертный бред, – высказался Вик. – Надо его похоронить, да, по сталкерским обычаям?

– Надо-то надо, – Шнобель почесал нос, – но место уж больно поганое, нельзя здесь задерживаться.

Нам ничего не оставалось, как согласиться. Поднялся ветер, и туман практически истаял, и тварей не было заметно, зато проглянул край свалки. Видимо, мутанты приходили только во мгле. Никита осторожно расстегнул нагрудный карман мертвого товарища, где по традиции хранили паспорт, достал и протянул мне документ.

Я открыл его.

Патриота звали Александр Галицкий, он родился в Москве, и было ему тридцать два года. За обложку он вложил пятитысячную купюру и листок с телефонами.

Вспомнив свои подозрения, я отстегнул его ПДА, открыл отправленные сообщения: пусто. Зато мигал желтый конверт непрочитанного входящего.

«Патриот, спасибо, сведения получили, теперь ждем информацию о вашем маршруте. До связи».

Ругнувшись, я зачитал сообщение вслух и добавил:

– Вот, кто сливал наш маршрут. Осталось выяснить, кому.

Шнобель снял его окровавленную куртку и принялся обыскивать, Пригоршня похлопал по карманам его штанов, вытащил нож и рулончик туалетной бумаги. Шнобель издал радостный возглас, демонстративно щелкнул своим модным ножом, вскрыл потайной карман и с видом победителя вручил мне пластиковую карточку. В ней значилось, что Галицкий был подполковником российских спецслужб. Действующим причем. Не «военсталом», а настоящим контрразведчиком.

Вот этот парень с отечественным оружием – из ФСБ?!

Под ложечкой засосало: вот оно как, вот он – «крот», лежит мертвый. И с одной стороны – значит, опасность со стороны загадочных «мародеров» и прочих темных личностей (узнаю почерк родной «кровавой гэбни»!) нам больше не грозит. И никто не узнает, куда мы идем. С другой, ФСБ начнет искать сотрудника, а нас с Пригоршней в Зоне каждая радиоактивная свинья знает. И с третьей – жаль парня. По-человечески он был мне симпатичен, даже не хочется верить, что он предатель.

Энджи подошла ко мне, потопталась рядом, словно хотела что-то спросить, но передумала.

Мужчины молчали.

– Нужно идти, – наконец, сказал я. – Патриота… Сашу… придется оставить. Документы передадим родным. Нам нужно идти, пока снова не поднялся туман.

Разобрав имущество покойного и прикрыв ему лицо его же курткой, мы двинулись к краю свалки. Туман больше не сгущался, путь был ясен и прост, и только на сердце – невозможно гадко. Шнобель, яростно и зло улыбаясь, нес за спиной гитару Патриота.

Будто удовлетворившись одной жертвой, Помойка отпустила нас. Ветер стал сильнее, разогнав не только туман, но и низкую облачность, выглянуло закатное солнце, низкое, красное, подсвечивающее все контрастным алым светом. С края холма я смотрел на березовую рощу внизу. Казалось, что стволы истекают кровью.

Предстоял спуск. Зелье, которое покойный Патриот дал Энджи, еще действовало, и девушка держалась бодро.

На этот раз на разведку отправили Шнобеля, он сам вызвался. Я был ему благодарен: укушенная нога разболелась, голень раздуло, надо бы антибиотики вколоть. Шнобель резво спустился вниз и заявил:

– Все чисто, нор нет.

– Тогда жди внизу, – приказал Никита.

Заметив мое состояние, напарник принял командование группой – без лишних слов, просто перехватил, как подхватывают падающего… Оказалось, медведки ядовиты, и я с трудом держался. Хотелось просто лечь. Может человек взять – и заболеть, переложив ответственность на других? И пусть они себе идут дальше, добывают лекарства, а меня спрячут в схроне, оставив еды и воды, я потерплю. Спать буду, спать, спать…

– Андрей, – Энджи внезапно оказалась рядом, обняла за плечи, усадила на землю, – что с тобой?

– Нормально всё.

– Ты горишь, у тебя жар! – она легко прикоснулась губами к моему лбу, отстранилась.

Глаза у Энджи были глубокие, умные, огромные, и очень печальные.

Вспомнилась любимая книга отрочества – «Три товарища» Ремарка. О настоящей мужской дружбе и о настоящей, раз в жизни приключающейся, любви. Главная героиня, возлюбленная героя, была с самого начала обречена – и знала это, и потому отдавалась жизни ярко, бездумно и безумно. Энджи похожа на нее. Та же жажда жизни и тот же привлекательный для здоровых флер обреченности, отмеченности судьбой.

Я тряхнул головой, собирая мысли в кучку.

– Наверное, медведка была ядовитая, – улыбнулся через силу.

Энджи пошарила в кармане и достала знакомый комочек листьев – то самое чудо-лекарство. Одну штуку она съела, значит, осталось всего две. И ей нужнее.

– Нет, – отказался я. – Это всего лишь лихорадка. Спустимся, обустроимся на ночлег, я приму антибиотики, выпью водки. Сорок градусов должно быть в стакане, а не в организме… И все со мной будет хорошо.

– Ты же не умрешь? – спросила она требовательно.

Вот и что теперь делать, как отвечать? Энджи положила руку мне на колено.

– Ты же не умрешь, правда, Андрюша?

Ненавижу свое имя. Во-первых, паспортные данные давно не имеют ко мне никакого отношения: Андрей Нечаев остался в «цивильном» прошлом, по Зоне ходит Химик, бывалый сталкер. Во-вторых обращение «Андрюша» напоминает о маме. А я не хочу о ней вспоминать – слишком больно до сих пор. Но из уст Энджи прозвучало так… интимно и, в то же время, тепло, хорошо.

– Не дождетесь! – перевел я все в шутку.

На нас смотрел Пригоршня. Без злобы и зависти, но с затаенной обидой. Сил разбираться не было, поэтому я слегка отодвинулся, и Энджи убрала руку, вздохнула:

– Пожалуйста, побереги себя. Я не хочу, чтобы ты умирал.

– Энджи, – решился навсегда закрыть тему, – тут не говорят о смерти, чтобы не накликать. А за меня не волнуйся: я любимчик Зоны, так просто не сдохну. Буду жить и всем надоедать занудством. Так что прекращай волноваться.

Следом за Шнобелем уже спустился Вик, и я подтолкнул Энджи:

– Давай-ка вниз. Пригоршня поможет мне спуститься.

Она встала и направилась к спуску, как будто и не было этого диалога, короткого, но насыщенного эмоциями.

Мы с Пригоршней остались вдвоем.

– Жалко Патриота, – пробормотал он. – Хоть и знаю теперь: предатель, военным стучал, а все равно…

– Это – Зона. Живи ярко, умри молодым.

Пригоршня странно на меня покосился.

– Ты того. Не надо про смерть.

И я понял: друг боится за Энджи. Запала она ему в сердце. Бывает.

– Хорошо, не буду. Спустишь меня? Что-то совсем ноги не ходят.

Не ходят – это мягко сказано. К дергающей боли в ноге и лихорадке прибавилась эйфория, которая бывает при очень высокой температуре. Меня даже подглючивало: пространство то сжималось, то растягивалось, а время и вовсе куда-то пропало. Поэтому ни спуска, ни дальнейших поисков укрытия я не запомнил, выпал из жизни команды.

Очнулся уже в спальнике.

Горел костер, освещая провалившуюся – только балки остались – крышу какого-то дома. Осмотрелся: три стены защищали от ветра, четвертая – наполовину разваленная – создавала иллюзию закрытого пространства. Стены из бруса, старого, потемневшего от времени.

У костра собралась вся команда. Шипели, разогреваясь, консервы в открытых банках, и несмело трогал струны гитары Шнобель. Играть не решался – просто гладил, и инструмент отзывался протяжным стоном, оплакивая погибшего хозяина.

Я был весь мокрый – температура спала, наверное, меня чем-то обкололи, пока дрых. Интересно, хоть сам дошел или Пригоршня донес на могучих плечах?

Энджи сидела, притянув колени к груди и обняв их, смотрела на огонь. Вик заваривал чай в походном котелке.

– Где это мы? – спросил я и попробовал сесть.

Голова кружилась от слабости и зверски хотелось жрать, в остальном – норма.

– Да домик какой-то. Помнишь березовую рощу? Вот за ней, – откликнулся Никита.

Энджи вскинулась, улыбнулась мне.

– Сам дошел или несли?

– Сам дошел, – ответил Шнобель, – мотался, как пьяный, и уверял, что идешь сдавать экзамен. Я тебя лично под руку держал, чтобы в «топку» не влез – аномалий кругом полно. Хорошо, мутантов нет.

Я выпутался из спальника, вывернул его, чтобы просушить, развесил поближе к костру. Клацая зубами от ночной прохлады, переоделся.

– Мужской стриптиз, – прокомментировал дорогой друг Никита, – смертельный номер. Исполняется впервые замерзающим сталкером!

– Кстати! – оживился Шнобель и полез в рюкзак. – Надо выпить. Химику для здоровья и сугреву, нам – за упокой души сталкера Патриота.

И извлек литровую флягу. В ней булькало – не доверху налито.

– Подставляйте, братцы, кружки! По фирменному рецепту перцовка – Шнобелевка!

Похоже, Шнобель обрадовался смерти Патриота, воспрянул. Его можно понять: теперь-то подозревать в стукачестве не будут. Мы подставили кружки, и Шнобель плеснул каждому остро пахнущей коричневой жидкости.

Я осторожно понюхал: пахло перцем, спиртом, травами.

Выпили, не чокаясь. По телу разлилось тепло. Энджи заботливо подвинула мне банку тушенки, и я набросился на горячее мясо, капая жиром на штаны. Мне было хорошо. Костер горел, согревая, еда вкусная, настойка обжигала горло, но успокаивала и настраивала на мирный лад. Остальные тоже расслабились. Обменивались короткими замечаниями о прошедшем дне, не затрагивая печальную тему. Орали неподалеку лягушки и пробовали голос ночные птицы.