Текст книги "Последняя любовь президента"

Автор книги: Андрей Курков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

85

Киев. 9 мая 1985 года.

После ночной грозы в небе светит яркое солнце. Очень кстати позвонил отец Василий. Позвал с собой к Давиду Исааковичу.

«Ну и слава богу, – подумал я. – Как раз последний майский праздник. Можно под рюмочку, наконец, исполнить то, что обещал несколько дней назад Мириной маме, Ларисе Вадимовне».

И вот фуникулер сползает по Владимирской горке. Отец Василий одет «по-граждански», только его густая и широкая борода да довольно длинные волосы намекают на то, что он – лицо духовное. Я тоже сегодня налегке – даже ветровку оставил дома. Народ рядом уже веселый, в подпитии. А ведь только полдень.

Пешеходный мост подрагивает под ногами. Теперь на мосту людно. Все идут на остров, идут с кульками, в которых позвякивают бутылки и шуршат свертки с салом и колбасой. Оттаявший остров снова привлекает любителей пикников. И мы с отцом Василием ничем от них не отличаемся.

Непривычно мне видеть на берегу Днепра возле того самого места, где я чуть не погиб, где после этого мы уже вместе со стариком и батюшкой, да и с остальными, более редкими гостями, моржевали, сразу несколько веселящихся компаний. Один толстяк, уже, видимо, хорошо согревшийся изнутри, стоит по пояс в воде и шлепает себя мокрыми ладонями по животу.

Я оглядываюсь на отца Василия. Он понимает мой взгляд.

– Людей надо любить, – басит он негромко. – Хотя они и сволочи. Но любить надо, иначе они еще хуже станут.

У Давида Исааковича настроение прекрасное. В углу землянки стоит батарея пустых пивных и водочных бутылок.

– За первомайские праздники! – хвастается он. – Тут рублей на двенадцать! Главное, на тот берег перенести!

Мы обсуждаем: где накрывать поляну – в землянке или на берегу? Решаем – между землянкой и берегом, точнее – возле землянки.

Расстилаем старое покрывало. Достаем из двух кульков принесенную снедь и бутылку водки. Старик суетится, расставляя разнобойные тарелки и стаканы. Режем арнаутку и колбасу толстыми ломтями.

Где-то недалеко играет магнитофон.

У отца Василия в руках неожиданно появляется литровая фляга в брезентовом чехле. Он откручивает крышку и наливает в стаканы что-то подозрительно коричневое.

На лице старика возникает вопросительная растерянность.

– Ты что это? – спрашивает он.

– Все путем, – успокаивает отец Василий. Потом из кармана вынимает три маленьких мельхиоровых стопочки и ставит их рядом с наполненными стаканами.

– Мы же пьем, чтобы беседовать, а не для того, чтобы напиваться! – Теперь у него в руках бутылка водки. – Портвейн из стаканов – хорошо, а вот водка требует более постепенного подхода!

– А это ты что налил? – спрашивает старик, кивая на свой стакан.

– Что-что, исконно народный напиток. Квас! Запивать будем!

Слово «квас» действует на старика умиротворяюще. На меня тоже. Я тут же беру свой стакан и делаю большой глоток. Зимой-то кваса не продают, да и сейчас я вроде бы не видел на улицах бочек с квасом.

– Ну что, – Давид Исаакович берет инициативу в свои руки, – за Победу!

Чокаемся. Пьем. Закусываем.

– Победа, друзья, вещь серьезная, – жуя колбасу, слегка невнятно проговаривает отец Василий.

– Еще бы! – вторит ему старик. – Сколько крови-то пролито!

– Я не про ту победу, – батюшка машет рукой. – Я про победу, которая в душе возникает и остается, когда человек живет в согласии с Богом.

– Ну хоть сегодня бы дал Богу отдохнуть! – Давид Исаакович огорченно мотает головой. – Мы же празднуем, а не молимся!

– А какая разница? Молитва – тоже праздник. Ну ладно… – Теперь уже батюшка трясет головой, и когда он трясет, то и шевелюра его буйная приподнимается, и борода из стороны в сторону ходит. Я сразу вспоминаю надпись на новых длинных автобусах, недавно появившихся в Киеве. У них посередине что-то вроде гармошки, когда они поворачивают на перекрестке, то автобус «ломается», а потом выравнивается. Так вот написано там: «Осторожно, занос 2 метра!»

– Ну ладно, – повторяет отец Василий. – Хотя ты, Давид, не прав. Бог ведь тебя любит! Сколько раз приходила к тебе сюда милиция? Сколько раз обещали снести твою землянку к чертовой матери? А не снесли. Почему? Потому что с тобой Бог!

– Хорошо, – устало кивает старик. – Бог со мной! И то верно!

Теперь уже старик наполняет стопочки, а батюшка подливает в стаканы квас.

– Давид Исаакович, – заговариваю, наконец, и я. – У меня к вам просьба от Миры и вашей жены.

– Чего им еще надо? – удивляется старик.

– Их опять не выпускают.

– Ну а я здесь при чем? Расписку написал, что не держу их тут.

– Дело в том, что вы не развелись официально, а ОВИР неразведенных не выпускает.

– Бог против развода, – вставляет свои пять копеек отец Василий.

Разговор опять вот-вот уйдет в божественную плоскость, и я спешу его, разговор, задержать в реальности.

– Вы бы действительно развелись. Всего-то и надо только в ЗАГС сходить.

– Туда? – возмущенно вопрошает Давид Исаакович и тычет рукой в противоположный берег Днепра.

– А что тут такого? – удивляюсь я.

– Я туда уже лет пять не ходил!

– Но ведь бутылки собираетесь сдавать!

– Я думал тебя попросить бутылки сдать, – признается он.

– Но вы поймите, они же всю мебель продали, на чемоданах сидят. Им тяжело.

– Сегодня – девятое мая! – напоминает старик. – Мы сегодня никаких таких бесполезных разговоров разговаривать не будем! И точка! Пьем за Победу! И за ту, над Германией, и вообще за все победы. – Он поворачивается лицом к батюшке: – Чтобы все победившие счастливы были!

Мы сидим. Солнышко пробивается сквозь ветви деревьев и щекочет своими лучами мои щеки. Разговор давно ушел от Дня Победы, и отец Василий с Давидом Исааковичем уже минут пять спорят: кто жил в переходе над входом в Пассаж. Давид Исаакович говорит, что какой-то известный портной там жил. Батюшка уверяет, что там до сих пор живет любовница Корнейчука.

– Того, что сказки писал? – спрашиваю я.

– Нет, то Корней Чуковский сказки писал, а Корнейчук – пьесы.

Интерес мой к этому Корнейчуку сразу затихает. К театру я равнодушен.

Бутылка водки пуста. Удивительно, как долго мы ее пили. Уже пятый час. Вот что значит – малые дозы.

Я снова заговариваю о разводе, и на этот раз старик уже особенно не протестует. Он слушает и понимающе кивает. Потом вдруг тяжело вздыхает и говорит: «Ну раз все равно бутылки сдавать…»

От радости я обещаю, что сам отнесу бутылки на тот берег и сдам.

Давид Исаакович лицом выражает благодарность, но благодарность эта вдруг сменяется обеспокоенностью.

– Что такое? – напуганно спрашиваю я.

– ЗАГС – это же присутственное место! – говорит он. – А у меня никакой такой одежды нет, чтобы туда идти! Это же костюм нужен, рубашка с галстуком, туфли…

Батюшка понимающе кивает.

– Да, – говорит он. – Некоторые в ЗАГС лучше, чем в церковь, одеваются!

«Ну вот, – думаю я. – Еще одна проблема…»

А на душе все равно некое умиротворение. Согласился же он идти разводиться! Это главное!

– А пускай вам Лариса Вадимовна одежду для ЗАГСа купит, – говорю я. – Это же ей развод нужен, а не вам. Вы без этого развода уже пять лет спокойно живете!

– Девять! – поправляет он меня. – И точно! Пускай сама мне костюм и все остальное покупает, тогда и пойду в ЗАГС!

Все бы ничего, только приходится мне в этот вечер тащить с собой на другой берег две сумки пустых бутылок. Старик настоял, чтобы я начал выполнять обещанное незамедлительно. Никакие мои протесты и ссылки на то, что сегодня приемные пункты не работают, не помогли.

Рядом налегке идет по мосту батюшка.

– Красиво звенят, – кивает он головой, прислушиваясь к звону бутылок в сумках.

86

Киев. Август 2004 года.

– Пожалуйста, Сергей Палыч, вот моя новая визитка. – Догмазов небрежно опускает прямоугольничек на рабочий стол. – Новый офис, новый домашний адрес. Все меняется в стране к лучшему.

– Кофе? Чай? – спрашиваю я у самоуверенного посетителя.

– Чай.

– Нилочка, два чая! – говорю я секретарше по телефону.

– Давненько я у вас тут не был. – Догмазов окидывает кабинет взглядом. – А у вас ничего не поменялось, все по-прежнему.

Я пожимаю плечами:

– Меня здесь все устраивает.

– Кто-то из классиков марксизма-ленинизма говорил: «Нельзя останавливаться на достигнутом!» А вы, Сергей Палыч, остановились! Пора бы задуматься о будущем.

Я смотрю на его вытянутое, чем-то напоминающее лошадиное, лицо, смотрю ему в глаза. Пытаюсь понять его мысли, но ничего не выходит. Вспоминаю, как он водил меня, как невесту на выданье, по разным кабинетам. Поводил, посмотрели на меня – и все. Тишина. Уже год прошел с тех пор, как я впервые задумался, чего он от меня хотел и куда собирался продвигать.

– Ну а что вы хотите предложить, Сергей Дмитриевич? – спрашиваю я напрямик.

– Хорошо, не будем ходить вокруг да около. Через пару недель появится вакансия в Администрации президента. Честно говоря, я ждал для вас другой вакансии, но думаю, что надо хватать и эту.

– И кем же я буду работать?

– Заместителем начальника отдела внутренней политики.

– Вы считаете, что это выше моей сегодняшней должности? – удивляюсь я. Губы растягиваются в иронической усмешке.

– Для того, чтобы дальше прыгнуть, нужно отойти назад для разбега, – назидательно, как пожилой школьный учитель, говорит Догмазов. – Сейчас у вас очень хорошее досье, но оно может быстро устареть, или в него могут внести какие-нибудь неприятные мелочи, и тогда ваша сегодняшняя должность окажется в прошлом.

Нилочка вошла с подносом как раз в тот момент, когда посетитель произнес эти слова. Я заметил, как в ее зеленых глазках промелькнул огонек беспокойства. Она нехорошо посмотрела на затылок Догмазова.

– Я должен все обдумать, – выдохнул я, понимая, что реагировать резко на этот мягкий шантаж не стоит.

На шантаж вообще реагировать резко нельзя. Шантаж давно стал инструментом для достижения совершенно положительных целей. Что поделать!

Догмазов делает несколько глотков чая, поднимается.

– Сергей Палыч, вы мне обязательно позвоните до конца недели! Я понимаю, у вас сейчас семейные планы, но это дело срочное.

Когда посетитель ушел, в кабинет заглянула Нилочка.

– Может, вам лучше кофе сделать?

– Сделай! – киваю я.

Она уносит чашки с недопитым чаем. Я подхожу к окну, смотрю на серый цвет сталинского здания напротив. Там, над зданием, – ярко-синее небо. И мой взгляд словно канатом тянет вверх. Подальше от серости этого здания. Меня пробирает дрожь. Внизу на улице перед министерством симметрично расставлены черные «мерседесы». Как какой-то выложенный машинами траурный цветок. Только в центре не хватает главного лепестка, точнее, центральной тычинки-пестика – машины министра.

– Кофе! – звенит за спиной голосок Нилочки.

Черный «шестисотый пестик» заезжает в оставленное для него пространство, и мой шеф в сопровождении белобрысого молодого помощника, оба в темных костюмах, заходит в здание.

«Мне действительно здесь надоело, – думаю я, снова всматриваясь в скучные линии серого здания напротив. – Мне хочется перемен, но они и так произойдут в октябре, когда наша двойня появится на свет божий. Слишком много перемен – вредно!»

87

Киев. Декабрь 2015 года.

Майя Владимировна удивлена. Она не понимает, как это можно обычную жареную картошку запивать «Бордо Гран Кру». А я все время улыбаюсь. Молча жую картошку и пью вино.

– Может, сегодня особенный день? – Майя задумывается. – Что у нас в декабре?

– Перестань, – обрываю я ее гадания уже совершенно по-свойски. – Эта картошка имеет отношение к Ватикану.

По ее лицу видно, что мое объяснение добавило еще больше тумана в ее голову. Я отодвигаю тарелку в сторону и неспешно объясняю ей и про чудо, зарегистрированное Ватиканом, и про беспокойство Москвы.

– Но чудо все-таки было? – спрашивает она.

– Да, соседи этой старухи и даже жители соседних сел подтвердили: было небесное сияние, какой-то необычный шум. Один сельский учитель истории даже попробовал сфотографировать. Он уверен, что прилетали инопланетяне. Но на негативе ничего не видно.

– Может, это действительно провокация Ватикана? – совершенно серьезно предполагает Майя. – Сами прислали кого-то, потом сами помогли раздуть из этого чудо. В Западной Украине ведь полно воинских частей, а там за пятьдесят долларов любой может на вертолете покататься.

Моя рука, потянувшаяся за бокалом, вдруг дрогнула. Я всматриваюсь в свою ладонь. Припоминаю, как щемила она, натертая рукояткой лопаты, когда я агрессивной трудотерапией избавлялся от стресса. Что-то уж очень похоже… Хотя никакой картошки никто не сажал…

– Ты беспокоишься? – замечает Майя Владимировна. – Не стоит. Церкви всякие важны, церкви всякие нужны. – Ее милый ротик расплывается в невинной улыбке.

Она права. Я как-то быстро привык к тому, что она всегда права. Нет, не всегда, а в последние два-три месяца, с тех пор как мое отношение к ней улучшилось.

На ней сегодня темно-синяя твидовая юбка и объемный рельефный свитер в большую клетку. Точнее, в зеленые и темно-синие клетки. Хоть проси ее прилечь и играй на ней в особые шашки.

– У тебя не топят? – спрашиваю я.

– Топят, но из окна дует.

– Так заклей окно.

– Не хочу. Ты знаешь, когда этот холодный сквозняк касается ночью моей кожи, я получаю странное удовольствие. Словно до меня дотрагивается любимый с того света.

Я в это время пил вино. Отличное, породистое бордо. И чуть не поперхнулся.

– Тебе нужен психолог, – прошептал я откашлявшись, отнимая ладонь ото рта. – Какое же это удовольствие?

– Я же сказала – странное! Понимаешь, иногда и боль может оказаться странным удовольствием. Ты когда-нибудь убираешь заусеницы вокруг своих ногтей?

– Заусеницы? – Недоумение заполняет мой взгляд, направленный на Майю.

– Ах да, ты ведь и не знаешь, что это такое! Как всякий мужчина. Сначала они тебе не мешали, а потом ты просто отдавал свои пальцы в руки специалистам, и они тебе сами аккуратненько подрезали, шлифовали ногти, убирали заусеницы.

Она была права. Но я не имел никакого желания это подтверждать – ни словом, ни жестом, ни кивком. Но она и не ожидала подтверждения.

– А я, – продолжала Майя, – когда привожу в порядок ногти, то кожу у основания ногтя соскребаю до тех пор, пока не почувствую особую, колющую боль. И мне это нравится. Для меня такая боль – особый сигнал! Колокольчик! Который звенит, напоминая, что я жива, что все мои нервные окончания готовы принимать и воспринимать окружающую жизнь. И реагировать на нее. Я всякую боль на себя примеряю. Будет тебе больно, я и твою боль примерю! Когда с Игорем это произошло, я была готова его сердце себе пересадить, чтобы и эту боль сделать физической, чтобы носить его в себе до смерти. Сейчас эта боль уже не актуальна. А новой нет.

Последние слова она произнесла с сожалением, и я едва удержался от того, чтобы снова не посоветовать ей обратиться к психологу или психиатру.

Но вместо этого я предлагаю пойти и выпить кофе у нее, там, где холодный сквозняк вызывает странное удовольствие.

Она пугается. Наотрез отказывается. Говорит, что ей вообще кофе не хочется. И буквально через пять минут уходит, оставив меня в весьма озадаченном состоянии.

«Почему? – пытаюсь я понять такую ее реакцию на мое безобидное предложение. – Или все-таки она посчитала мое предложение двусмысленным?»

Я вдруг начинаю хохотать. Меня осенила догадка: Майя могла подумать, что я просто ее возжелал как женщину! Да, женщина могла бы так подумать, хотя у меня и в мыслях до сих пор не было никакого эротического любопытства к ней, к Майе. Но сказать ей это – обидится. Помолчим.

88

Киев. 11 мая 1985 года.

К универмагу «Украина» мы с Мирой и ее мамой приехали за полчаса до открытия. Подошли к группе людей у центрального входа.

– Номер сто пятнадцать! Фамилия? – выкрикивал кто-то.

– Иванченко! – ответил женский голос.

– Вы теперь сто четвертая!

Я видел, как женщина наслюнявила огрызок химического карандаша и быстро написала им свой новый номер на ладони.

– Это очередь на холодильники, – понимающе объяснила мне Мирина мама.

Мы отошли чуть в сторону.

Универмаг открылся ровно в девять. Мужские костюмы продавались на втором этаже.

Уже через пару минут мы нашли нужный отдел и разбрелись по нему, рассматривая однообразное разнообразие мужских костюмов. Отличались они в основном только размерами. Конечно, были тут и черные, и темно-синие, и даже серые костюмы, но все одинакового покроя.

– А какой у него теперь размер? – спросила, оглянувшись на дочку, Лариса Вадимовна.

– Ну, он примерно такой, – Мира обняла воображаемого отца.

– Так похудел? – удивилась мама.

Мира пожала плечами.

– А у тебя какой размер? – спросила она, прищуренно глядя на мой потрепанный джинсовый пиджачок, купленный еще года три назад у знакомого фарцовщика.

– Сорок восемь-пятьдесят, – ответил я.

– Так он что, – Лариса Вадимовна опять перевела взгляд на Миру, – он что, худее его? – кивнула на меня.

– Да, худее и ниже.

– Ну, что ниже, это я помню! Но на всякий случай лучше взять сорок восьмой. – Снова взгляд в мою сторону.

Минут через пятнадцать она остановила свой выбор на сером костюме швейной фабрики «Салют». Ничего особенного. Пиджак на четырех пуговицах, брюки с молнией в ширинке. Вполне пристойный выбор. Только цвет мне не понравился. Слишком мышиный.

Рубашку и галстук купили за пять минут. А вот в отделе обуви пришлось потоптаться. Размера ноги Давида Исааковича никто не знал. Мама Миры решила вычислять размер с помощью логики. Чаще всего встречается сорок второй. Вот и у него, она кивнула на меня, тоже сорок второй. Но Давид ниже на полголовы. Тридцать девять – это еще женский размер. Настоящие мужские размеры начинаются с сорокового. Так что у Давида, наверное, сорок первый!

Коричневые туфли были на два рубля дешевле черных, и эта разница сыграла свою роль.

– Теперь надо отдохнуть, – устало выдохнула Мирина мама.

Мы спустились на первый этаж, и она купила три стакана чая и три ромовых бабы.

89

Киев. Август 2004 года. Вечер.

– Где вы находитесь? – трещит из динамика диспетчерской связи женский голос.

– В лифте! Застрял! – кричу я.

Сегодняшний день после явления Догмазова покатился по наклонной. В моем кабинете нашлись потерявшиеся документы на приватизацию Суходольского кирпичного завода. Тот завод стоит копейки, но министр договорился до того, что сказал, будто я специально торможу приватизацию – ради собственных корыстных интересов. После этого я не удержался от двух рюмок «Хэннесси» и теперь вот, приехав домой, застрял в лифте.

– Нажмите кнопку «Стоп»! – командует диспетчер.

– Я и так стою.

– Нажмите!

Я нажимаю.

– Нажали?

– Да.

– Теперь нажмите кнопку нужного этажа.

Палец вдавливает в металлическую панель кнопку «13», как врага. И лифт почему-то едет вниз.

«Надо поговорить со Светланой», – думаю я, пытаясь настроить себя на спокойствие.

– Вы вверх? – спрашивает девочка с белым пуделем на поводке, появившаяся в открытых дверях лифта.

– А это какой этаж?

– Пятый, – отвечает девочка.

– Мне надо вверх, но лифт поехал вниз.

– Значит, вы уже были наверху, – спокойно объясняет мне девочка.

– А тебе вниз?

– Мне на первый! Надо Павлика выгулять. – Она кивает на собаку.

Я спускаюсь до первого и снова нажимаю кнопку своего этажа.

В квартире тихо звучит музыка. Из гостиной в холл падает свет. Слава богу, Светлана дома. Мне очень хочется с ней поговорить, обнять ее, погладить по животу, в котором, как рыбки, плавают двое наших детей.

Мою руки. Захожу в гостиную. А там сюрприз. За столом напротив Светы сидит – я не могу ошибиться – Жанна с Большой Окружной. Она сидит лицом ко мне и улыбается.

– Ты сегодня поздновато, – обернувшись, говорит Светлана. – Но мы все равно без тебя не ужинали.

У меня отнимается речь. Мало того, что у меня в квартире сидит проститутка с Окружной, так нам еще предстоит и ужинать вместе! Замечательно! Что делать? Поднять скандал и выгнать ее к чертовой матери? Что скажет Светлана? Это же она ее сюда позвала. Больше некому. Да и скандалы я не люблю. Я тяжело вздыхаю.

– Сережа, – Светлана улыбается, – сделай пока нам кофейку и закажи по телефону пиццу с креветками.

– Тебе же нельзя кофе!

– А Жанна принесла кофе без кофеина. Там, на кухне. А ей – нормальный!

90

Киев. Декабрь 2015 года. Понедельник.

Мне осталось еще две недельки. Две недельки – и страна уйдет в длительный запой. Католическое Рождество, Новый год, православное Рождество, старый Новый год, похмелье… Но дотягивать эти две недельки – дело тяжкое. В день по полсотни желающих встретиться и обсудить дела государственные. И далеко не всех можно послать на три буквы. Поярковский, российский посол, опять наведывался в пятницу без предупреждения. За ним следом – американский посол. Предупреждал об очередных злокозненных планах российского правительства. В этот раз демороссы, по его словам, обсуждают Украину вместе с коммунистами. Потом уже привычные наши горе-олигархи. И чего они друг друга так не любят? Страна большая, рельсы длинные, всем всего хватает. Нет, у этого надо отобрать контрольный пакет и передать временно в управление государству, а вот этому его пакета мало. Он может пакет и побольше контролировать. Надели бы все эти пакеты себе на головы!

А в дверь стучат. Заглядывает помощник.

– Я его не могу найти! – говорит он виновато.

– Значит, найди Колю Львовича и скажи, что я приказал доставить мне его сейчас же! Он же сам этого специалиста по стрессам приводил, пускай сам его и ищет!

Снова остаюсь один. Смотрю на легендарный диван Мельниченко. Наслаждаюсь мгновением покоя. И мгновение тут же обрывается. Коля Львович входит без стука, сердитый, озадаченный.

– Зачем он вам нужен? – резко спрашивает он.

Я поднимаюсь над своим столом и смотрю на него, как положено генералу смотреть на пьяницу-прапорщика.

– Не твое дело. Ты его сюда привел?! Ты! Где он?

– Он уволился.

– Садись! – Я киваю на диван Мельниченко.

Он нехотя присаживается.

– Кто выбирал место для той летней трудотерапии? Когда я огород вскапывал!

– Он.

– А какое это было место? И где?

– Я не знаю.

– А кто знает? Вертолетчики знают? Охрана знает? Быстро вперед, и чтобы через пять минут у меня на столе лежала точная карта того самого вертолетного маршрута! Понял?

Колю Львовича сдувает с дивана. В дверном проеме – лицо помощника.

– «Хэннесси»? – шепотом спрашивает он.

– Да, «Хэннесси» и генерала Светлова!

Иногда генералы бывают резвее коньяка. Особенно, если они ходят в штатском. Вот и в этот раз в кабинете сначала появился Светлов, и только потом помощник принес заказанную бутылку.

Я поделился со Светловым своими соображениями. Рассказал про трудотерапию.

– Специалиста по стрессам мы найдем, – уверенно произнес он. – Он, может, и не виноват. Но кто-то же использовал этот момент для разжигания римско-католических настроений! И эта картошка! Кстати, может, уже готова экспертиза?

Он достает свой мобильник.

– Это Светлов, – говорит он кому-то грозным голосом. – Проверили? Что?.. Хорошо, все в письменном виде, я пришлю водителя!

Прячет мобильник в карман пиджака. Пригубливает коньяк.

– Что там? – нетерпеливо интересуюсь я.

– Картошка оказалась трансгенного типа. У нас такого сорта вообще нет, и от американской трансгенной эта отличается в лучшую сторону. Кроме того, в ней огромное содержание витаминизированного железа. Эксперты сказали, что по составу она действительно чудо агронауки.

– Это нормально, – киваю я. – Против научного чуда никто возражать не будет. Главное, что Богородица тут ни при чем.

– Да, но мы не можем вступать в полемику с Ватиканом.

– Почему? – удивляюсь я.

– У нас хорошие политические отношения, мы пользуемся уважением римского престола. Нам может понадобиться их поддержка при решении некоторых международных проблем. Ссориться с ними из-за картошки?

– Может, тебя назначить министром иностранных дел? – ехидно спрашиваю я.

– Шутите? – Светлов реагирует с юмором, но выражение глаз меняется. Зрачки словно уходят внутрь глазного яблока и оттуда выглядывают с осторожностью и опаской.

– Шучу, – успокаиваю его я. – Но что нам с этим чудом делать?

– Я бы подыграл Ватикану, – пожимает плечами генерал. – Нам от этого зарегистрированного чуда ни холодно ни жарко. Зато посольству Ватикана прибавится работы. Да и вообще, паломники будут приезжать, будет развиваться местный религиозный туризм. Для этого забытого Богом района такое чудо как раз весьма своевременно произошло.

– Хорошо, но чудо должно оставаться чудом. Я имею в виду, что никто не должен разнюхать, что огород вскапывал я. Если это действительно то самое место.

– Понял, – кивает Светлов. – Да, и последнее. С «Чужими руками» надо заканчивать. По моим данным, российские коллеги собираются сплавить нам двух олигархов и нескольких политиков под видом коррумпированных госслужащих. Политиков и олигархов охраняют намного серьезнее, чем всякую губернаторскую шушеру. Можем подставить наших ребят.

– И Украину, – говорю я, и в моей голове вся история с картофельным чудом уходит на второй план. – А как нам выйти из этой игры?

– У меня есть пара соображений. Но для этого нам надо потерять всех наших нелегальных арестантов.

– Как потерять?

– Ну так, чтобы они никогда и нигде больше не всплыли.

– Но это негуманно.

– Вот поэтому я бы и не хотел вас посвящать в подробности. Мне хватит простой отмашки. Мол, вы полностью полагаетесь на мой опыт и гуманизм. – Зрачки Светлова опять увеличились и смотрят на меня пронзительно.

– Я полагаюсь на тебя, – произношу я.

На лице генерала улыбка. Он расслабляется.

– Послушай, а если русские сами раскроют операцию «Чужие руки»?

– Тогда мы, наконец, поймем, куда делись запорожские чиновники. Сами-то мы об этой операции ничего не знали.

Свой бокал «Хэннесси» я допиваю уже в полном одиночестве. Генерал ушел как всегда вовремя. От визитов генерала Светлова обычно остается отличное послевкусие.