Текст книги "Английская тайна"

Автор книги: Андрей Остальский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

И вдруг все стало опять получаться само собой, без напряжения и страха, и гадкий внутренний голос – даже он сдался, заткнулся перед лицом такого ангельского терпения, такой ласки и такой невиданной нежности. И вот еще что: Сашок нутром ощущал, что все это не искусственно, не наигранно и не результат большого опыта, а лишь искреннее, инстинктивное, идущее из глубин, реакция на тайную, загадочную, мистическую даже близость их душ. Вдруг неожиданно, волшебным образом обнаружившуюся.

Под утро Анна-Мария заснула, положив ему голову на плечо. И он лежал, стараясь не шевелиться, и сердце таяло от нежности и восторга. «Вот как случается, вот как бывает!» – строго сказал он своему внутреннему голосу, и тот не нашел, что сказать в ответ, молчал себе в тряпочку.

А в голове звучали всякие красивые мелодии. В том числе совсем, казалось бы, затасканная и испошленная – «История любви». И слова, вроде бы простые и искренние, тоже замутузили все кому не лень. Но – стыдно признаться! – вдруг стало казаться Сашку, что это про него и про Анну-Марию, которую он в тот же момент и переименовал мысленно в Аню-Машу и даже в Анечку-Машечку… «With her along, who could be lonely… I reach for her hand – it’s always there».

Да-да, пусть банально или якобы даже пошло… Никому он не станет этого рассказывать, но это полная святая правда: «Рядом с ней нельзя быть одиноким… и когда хочешь взять ее за руку, она тут, рядом с тобой, для тебя».

В последнем Сашок вовсе еще не был убежден. Это было еще только пожелание. Главная отныне задача. Чтобы рука эта была навсегда рядышком, этого еще надо было добиваться. Да удастся ли? Кто их знает, англичанок, вдруг у них это норма – one night stand, это самое «стояние одной ночи», одноразовая любовь… Нет, не может быть, говорил себе Сашок, заглушая попытки внутреннего голоса опять влезть с чем-нибудь циничным. Не может такого быть, уверенно заключал Сашок. На одну ночь, это, наверно, с пьяных глаз бывает, это когда страсть и похоть завладевает телами… Но чтобы такая вот нежная, такая проникновенная, деликатная, преисполненная такого взаимного доверия любовь… и чтобы на один раз только? Нет, такого и представить себе нельзя! Или же – надо потерять всякую веру в жизнь. И действительно пойти и утопиться. «Холодно топиться, и вода грязная», – влез, наконец, со своим гривенником внутренний циник. «Отстань, дай подумать!» – мысленно рявкнул в ответ Сашок. Он думал: нам столько предстоит узнать друг о друге! И так много чего друг другу сказать! Ему – про его, Сашка, смешную и грустную жизнь и про смех и печали России. А ей – про Англию, самую удивительную, самую фантастическую страну на свете! О-го-го, сколько им обоим предстоит потрясающих открытий! Как сладко будет их делать вместе. Ну и в постели тоже будет много, страшно много еще чего интересного и поразительного! Особенно для него. «Красавица моя!» – шептал про себя Сашок, так, чтобы не разбудить Аню-Машу, конечно. А она вдруг открыла глаза. И улыбнулась. Это была такая улыбка! То, что называется: сбивающая с ног. Хорошо, что Сашок лежал, а то пришлось бы упасть, рухнуть перед ней…

Анна-Мария снова закрыла глаза. «Спи!» – прошептал Сашок по-русски. По-английски почему-то не получилось бы так ласково. «Sleep!» – звучит почему-то грубовато. По-хамски даже. Не выразить той нежности, которую он хотел вложить в это слово. Но Анна-Мария каким-то образом поняла и снова улыбнулась. На этот раз мечтательно. И почему-то чуть-чуть грустно.

Закрыла глаза. Но заснуть у нее не получилось. Спросила: «Это уже утро?» – «Наверно, – отвечал Сашок. – А это важно?» – «Нет, – сказала Анна-Мария. – Вовсе нет…»

Перевернулась на спину. Лежала, смотрела в потолок. И Сашок заволновался: понятно было, что она думает об их будущем и что-то решает. Снова повернулась к нему. Некоторое время смотрела на него в упор, изучала. Сашку стало страшновато. Что она могла разглядеть в темноте-то? Но что-то, видно, рассмотрела. Потому вдруг сказала: «Never let me go».

Эта была потрясающая фраза! Сашок впал в полную эйфорию. Наверно, никогда не испытывал такой радости с самого детства, когда самые простые подарки могли ввергнуть в состояние ликования.

Интересно, что Анна-Мария потом никогда уже эту фразу не произносила. А когда он как-то попытался выяснить, откуда она ее взяла – может быть, тоже из песни какой-то, – она засмеялась как-то странно и перевела разговор на другую тему. Сашок догадается потом, что это было ужасно не по-английски – вот так раскрыться. Так пожелать вечности с кем-то. Стыдно даже слегка.

И самое поразительное, что лет пятнадцать спустя любимый писатель Сашка Кадзио Исигура так назовет свой самый знаменитый роман – одно из самых жутких, самых депрессивных литературных произведений в истории. Он уже будет не о том, не о любви. Но и о любви тоже.

«Не отпускай меня» назовут тот роман в русском переводе. Сашку этот вариант названия совсем не нравился. Тоже мне, переводчик! «Никогда не дай мне уйти» – вот что это значит буквально. Но буквальный перевод – неточный и даже неверный. Может быть, надо было бы сказать: «Будь со мной всегда»? Этот оттенок есть, так же как и другое: «Не позволь нас разлучить». Интересно, что бы придумал по-настоящему гениальный переводчик, например, Рита Райт-Ковалева? Думал Сашок и не знал, что ответить самому себе. Гении на то и гении, что их не предугадаешь…

Но все равно – это было для него самое красивое объяснение в любви, какое только он мог себе представить: «Never let me go»…

…Когда Сашок небрежно, как бы между прочим, расскажет своей матери, что собирается жениться на Анне-Марии, у той подкосятся ноги. Она еле доберется до табуретки, сядет на нее, глубоко вздохнет и скажет: «Ты что! Она же иностранка… Ох, что же будет?» Мать слишком долго жила при Сталине, а потом при Брежневе и считала, что женитьба на гражданке другого государства чревата страшными последствиями.

И в каком-то смысле она была, конечно, права.

Глава 11 Женщина из Кемерова

Конечно, размышлял Сашок, это все было в наивном девяносто первом. Ни он сам, ни столь остро завидовавшие ему друзья не могли даже представить себе, что такое город Фолкстон, в котором проживает Анна-Мария с родителями, как здесь по перрону, между проросшими сквозь асфальт кустами травы важно прохаживаются жирные, наглые чайки, как будто бы в ожидании поезда. Они (не чайки, конечно, а московские студенты девяносто первого года) понятия не имели о моргейдже, депозите, кредитных ставках и о том, какая тоска со всем этим возиться, какая эта петля на шее. И о том, каково это – ждать всегда опаздывающего музейного поезда с оглушительно хлопающими стальными дверями у каждого сиденья. И тащиться потом до Лондона с черепашьей скоростью от полутора до двух часов (как уж повезет) в один конец.

На этот раз, правда, 07.07 опоздал всего на каких-нибудь три минуты. «Не пришла, придется ехать на следующем», – меланхолично подумал Сашок.

И вот тут… на перроне появилась Анна-Мария!

Вот именно этого он и боялся – что по закону подлости его жена, которая очень редко ездила в Лондон в это время, в силу каких-то странных обстоятельств объявится на платформе одновременно с клиенткой. Будет вполне в духе Анны-Марии, между прочим, трогательно прибежать проводить его и поцеловать в знак прощения и примирения… И вдруг она увидит его с какой-нибудь вульгарной бабой. О боже! Первой рефлекторной реакцией Сашка было спрятаться куда-то. Но куда? Мужской туалет опять закрыт – «due to vandalism». (Британские вандалы почему-то питают особую ненависть к общественным туалетам.) И что, если Анна-Мария уже заметила его? Тогда игра в прятки может лишь ухудшить положение. Надежда была одна: что чертова «новая русская» окажется мифом. Или, по крайней мере, опоздает! Сашок еще раз осмотрелся вокруг и – ура! – вроде бы никого, похожего на «женщину из Кемерова», не обнаружил. Тем более что вокруг уже хлопали двери и народ рассаживался по антикварным вагонам. Все тот же привычный личный состав чаринг-кросского 07.07. «Может, раз в жизни повезет?» – думал Сашок.

Анна-Мария часто посмеивалась над невнимательностью Сашка: дескать, он никогда не замечает, как одета его жена. Но на этот раз странности ее наряда не заметить было невозможно. Она напялила на себя какой-то плотно облегающий фигуру черный комбинезон – почти трико. На голове – черная же косынка. И на ногах какая-то черная обувь – кроссовки, что ли? И черная сумка в руке. «Прямо ниндзя какая-то – вот только лицо еще черным платком закрыть, – пронеслось в голове у Сашка. – Зачем этот маскарад?»

Но дальше произошло нечто еще более поразительное – Анна-Мария прошла в полуметре от Сашка, делая вид, что не замечает его. Открыла вагонную дверь. И только тут обернулась к Сашку и повелительно дернула головой – следуй за мной. Потерявший от изумления дар речи Сашок покорно полез в вагон. Они уселись друг против друга, и поезд тут же тронулся.

– Где тут туалет? Мне надо переодеться, – каким-то непривычно низким, хриплым голосом сказала Анна-Мария.

Не пришедший в себя Сашок лишь молча показал на стрелку над окном. Анна-Мария кивнула и направилась в указанном направлении. Через две секунды она уже исчезла из поля зрения. И только тут Сашок осознал невероятное обстоятельство: Анна-Мария заговорила по-русски! Причем без всякого акцента. Сашок явственно ощутил, как у него по коже от ужаса побежали мурашки.

Несколько минут он сидел с закрытыми глазами, стараясь взять себя в руки. И в какой-то мере ему это удалось. Вернулась способность думать логически. И вот к какому выводу он пришел. Разумеется, удивительная женщина вовсе не была Анной-Марией, как только ему могло в голову такое прийти! Просто стыдно даже: взять и перепутать собственную жену с какой-то незнакомкой. Хотя, ничего не скажешь: сходство было просто поразительное.

«Не-Анна-Мария» возвратилась из туалета переодевшейся в элегантный светло-бежевый костюм, как ни в чем не бывало уселась напротив Сашка и принялась пудриться. Сашок же сначала боязливо, а потом все более откровенно стал ее разглядывать, тем более что его спутницу это, кажется, ничуть не смущало: она даже поощрительно улыбнулась, заметив его напряженный взгляд. Сашок жадно смотрел на нее и думал: как мог господь бог или кто там, природа, что ли, создать человека, столь похожего на другого! Первое, что приходило в голову, – это что у Анны-Марии где-то потерялась – и вот теперь нашлась – сестра-близнец. Но нет, если очень внимательно присмотреться, можно заметить некоторые маленькие, но важные отличия. Прежде всего, уши другие: недаром, говорят, пограничники на них в первую очередь смотрят, сверяя человека с фотографией в паспорте. Вот и у этой дамы – уши заметно крупнее и менее изящны, чем у Анны-Марии. Но в остальном… Волосы, удивительное дело, абсолютно того же цвета. Ну, капельку разве что гуще, чем у Ани-Маши. Но прическа та же – вольно вьющаяся до плеч. А вот еще что: на шее справа отсутствует родинка! Глаза… почти такие же, но что-то в них все-таки неуловимо другое… кажется, у этой они чуть больше, что ли… потом, зрачки вроде бы темнее… Ну, конечно, косметика, которой Анна-Мария почти не пользуется, сильно меняет дело. Но главное – в них, глазах этих, другое какое-то выражение, что-то в них такое мелькает совсем непривычное, сталь какая-то, которой у Анны-Марии не бывает никогда. Или это Сашку только мерещится?

Вдруг его озарило: эта женщина – не что иное, как отретушированный портрет Анны-Марии! Ну вот, нос чуточку, на какие-то миллиметры, короче, чем у оригинала. Немного полнее губы (честно говоря, если и есть у Анны-Марии какой-нибудь внешний недостаток, так это слишком узкие губы). Ну, еще, может быть, более изящно очерченные скулы, хотя и у Ани-Маши они хороши. То есть, подводя итоги и не считая ушей, на сколько-то там процентов улучшенная копия.

Сам объект исследования тем временем завершил косметические операции и, в свою очередь, принялся изучать Сашка.

– Ну, скажите хоть что-нибудь, невозможно же так в молчании ехать до самого Лондона, – вдруг сказала она.

Сашок нашелся не сразу, но наконец выпалил первое, что пришло в голову:

– Этот костюм… Он вам очень идет.

– Еще бы! Он мне сумасшедших бабок стоил! Даже не спрашивай, сколько. Ну да ведь в Европу не каждый день езжу.

Помолчали. Потом Сашок неуверенно сказал:

– Скажите, вы ведь от Беника?

– От кого? – незнакомка прыснула так весело, так по-детски, что сквозь всю сталь и всю косметику вдруг проглянула озорная девчонка.

– От Беника… – растерянно протянул Сашок.

– Ах да, ну конечно от него, от… Эника! Как я могла забыть!

Она попыталась на секунду сделать серьезный вид, но не удержалась и снова захихикала, причем так заразительно, что вместе с ней неожиданно для себя захохотал и Сашок.

– Но… – с трудом выговаривал он сквозь смех, – вы все-таки… все-таки вы… Вы – та самая дама, которую…

– Которую, которую, – заливалась она.

– Которую я должен сопровождать в поездке по Британии, – с трудом закончил мысль Сашок.

Незнакомка вдруг резко оборвала себя и строгим деловым тоном сказала:

– А вы – мой гид, Александр, если не ошибаюсь? А меня зовут Анастасия, можно просто Настя, если англичане не слышат.

– А, так вас уже предупредили…

– Да один там… издевался. «Ар ю риали насти ор джаст ноти?» «Насти» – это, кажется, противная, гадкая, а «ноти» – шалунья, проказница, так, что ли?

– Ну, что-то в этом духе, но в этом контексте «ноти» тоже может иметь нехороший оттенок.

– Ну, с моим английским не до оттенков. «Плиз, тэнк ю, кул, спешл прайс, фейс контрол»… Вот и все – «зэт из ол!»

И Настя так славно засмеялась опять, что Сашок не мог к ней не присоединиться. «Почему Анна-Мария не умеет так веселиться?» – мелькнула мысль.

Через несколько минут они уже болтали как друзья. Давно Сашок не был в таком ударе и давно его никто не слушал с таким интересом, не удивлялся так искренне несуразностям английской жизни, не смеялся так задорно его шуткам.

Он рассказывал, например, что англичане – странные люди, ни на кого не похожие. До конца их понять совершенно невозможно, но он, Сашок, пытается интуитивно угадывать. Иногда удается, иногда нет. Примеры странностей? В общении главное – это искусство understatement, недосказанности. Никого и ничего, кроме погоды, нельзя слишком откровенно хвалить, да и крепко ругать тоже нельзя. Хотя погода, опять-таки, составляет исключение. Ее можно крыть очень резко, последними словами. Но на вопрос «хау а ю», то есть как дела, надо почти при любых обстоятельствах отвечать: файн, замечательно. Ну, разве что у вас рак в последней стадии, или из открытых ран хлещет кровь во все стороны, или жена попала под поезд, тогда ладно, можно сказать что-нибудь типа «нот ту уэлл», то есть не слишком замечательно. Прекрасно, но все-таки не слишком. И то такая откровенность предполагает определенную степень близости или долгого знакомства. Хвастаться, сообщать о своем личном успехе нельзя, или в крайнем случае нужно делать это полунамеками или говорить вскользь, как о чем-то очень маловажном. За исключением разве что достижений в садоводстве. Вот про свои успехи на этом поприще можно хвалиться во всю мочь. Хотя где здесь логика? Свою страну, кстати, считается хорошим тоном поругивать, хотя от иностранцев этого не терпят. Нельзя никому показывать, что ты сильно в чем-то заинтересован, что тебя что-то задевает за живое. Почему нельзя? Нельзя, и все. Говорят, эти правила в основном появились в викторианские времена, а до этого англичане были другие – эмоциональные, обидчивые, с глазами на мокром месте. Это модная такая теория. Вали все на эпоху великой королевы. Есть еще одна – еще более нелепая. Что это, дескать, такая реакция была на эксцессы Французской революции.

Нет, легче уж поверить, что это влияние пуритан, Кромвеля и так далее. Наверняка они сыграли свою роль. Но основа для английского национального характера наверняка существовала и до этого. Ведь сам образ английского джентльмена, сложившийся сначала среди малоземельной или безземельной аристократии, стал затем заветным образцом для всего общества.

Конечно, недаром во всем мире само слово «джентльмен» имеет положительный смысл. Многие тоскуют по этому образу. Не понимают, почему они появились именно в Англии, почему не слишком привились на другой почве.

– Ну и почему же? – ехидно спросила Настя.

– Сложный вопрос, но мне кажется, все дело в свободе. В личном пространстве, которое эти самые малоземельные дворяне так рано получили… И в общей атмосфере в обществе. Если здесь крепостное право кончилось в начале XVI века, представляете? Сколько веков для культивирования человеческого достоинства…

– Не знаю, не знаю… все это высокие слова какие-то… мифология…

– Нет, нет, поверьте, есть очень много реально привлекательного в облике джентльмена, и они вовсе еще не перевелись… Хотя, возможно, и под угрозой.

– Ну а что, мы настолько бездарны, получается, что ничему подобному не можем научиться?

– Подражать непросто… Да и не нужно, наверно. Есть такая занятная книжка – «Человек из Санкт-Петербурга» Кена Фоллета, – сказал Сашок. – Там к главному герою, графу Уолдену, по важному делу приезжает молодой Уинстон Черчилль. Граф не хочет его принимать, но тот привез с собой письмо от самого короля. Русская жена графа приходит в возбуждение, но не хочет этого показать. Не знает, что сказать, и потому говорит: «Это, в конце концов, становится ужасно скучным!» А муж смотрит на жену с недоумением и думает: «Что это она? А, ей, наверное, кажется, что именно так и должна реагировать английская графиня!»

– И что, действительно в подобных ситуациях надо так поступать? – изумленно спросила Настя. – Вот так выделываться? Говорить: «Как скучно», когда хочешь закричать: «Вот это да! Ну и дела!».

Сашок поморщился.

– Выделываться, не выделываться, а своего возбуждения показывать никак нельзя. Это русская графиня усвоила. Но – переборщила. Достаточно было промолчать. Может быть, развести руками. Ну, может быть, фыркнуть как-нибудь многозначительно. Иначе получилось, что она слишком старается, а слишком стараться тоже никак нельзя.

– Господи, какие трудные правила! Просто с ума у вас тут сойдешь! – Настя засмеялась. И снова Сашок невольно заразился смехом. Но потом взял себя в руки.

– Понимаете, тут вот в чем дело. Англичанам нравится, когда соблюдают местные правила. Но рано или поздно наши – да и любые другие иностранцы – непременно наступят на какую-нибудь мину. Не почувствуют тонкой грани. Вот и графиня ее не заметила. И, перестаравшись, изобразила утрированную пародию на англичанку. А это местным уже неприятно. Особенно в такой тонкой области, как лицемерие. Когда так грубо пытаются подражать им, у англичан возникает неприятное ощущение, что их разоблачили, залезли в душу.

– Нет, это все заумь какая-то… Как с ними общаться нормальным людям?

– В каждой стране – свои правила… Это нормально. Знаете, пословица такая есть: «Находясь в Риме, поступай как римляне»…

Настя фыркнула: дескать, не знаю я таких пословиц и знать не хочу…

Но Сашок решил продолжать.

– Если вы встанете посреди улицы и будете рыдать, или хохотать гомерически, или плевать себе под ноги и рвать на себе волосы, то хорошим тоном считается ничего такого не замечать. Правда, если есть основания предполагать, что вы нуждаетесь в карете «Скорой помощи», то тогда могут быстренько подойти и спросить: «A ю олл райт»? Но если вы дадите понять, что с вами все о’кей, то извинятся сконфуженно и поспешат прочь, даже если очевидно, что на самом-то деле вы отдаете концы. Потому что самый большой грех – это лезть в чужие частные дела, нарушать святое – privacy.

– Холодные рыбы, короче говоря, бездушные, – сделала вывод Настя.

– Ну, нет, этого сказать нельзя! Просто все глубоко спрятано, но там, внутри, кажется, творятся процессы сложные и тонкие. Если вы вдруг попросите о помощи, то типичный англичанин может даже все свои дела бросить, пойти показывать вам дорогу, а то и карту из машины достанет и развернет, и так далее. Найденный кошелек, не говоря уже о мобильнике, может для вас сберечь. Копейки на мелочах экономят, противно просто, но, с другой стороны, при малейшей возможности даже в скромный бюджет закладываются расходы на чарити – благотворительность. Мне не раз предлагали помощь – и в долг, и просто так. Моим русским приятелям какой-то не слишком богатый джентльмен, почти с ними не знакомый, некоторое время оплачивал обучение дочери – пока они не стали на ноги. Все равно, говорит, я тысячу фунтов в год выделяю на благотворительность.

– Юродивый какой-то… – пробормотала Настя.

– Да нет, это такие характеры… эксцентричные… Но это все речь о британском среднем классе, а в обществе здесь произошла большая поляризация. Веками ловко высасывали таланты из низших классов, с помощью грамматических школ…

– А это что еще такое? Грамматике, что ли, учат… Так на кой она в современном мире?..

– Нет, нет, какая грамматика… только название такое… историческое. Сейчас их осталось очень мало, но долгие годы они являлись очень важным институтом… О, это такое интересное явление! Такая была губка: выкачивала таланты из нижних социальных слоев.

– Как это?

– А вот так! Самым натуральным образом! Еще есть популярное сравнение – их называют иногда социальной лестницей. Или лифтом. Начиналось это с самого детства. Вот родилось в семье деревенского кузнеца Смита двенадцать детей. Семеро поумирали в раннем возрасте. Но пятеро выживших – крепкие такие ребята. Голод, антисанитария, тяжкий физический труд – все им нипочем. Туповатые, правда, в знаниях не заинтересованные. Не до знаний им, не до абстракций, когда выживать надо. Но есть одно исключение – третий сын демонстрирует явные способности и тягу к учебе. Память отличная. Так вот гены легли. И сельский священник уговаривает родителей отдать его в грамматическую школу. Там образование дают отличное – не хуже, чем в самых дорогих частных школах. И оттуда – прямая дорога в университет. В крайнем случае, если зарабатывать надо начать скорей, можешь в бухгалтеры пойти, в счетоводы. Или в учителя. А то и в банк возьмут, мелким клерком для начала. Но с перспективами. Ведь закончить грамматическую – значит получить на всю жизнь некий сертификат, свидетельство и знаний, и трудолюбия, и упорства. Работу хорошо оплачиваемую найти – не проблема. Работодатели за тобой гоняются, а не ты за ними. Дети сына кузнеца запросто могли подняться еще выше по социальной лестнице. Не успеешь оглянуться, и несколько поколений спустя вон он где, потомок неграмотного кузнеца Смита, – в Кембридже историю преподает, всемирно известный профессор. Или в правительстве решения принимает, а то, глядишь, и в палате лордов заседает, титулом обзавелся и состоянием. Вот что такое грамматические школы. В период расцвета их было несколько тысяч по всей стране. Целая индустрия подготовки управленческих кадров для империи. Год от года вливали в элиту свежую кровь, вычерпывая таланты со дна общества, чтобы не пропадали они даром, а служили усилению могущества и богатства страны и ее населения. Мне кажется, в них, в этих школах, одна из главных причин, почему Британия стала великой, повелевала морями и так далее.

– Но почему название такое странное – грамматические? – спросила Настя.

– Англичане относятся к архаизмам с огромным почтением. Считают, что в этом проявляется верность традиции, прочность связи времен. Вот и это название со Средних веков идет. Грамматическими эти школы назвали потому, что там поначалу изучали латынь – с особым упором на грамматику. Позднее программа обучения постепенно расширялась, стала включать в себя сначала другие языки, а потом и всё остальное.

Настя некоторые время сидела и молчала, видно задумалась. «Ага, это я угадал! Про грамматические школы ей интересно было!» – обрадовался Сашок.

Наконец она прервала молчание:

– Ну хорошо… таланты, значит, вычерпывали… А остальные, менее талантливые или такие, которых священник не заметил, – с ними-то что происходило? Оставались прозябать на дне?

– Ну, в общем, да… Интересно, что ты рассуждаешь как левый лейборист… Они институт грамматических школ всем сердцем ненавидят и пытались с ним покончить раз и навсегда. Сейчас грамматических школ осталось всего ничего – пара сотен на всю страну. И да, это правда, у всего на свете есть своя цена. Есть неслабое негативное последствие и у такой вот системы отбора талантов. Что там теперь творится на дне, среди, так сказать, выжатого жмыха, среди, условно говоря, класса футбольных хулиганов, страшно подумать… По некоторым признакам это не то что люди из другой страны, но просто-таки с другой планеты… ну, и иностранцев всяких со своими нравами тоже, действительно, понаехало страшное количество. В том числе и нашего брата, русского, которому все эти английские тонкости и цирлихи-манирлихи по барабану…

– Может, сделаем из них со временем нормальных людей? – предположила Настя. – А то вот что-то одеты так… просто странно смотреть…

– Да, – согласился Сашок, – у интеллигенции, у среднего класса считается пошлым хорошо, красиво одеваться. То есть особой грязнулей выглядеть тоже нельзя, но если все такое потертое, старенькое, заштопанное, то в самый раз. В очередях стоять не умеют, но именно поэтому и переносят их стоически, когда они все-таки возникают. Если, скажем, самолеты, поезда или автобусы ломаются, или опаздывают, или отменяются. У нас бы орали давно, матерились, душу отводили, морду бы грозились набить. А здесь нет, стоят себе тихонечко часами, молчат или переговариваются вежливо и негромко – просто идиотизм! Вообще позволяют коммунальным службам и общественному транспорту издеваться над собой сколько угодно. Терпят все безропотно. Почему? Потому, возможно, что именно индивидуалисты до мозга костей. Не умеют вести себя как толпа. А иногда ведь надо. В электричках и в метро нелепы как бараны, это Беник верно подметил. То есть скапливаются у дверей и никак не сообразят пройти в середину, где пусто. Пока кто-нибудь с континентальной психологией не прикрикнет на них: «Will you move down a bit?» А то и просто: «Move down!» А по-английски, если не сказать «плиз» или «уилл ю», получается очень грубо. На русский это надо переводить как «Подвинетесь вы в середину или нет, черт бы вас подрал!» Тогда сдвигаются, хотя и неохотно.

Сидячие места в транспорте вообще-то уступать не принято – разве что беременным и инвалидам. Наверно, потому, что и предложение чужому человеку нагретого тобой сиденья – тоже как бы слишком интимный акт, вторжение в частную сферу. Ну, или что вот вы, например, подумаете о такой ситуации: человек в поезде вышел в туалет, оставив газету и куртку на сиденье. Возвращается и видит, что куртка зашвырнута на полочку над головой, на сиденье же сидит чужой дед и читает его газету! Причем тут же понимает, что пришел владелец газеты и куртки, извиняется, вскакивает, предлагает занять законное место. Но старика заставлять стоять неудобно, приходится самому дальше ехать стоя. Но главное во всей этой ситуации другое. Сидящая рядом женщина густо краснеет. Она явно очень смущена. После долгих колебаний она решается и тихонечко рассказывает, что старик, оказывается, осведомлялся у нее, не занято ли место. Но она не решилась ответить категорически. «Знаете, одна из этих неловких ситуаций…» Что – неловких, почему – неловких? Почему не объявить на весь поезд, как сделали бы в России: «Да сидел тут один, в сортир, небось, двинул».

Эксцентрика же иногда граничит с безумием. Вот на днях ехала семья – он, она и двое детишек лет по восемь-десять. Он – образцовый отец, всю дорогу рассказывал детям какие-то забавные, но поучительные истории, загадывал загадки. Периодически вскакивал со своего места, бегал в буфет и в туалет – в носках, без ботинок. Эксцентрично, но в меру. Никто никакого внимания не обращает. Подумаешь, тут и чемоданы на голове носят, и волосы сплетают в невозможные косы, и даже могут надеть сверху пиджак с галстуком, а снизу – шорты и еще бог знает что. (Одно только считается совершенно неприличным – сочетать носки с открытыми сандалиями, вот этого никак нельзя.) Но вот семейство прибыло на станцию назначения – город Тонбридж. Вышли все вчетвером на платформу и провожают отъезжающий поезд почему-то. Отец стоит босиком, хотя на улице холодно, ноябрь. Улыбаются радостно, машут прощально руками и что-то кричат хором. Прислушался: оказывается, «Bye-bye, shoes!» кричат. Разонравившаяся главе семейства обувь аккуратно завернута сначала в газету, потом в полиэтиленовый пакет и положена на ту же полочку над головами пассажиров. «Прощайте, ботинки, счастливого пути!»

Настя посмеялась.

– Еще что-нибудь в таком духе расскажи. Сталкивался ты с ними, с такими вот чокнутыми? Каковы они с близкого расстояния?

О, это была одна из любимых Сашковых тем. Но на секунду он запнулся, посмотрел на свою «новую русскую» с некоторым сомнением…

Проблема была в том, что в большинстве случаев соотечественники не могли понять суть института эксцентриков. Считали, что речь идет об обыкновенных сумасшедших, не очень буйных и опасных и потому, может быть, не нуждающихся в госпитализации, но все равно – «психических». Готовы были над ними посмеяться. И все. Попытки объяснить им, что это вовсе не чисто медицинский вопрос, как правило, заканчивались неудачей. Вот и сейчас Сашок колебался. Стоит ли? И все-таки решился.

– Понимаете, Анастасия, – сказал он, – все это не так просто, как кажется… Они совсем не обязательно, как вы выражаетесь, чокнутые. Ну, разве что совсем чуть-чуть. Странные люди, это да. Необыкновенные. Недюжинные. Иные, чем банальное большинство. Большой вопрос: почему именно в Англии их так много и почему они пользуются тут таким уважением, как нигде в мире.

Настя смотрела на него с явным недоумением. «Эх, не надо было начинать… но теперь уже поздно», – подумал Сашок и с головой нырнул в любимую тему.

– Знаете, Настя, отчего их так много в Англии – это тайна. Всякие существуют объяснения. И на географию кивают – острова, как-никак! – и на климат, на туманы и все такое, и на плавильный котел, в котором англичане выплавились. В них ведь столько разных генетических кодов сошлось – и кельтов, и германцев, и скандинавов-викингов, и норманнов. Англичане – это та еще смесь…

Но, так или иначе, а эксцентрики здесь почитаются. Ими гордятся. Местные газеты с восторгом расписывают всякие традиционные дикие турниры типа заплыва в густой болотной грязи или чемпионата мира по борьбе большими пальцами ног. Премии получает человек, построивший катамаран и автомобиль из плетеного дерева, и много других странных, диких вещей, имеющих якобы, тем не менее, некое практическое применение. Непонятно, насколько необходимых, но оригинальных, на грани безумия… Но еще раз подчеркну – именно на грани, а не за ней!