Текст книги "Российские университеты XVIII – первой половины XIX века в контексте университетской истории Европы"

Автор книги: Андрей Андреев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Обращаясь к другим правам, закрепленным в королевской привилегии, надо отметить, что ученые наделялись полным судебным иммунитетом (Selbstgerichtbarkeit), аналогично средневековой университетской корпорации. Университетский суд (которому разрешалось даже выносить смертные приговоры, хотя их дальнейшее рассмотрение и исполнение было делом рук ганноверских властей) представлял собой независимую от всех городских властей инстанцию, апелляции на решения которой следовало направлять в Тайный совет в Ганновере.[566]566
  Die Privilegien… S. 30.


[Закрыть] Еще несколько прав, дарованных привилегией, также находили аналогии в средневековье, как, например, право на учреждение университетской аптеки и винного погреба. Некоторые привилегии отражали реалии Нового времени – так, профессора получали от государства ранги статских советников (если только уже не имели по службе более высокого ранга). Все ученые, получившие степени в Гёттингене, имели право назначать для студентов частные занятия за плату. Объявления об этих занятиях включались в каталоги лекций, а преподающие доктора или магистры, не занимавшие профессорских должностей, считались членами университетской корпорации со званием приват-доцентов (в XVIII в. эти звания появляются еще в ряде немецких университетов). Посещая частные занятия, студенты, правда, обязывались ходить и на публичные лекции профессоров.[567]567
  Die Privilegien… S. 36–37.


[Закрыть]

К органам корпоративного управления, которые подробно описывались общим уставом университета, относились Совет деканов и академический Сенат, объединявший всех ординарных профессоров (всего 19 человек: по четыре на юридическом и медицинском факультетах, три на богословском и восемь на философском). К их компетенции, помимо обсуждения учебных вопросов, относилось разрешение судебных дел разной степени тяжести.[568]568
  Gundelach E. Op. cit. S. 14–15.


[Закрыть]

При подписании устава по обычаю многих немецких университетов король Георг II принял титул Rector Magnificentissimus. Поэтому глава корпорации носил звание проректора и выбирался ежегодно из ординарных профессоров, причем в уставе был прописана процедура передачи этой должности от одного факультета к другому, а внутри факультета – в порядке старшинства профессоров по службе.[569]569
  Die Privilegien… S. 44.


[Закрыть] Обязанности проректора заключались в том, что он председательствовал в Сенате, подписывал все публичные университетские акты, периодически проверял состояние университетской аптеки, погреба и типографии, принимал новых студентов в «академические граждане», беря с них обещание соблюдать законы университета, единолично вершил суд в пределах незначительных дисциплинарных мер и штрафов, и вообще являлся «стражем дисциплины и всех законов и, так сказать, отцом большого семейства».[570]570
  Ibid. S. 46.


[Закрыть]

В отношении дисциплины устав перечислял ряд мер, направленных против нарушителей порядка, в привилегии же твердо говорилось, что «тех, кто не учится, а бездельничает, проводит время в играх, попойках и распутстве» в Гёттингене нельзя терпеть, а после предупреждения нужно изгонять из города[571]571
  Ibid. S. 33.


[Закрыть].

Однако следует выделить и отсутствующие в королевской привилегии положения, которые даже в большей степени, чем содержащиеся там пункты, свидетельствуют о принципах «модернизации». Во-первых, привилегия не подтверждала право профессоров составлять свои уставы, и действительно, все подписанные документы были представлены правительством, которое, тем самым, подчеркивало характер проводимой в университете «реформы сверху».

Во-вторых, в документах отсутствовало право корпорации выбирать членов на открывающиеся профессорские места. Порядок этого, вообще, никак не регламентировался уставом, что на деле означало, что профессора назначались Тайным советом в Ганновере, куда входили университетские кураторы. В этом, несомненно, видно желание Мюнхгаузена победить «непотизм», кумовство, присущее университетам. Профессорам, избавленным от корпоративных обязательств между собой, необходимости протекций и «партий», внушалась мысль о том, что они являются государственными служащими и должны думать об одной лишь науке.[572]572
  von Seele G. Op. cit. S. 61.


[Закрыть]

Наконец, в-третьих, университету не было передано в собственность вообще никакого имущества. Королевская привилегия не фиксировала твердых источников университетского бюджета (имений, сборов), как это было раньше. На практике это выливалось в большую свободу государства в отношении финансирования и шло на пользу университета, делая возможным регулярное выделение дополнительных сумм на оборудование, самостоятельное определение профессорского жалования в каждом отдельном случае и т. д. Все эти полномочия, опять-таки, находились в руках кураторов.

Таким образом, в Гёттингене была выстроена новая система управления университетом, которая заимствовала из Галле основной принцип не только контрольной, но и распорядительной власти государства в университете. Во главе этой системы стояли кураторы, т. е. непосредственные представители государства, члены Тайного совета в Ганновере, которых, как и в Галле, полагалось двое,[573]573
  Meiners К. Über die Verfassung und Verwaltung deutscher Universitäten. Göttingen, 1801. Bd. 1. S. 155.


[Закрыть] хотя в течение 35 лет эту должность в одиночку исполнял сам барон Г. А. фон Мюнхгаузен. В подчинении у кураторов (которые, как правило, имели и другие государственные обязанности) состоял помощник по университетским делам — секретарь. Этот пост приобрел большое значение уже после смерти Мюнхгаузена, в конце XVIII – начале XIX в., когда его последовательно занимали отец и сын Георг и Эрнст Брандесы (последний из них как раз в это время привлекался Россией в качестве эксперта по университетским реформам). Георг Брандес пережил в своей должности пятерых кураторов, во многом обеспечивая преемственность изначальных принципов политики Мюнхгаузена[574]574
  Frensdorff W. Georg Brandes, ein hannöverscher Beamter des 18. Jahrhunderts // Zeitschrift des Historischen Vereins für Niedersachsen, 1911. S. 31; См. также весьма хвалебные отзывы о Брандесе у К. Мейнерса: Op. cit. Bd. 1. S. 159.


[Закрыть].

Некоторые особенности управления Гёттингеном по сравнению с Галле, в частности отсутствие должности директора, объяснялись еще более плотной опекой со стороны государства. Так, в конце XVIII – начале XIX в. кураторы направляли прямые распоряжения в Совет деканов, зачастую обсуждая нужды университета с одним из энергичных профессоров, не входившим в этот Совет и даже в Сенат (так, для Брандесов на долгие годы таким советчиком стал библиотекарь университета и профессор древних языков X. Г. Гейне)[575]575
  Gundelach E. Op. cit. S. 30—33.


[Закрыть]. Тем самым, корпоративные права и привилегии, столь подробно отраженные в учредительных документах университета, превращались по сути лишь в символическую атрибутику, своего рода связующую нить с прежней университетской традицией. И характерно, что большинство гёттингенских профессоров принимали это и даже готовы были отстаивать, как, например, К. Мейнерс, который в своем труде подробно перечисляет преимущества, связанные с прямым назначением профессоров государством[576]576
  Meiners Ch. Op. cit. Bd. 1. S. 124—125.


[Закрыть].

Насколько успешно функционировала построенная в Гёттингене система, показали годы, последовавшие за основанием, когда университет пережил невиданный взлет, принесший ему славу лучшего в Германии. «Все ради интересов чести и пользы», – так формулировал Мюнхгаузен основы своей «университетской морали».[577]577
  Schelsky H. Op. cit. S. 32.


[Закрыть] Его усилия позволили приглашать на кафедры талантливых, известных в своих областях ученых, назначая им щедрое жалование и, что более важно, предоставляя им в дальнейшем все условия для успешной научной работы в Гёттингене. Раньше многих людей своего времени Мюнхгаузену стало ясно, что слава университета держится не столько на блестящих именах, сколько на создаваемой вокруг него инфраструктуре науки. Регулярные субсидии университету позволили приобрести лучшее учебное оборудование, построить анатомический театр, физический, химический, минералогический кабинеты, а позднее обсерваторию и первую в Германии женскую клинику – «повивальный дом» (Accouchierhaus), а главное, сформировать библиотеку, которая уже через несколько десятилетий представляла собой уникальное, если не лучшее в Германии, университетское книжное собрание. К книгам Гёттингенской библиотеки имели свободный доступ не только профессора, но и студенты, что было весьма необычно для университетов XVIII в., а еще необычнее было то, что все они могли уносить книги домой. Помещения библиотеки с их уходящими к потолку бесконечными книжными полками, куда взбирались по специальным приставным лестницам, были гордостью Гёттингена. Здесь, как писал один из профессоров, в своей области науки можно было «плавать, как лебедь в озере», и неудивительно, что ради возможности иметь такие условия для работы поток ученых в Гёттинген никогда не иссякал.

Успехи науки и преподавания, достигнутые в Гёттингене, были тесно связаны с текущей общественной жизнью и потребностями времени. В этом смысле университет вполне отвечал задачам, которые ставила эпоха Просвещения, – обучать практически полезным знаниям, которые могли затем использоваться для усовершенствования самого общества. Программа преподавания в Гёттингене была значительно обновлена и в особенности расширена на философском факультете, науки которого здесь в противоположность традиции впервые перестали быть лишь подготовительными к слушанию лекций других факультетов, но приобрели столь же высокий ранг и значение в глазах просвещенного слушателя.

На первое место среди всех наук вышли общественно-политические дисциплины: на юридическом факультете – государственное право, на философском – изучение экономики, финансов, географии, народонаселения разных стран, которое, благодаря трудам гёттингенских профессоров Г. Ахенваля и А. Л. Шлёцера, дало здесь начало новой науке о государстве – статистике.[578]578
  См.: Peters M. Altes Reich und Europa. Der Historiker, Statistiker und Publizist August Ludwig (v.) Schlözer (1735—1809). (Forschung zur Geschichte der Neuzeit. Marburger Beiträge, 6). Münster; Hamburg; London, 2003.


[Закрыть] Но и другие науки преподавались в Гёттингене в ином, чем прежде, практическом ключе. Например, лекции по физике читал замечательный немецкий ученый и просветитель, издатель афоризмов, надолго переживших свое время, Г. К. Лихтенберг, и эти лекции были построены так, чтобы вызвать у слушателей живой интерес к окружающему их миру, а для этого сопровождались демонстрациями многочисленных опытов. Профессор восточных языков И. Д. Михаэлис изучал и трактовал на своих лекциях мир Ветхого Завета настолько глубоко, что в 1761 г. смог снабдить экспедицию на Ближний Восток детально разработанной анкетой с практическими указаниями, как и где вести исследования.[579]579
  Vierhaus R. Op. cit. S. 250.


[Закрыть]

Даже преподавание классических языков и древностей поднялось в Гёттингене на новую высоту Его вел с 1763 г. один из самых знаменитых гёттингенских ученых Христиан Готлоб Гейне (1729–1812), который разработал для своих занятий особую форму – филологический семинар, рассматриваемый историками как прародитель всех университетских семинаров XIX в. Целью занятий являлось через античные тексты достичь живого, творческого общения с классическими писателями, представляющими высшие образцы искусства, актуальные как раньше, так и теперь, поскольку они помогают развить понимание и вкус к прекрасному в литературе.[580]580
  Marino L. Praeceptores Germaniae. Göttingen 1770—1820 (Göttingen Universitätsschriften, Serie A: Schriften 10). Göttingen, 1995. S. 267—276.


[Закрыть] В начале XIX в. Гейне был избран иностранным членом Парижской Академии наук, и его учение об античной эстетике использовалось при изучении произведений искусства, вывезенных французскими войсками из Италии. Известность Гейне была поистине европейской, как отмечал учившийся у него русский общественный деятель Александр Тургенев: «Отечество Гейне не Германия, а вся просвещенная Европа. Он гражданин мира, а не одного Гёттингена».[581]581
  Тургенев А. И. Письма и дневник Гёттингенского периода (1802–1804) // Архив братьев Тургеневых. Вып. 2. СПб., 1911. С. 219.


[Закрыть] К этому нужно добавить, что с 1770 г. Гейне бессменно исполнял обязанности секретаря Гёттингенского ученого общества, издавал газету «Гёттингенские ученые ведомости», а также служил директором университетской библиотеки, для которой разработал систему каталогов и внимательно следил за пополнением библиотеки всеми научными новинками.[582]582
  Литература о X. Г. Гейне многообразна, см.: Haase F.-A. Christian Gottlob Heyne (1729–1812): Bibliographie zu Leben und Werk. Heidelberg, 2002.


[Закрыть]

Среди других известных ученых, читавших лекции в Гёттингене в XVIII в., назовем физиолога А. Галлера, математика А. Г. Кестнера, натуралиста И. Ф. Блуменбаха, филолога И. М. Гесснера, историка И. К. Гаттерера, правоведа И. Г. Пюттера, экономиста и технолога И. Бекмана и др. Все они внесли немалый вклад в развитие собственных предметов. Причем в этих успехах была заслуга не только отдельных ученых, но и самой предоставляемой университетом атмосферы беспрепятственно, не будучи скованным учеными авторитетами и жесткой программой, применять новые методы, искать новые теоретические основы наук.

Дифференциации, профилированию отдельных научных отраслей способствовала в Гёттингене система профессорских должностей, в которой фактически не было структуры кафедр, поскольку, благодаря прямому государственному финансированию профессоров, каждый из них мог самостоятельно обозначить рамки своего предмета на переговорах с кураторами, а те в свою очередь были заинтересованы в приглашении профессоров для преподавания новых, молодых наук (таких, например, как технология, которая впервые в Гёттингене вошла в университетскую программу).

С этой точки зрения и различия в должностях ординарного и экстраординарного профессора имели здесь иной смысл, нежели во многих других университетах. С эпохи средневековья должность ординарного профессора относилась к ученому, занимающему кафедру и обладающему наибольшими правами в корпорации, в частности заседающему в академическом Сенате, соответственно, участвующему в выборах других профессоров и т. п. Но, помимо них, в университете могли преподавать «профессора без кафедр» – т. н. экстраординарные профессора, которые получали финансирование непосредственно из средств князя, назначившего их в университет. При этом в Сенат экстраординарные профессора не входили, не могли занимать административные посты и оказывались как бы вне корпоративного самоуправления.[583]583
  Паульсен Ф. Германские университеты. СПб., 1904. С. 68–72.


[Закрыть] Такое разделение дожило до XVIII в.: так, И. В. Гёте, советник Веймарского двора, курировавший высшее образование, в своих попытках «модернизировать» Йенский университет противопоставил «университету ординариев», т. е. выборной профессуре, не желавшей пускать в свою среду новые веяния, «университет экстраординариев» – талантливых ученых, назначенных на профессорские должности государством по представлениям самого Гёте[584]584
  Müller G. Die extraordinäre Universität – Jenas Modernisierungsweg // Die Universität Jena. Tradition und Innovation um 1800 / Hrsg. von G. Müller, K. Ries und P. Ziche. Stuttgart, 2001. S. 191—195.


[Закрыть].

Однако в Гёттингене такое противопоставление смысла не имело – все профессора здесь назначались государством, а в университете не было заранее фиксированных кафедр. Поэтому обе должности, и экстраординарного, и ординарного профессора, обозначали просто этапы университетской карьеры у большинства ученых.[585]585
  Как показывает каталог гёттингенских профессоров, большинство из них в XVIII в. прошли через обе ступени – вначале экстраординарного, затем ординарного профессора: см. Ebel W. Catalogue professorum Gottingensium. 1734–1962. Göttingen, 1962.


[Закрыть]

Надо заметить, что охотно допускались к преподаванию в Гёттингене молодые ученые, чему способствовала упоминавшаяся система приват-доцентуры. Как признавали многие, получить для этого степень доктора было не слишком сложно – факультеты не предъявляли завышенных требований к кандидатам, напротив, желали поощрить достижения, проявленный интерес и способности к науке (особенно ясно это видно в отношении к иностранным студентам, в частности из России).

Сама же система ученых степеней претерпела в Гёттингене упрощение, характерное, впрочем, и для некоторых других немецких университетов XVIII в.[586]586
  Prahl H. W. Op. cit. S. 131; Wollgast S. Op. cit. S. 126–127.


[Закрыть] Оно было связано с двумя причинами. Во-первых, с уравнением философского факультета с остальными исчезла необходимость последовательно получать все ученые степени, от начальных на философском (бакалавр, магистр) до конечных на высших факультетах (лиценциат, доктор). Степени магистра и доктора теперь приобрели принципиально равный статус, что выразилось в употреблении и на философском факультете степени доктора (doctor philosophiae) – иногда, отдавая дань традиции, в единой связке с прежним званием магистра (doctorphilosophiae et liberalium artium magister)[587]587
  A History of the University in Europe. Vol. 2. P. 359.


[Закрыть]. Во-вторых, с исчезновением или упрощением ряда корпоративных ритуалов в одну процедуру соединилось получение низших и высших степеней, и вследствие этого в самостоятельном смысле низшие степени (бакалавр, лиценциат) перестали использоваться. Для получения степени доктора теперь необходимо было лишь сдать полагающийся экзамен (состоявший в большом количестве вопросов из различных предметов данного факультета) и публично представить перед членами факультета диссертацию – своего рода сочинение на заданную тему, на подготовку которого обычно уходило не очень много времени. Но, например, И. В. Гёте в Лейпцигском университете в 1770 г., защитив в качестве экзамена перед профессорами 56 научных тезисов, отказался от написания диссертации по юриспруденции: формально в таком случае он становился лишь лиценциатом права, хотя в последующем его регулярно титуловали как доктора[588]588
  Wollgast S. Op. cit. S. 110—111. Здесь же далее о том, как проходили защиты диссертаций в Эрфурте и Галле в 1770—80-х гг. (S. 111—114).


[Закрыть].

Университет в XVIII в. переходит, таким образом, к системе присвоения единой ученой степени – доктора по соответствующему факультету для всех своих выпускников, и это можно счесть еще одним из признаков «модернизации», поскольку производство в степени лишалось изначального смысла вхождения в университетскую корпорацию с присущей для этого многоступенчатостью, а становилось лишь признанием научной квалификации аттестуемого.[589]589
  Данная система была характерна в XVIII в. не только для университетов Священной Римской империи, но и, например, тесно связанного с ними Лейденского университета в Нидерландах: A History of the University in Europe. Vol. 2. P. 364–365.


[Закрыть] Соответственно, и общая плата за степень доктора, вносимая в университет, качественным образом снизилась по сравнению со средними веками. О доступности степени доктора в Гёттингене можно судить по тому, как ее получили учившиеся здесь в начале XIX в. русские студенты: трое из них (Павел Сулима, Василий Фрейганг и Андрей Кайсаров) без всяких трудностей были произведены в доктора философии спустя 3–4 года занятий в университете, представив для этого не слишком объемные диссертации. Характерно, что темы работ двух последних из названных студентов касались обоснования отмены крепостного права в России, а значит, вновь соприкасались с актуальной «общественной пользой», пропагандируемой университетом.[590]590
  Андреев А. Ю. Русские студенты… С. 264–265.


[Закрыть]

Для молодых людей, желавших серьезно посвятить себя науке, в Гёттингене существовал важный институт, где они встречались с более опытными учеными – Гёттингенское ученое общество (Sozietät der Wissenschaften). Оно было основано в 1751 г. и представляло собой первое в университетской истории подобного рода объединение, ставившее целью активизацию научной деятельности вокруг университета: регулярный выпуск научных трудов, объявление конкурсных задач и т. д. Инициатором создания общества выступил Мюнхгаузен, для которого оно являлось еще одним способом повысить привлекательность университета для крупных европейских ученых, интенсифицировать исследовательскую работу профессоров, сделать Гёттинген площадкой международных научных контактов. При этом большое значение имело то, что ученое общество являлось частью университета (не имея даже собственного помещения и бюджета), а заседания происходили в лекционных аудиториях, и на них даже допускались некоторые студенты. Тем самым, деятельность Гёттингенского ученого общества пыталась воссоединить противопоставленные в эпоху Просвещения сферы обучения и научного исследования, предвосхищая в этом смысле один из основных принципов «классического» университета.[591]591
  Vierhaus R. Op. cit. S. 251–253.


[Закрыть]

Авторитет Гёттингенского ученого общества скоро сравнился с ведущими европейскими Академиями наук, и в частности, оно повлияло на организацию ученых обществ при российских университетах в начале XIX в. Первым президентом общества по предложению Мюнхгаузена был избран профессор физиологии, знаменитый швейцарский писатель и поэт Альбрехт фон Галлер (1700–1777). Общество делилось на три класса – математический, физический и историко-филологический (так называемые «нормативные» науки – богословие, философия и право – были из него исключены). Действительными членами ученого общества были университетские профессора, но к ним примыкал широкий круг в несколько десятков иностранных членов и корреспондентов. Еще с 1739 г. университетом издавалась «ученая газета» – Göttingische Zeitungen von Gelehrten Sachen (более позднее название Göttinger Gelehrte Anzeigen  – Гёттингенские ученые ведомости), которая в 1751 г. была передана ученому обществу. До этого момента она не выделялась среди научной периодики Германии своего времени (зародившейся, как упоминалось, в Лейпциге), но теперь, благодаря усилиям Галлера, начала выходить три раза в неделю (!), сообщая о значимых научных новостях и открытиях с беспримерной полнотой и публикуя огромное количество рецензий на выходящие книги (счет только тех рецензий, автором которых был сам Галлер, шел на тысячи). Как и другие стороны организации научной деятельности в Гёттингене, «Гёттингенские ученые ведомости» представили важный, в том числе, и для России образец по созданию научной периодики, получивший множество последователей.[592]592
  Воосктапп H. Op. cit. S. 180—181; Vierhaus R. Etappen der Göttinger Akademiegeschichte // Nachrichten der Akademie der Wissenschaften zu Göttingen. 1. Philologisch-historische Klasse. № 2 (2003). S. 50—52.


[Закрыть]

Наконец, влияние «модернизированного» университета на студенческую жизнь выразилось в том, что именно в Гёттингене впервые занятия наукой были соединены с «благородным образом жизни просвещенного человека», культивируемым как профессорами, так и студентами. Это резко контрастировало с прежними господствовавшими в немецких университетах образами профессоров-педантов и студентов, предающихся разгулу. Действительно, по замыслу основателей Гёттингенский университет был ориентирован на привлечение отпрысков привилегированных сословий, прежде всего дворянской аристократии, как местной, так и, в большей степени, иностранной, из-за пределов Ганновера. Именно поэтому образование в нем должно было соответствовать духу времени, а профессора – соединять ученость, построенную на знании новейших идей Просвещения, с галантным поведением, т. е. искусством держать себя на кафедре так же, как в дворянском салоне.[593]593
  McClelland Ch. State, Society and University in Germany. 1700–1914. Cambridge, 1980. P. 74.


[Закрыть]

Приток европейского дворянства в Гёттинген делал особенно явной его космополитическую атмосферу Количество иностранцев (как из других немецких княжеств, так и из соседних с империей государств – Венгрии, Дании, Швеции, прибалтийских земель и даже России) в конце XVIII в. составляло около двух третей его студентов. В Гёттингене обучались баварские и английские наследные принцы. Специально для иностранных студентов в городе, население которого практически целиком принадлежало к лютеранству, были открыты католическая и кальвинистская церкви. Одной из первых построек, возведенных собственно для университета, явилось не учебное здание, как можно было бы ожидать, а конный манеж, абсолютно необходимый для дворян-студентов, которые хотели сочетать лекции профессоров с обучением светским навыкам, в том числе верховой езде, музыке, танцам и иностранным языкам, учителя которых немедленно появились при университете.

В течение одного лишь 1772 г. в Гёттингенский университет записалось около 400 новых студентов, что сделало его самым посещаемым среди немецких университетов, оставив позади Галле с его примерно 360 поступающими в год. К 1789 г. ежегодное количество поступавших в Гёттинген достигло максимальной отметки в 440 человек, хотя в дальнейшем на рубеже XVIII–XIX вв. эти цифры несколько снизились.[594]594
  Boockmann H. Op. cit. S. 175–176.


[Закрыть]

Именно в 1789 г. директор гимназии в Берлине Фридрих Гедике по поручению короля объехал все немецкие университеты за пределами Пруссии с целью познакомиться с их тогдашним состоянием и уровнем преподавания. Отчет Гедике может служить впечатляющим свидетельством того, что Гёттингенский университет действительно являлся тогда лучшим в Германии, если не во всей Европе. Видимый здесь успех «модернизации» автор противопоставлял упадку едва поддерживавших свое существование других немецких университетов, хранящих средневековые традиции (так, в старинном Эрфуртском университете он насчитал всего 29 записавших студентов). Гедике особо отметил характер лекций, которые читались в Гёттингене. О физике Лихтенберге Гедике писал: «Его речь с кафедры настолько же естественна и непринужденна, как если бы он говорил в повседневной жизни, и притом весьма поучительна». Но главное, что поразило берлинского наблюдателя, – это особое отношение, которое все гёттингенские профессора питали к собственной Aima mater, слава которой, с одной стороны, была обязана их учености, но с другой, усиливала их же собственную репутацию. «Нигде я не нашел в профессорах такой любви к своему университету, как здесь. Кажется, что для них само собой подразумевается, что их университет – первый и лучший среди всей Германии, и об этом обычно говорится с некоторым родом сожаления об остальных университетах… Часто можно с трудом удержать улыбку, когда слышишь разговоры некоторых гёттингенских профессоров с таким энтузиазмом в голосе, как будто за пределами городских стен Гёттингена нельзя найти ни просвещения, ни учености. Между тем, эта университетская гордость приносит здесь свое хорошее воздействие. Она создает определенный Esprit de corps (дух корпорации), которого я нигде в такой мере не встречал. Каждый профессор не только рассматривает честь университета как свою собственную, но и, наоборот, свою собственную и своих коллег честь как честь университета. И поэтому те начала коварства, зависти, желания растоптать или оклеветать другого, которые в других университетах так часто причиняют много досады и огорчения, здесь встречаются несравненно реже или, по крайней мере, меньше бросаются в глаза. Здесь обычно говорят о слабостях своих коллег с большей пощадой, чем в других университетах. Здесь более, чем где бы то ни было, склонны хвалить и прощать то, что только возможно как-нибудь похвалить или простить»[595]595
  Fester R. «Der Universitäts-Bereiser» Friedrich Gedike und sein Bericht an Friedrich Wilhelm II. (1. Ergänzungsheft des Archivs für Kulturgeschichte). Berlin, 1905. S. 13—15.


[Закрыть].

Итак, если большая часть немецких университетов в первой половине XVIII в. сохраняла средневековый характер, негативные черты которого постепенно приводили к утрате университетами своего общественного статуса научных и образовательных центров, то в двух новых из них – Галле и Гёттингене, благодаря усилиям государства, напротив, были созданы благоприятные условия для развития науки и преподавания, что немедленно отразилось на притоке туда студентов со всей Германии и из-за ее пределов. Этим, естественно, объясняется и та большая роль, которую сыграли названные университеты в русско-немецких университетских связях XVIII в., и в частности в процессе создания Московского университета.