Текст книги "Битва богов"

Автор книги: Андрей Дмитрук

Глава XVII

Варуна видел великую армию.

Возможно, не так уж не прав он был, предполагая что «коротконосые» узнали о гибели Архипелага. Волна вооруженных племен двигалась с гор Севера, увлекая за собой остатки приречных общин. Армейские посты успевали только послать отчаянную радиограмму соседу – и умереть, поскольку боеприпасы оканчивались быстро, подвозить их теперь было неоткуда, а коричневые воины, веселые фанатики, с песнями шли на пулеметы и орудия, пока молнии белых демонов не захлебывались под горой трупов…

В нежнейших сиреневых сумерках Варуна подвесил «стрекозу» над заболоченной равниной. Три больших муравьиных колонны извивались в пустынном просторе, порою сливаясь краями. Светлые огоньки, мерцая, перебегали вдоль колонн, словно солнечные блики на хитиновых панцирях – то блестело оружие. Роями стремительных жуков стелилась конница, подсвеченная закатом кирпичная пыль взлетала из-под копыт на сухих участках.

Разведчик снизил машину и, маневрируя рогатым штурвалом, направил ее по большой дуге к югу, постепенно забирая в сторону штаба. Мертвый блеск озер, занесенные илом остатки леса. И всюду, всюду, от горизонта до свинцового лезвия большой реки, врассыпную и сплошными массами движутся неутомимые муравьи. Ползут глыбы боевых слонов, вьются обозы телег, запряженных буйволами – словно переселяющийся муравейник тащит свои запасы.

Банг! Неожиданно звонко ударила в брюхо машины стрела. Боком описывая дугу, «стрекоза» слишком снизилась. Видимые вплоть до блеска зубов на лицах, бегут по топкой земле, по щетине свежих ростков полуголые люди. У каждого – выгнутый парусом кожаный щит в человеческий рост. Пятится, косясь на летучее чудовище, слон с клыками, окрашенными киноварью, с помостом на спине. Но лучники, заполнившие помост, хладнокровно осыпают машину стрелами.

Варуна успел испытать сосущее чувство беды, когда винт поперхнулся метко пущенным копьем. Страх прошел быстро, осталась жгучая досада: «коротконосые» больше не боялись машин Избранных! Вкусив побед и крови вчера еще всесильных демонов, они кипели военным азартом.

Штабной холм перестал быть островом – вода схлынула, река почти вернулась в русло. Наносы ила и мусора уже прорастали иголками трав. Дом с белой крышею и серый квадрат двора окружены новым валом и рвом. Между валами и старой стеной – подернутые зеленью полосы огородов, дощатый навес коровника. Ряд скромных деревянных надгробий. Лишь место, где закопана урна с пеплом старого комсектором, отмечено стальным обелиском (сварен в мастерской Арьи). Варуна невольно вздохнул, пролетая: как печально, что нет у них больше родной земли, куда можно было бы отвезти хоть прах…

Очевидно, он как-то нервно посадил «стрекозу». Пока останавливал винты и открывал дверцу, во двор сбежалось не меньше дюжины солдат. Вылез из-под транспортера Матали, измазанный до ушей, вытирая руки ветошью. Даже Рудра – совсем обрюзгший, постаревший, неопрятный, – высунулся в окно и закричал, брызгая слюной:

– Что это ты шлепаешься, как коровье говно, олух? Другой машины не будет!

У Рудры отнялись ноги после потопа и смерти старшего офицера Дэвы, раздавленного рухнувшей балкой перед глазами начальника поста. Не претендуя на разделение власти с Индрой, старик целые дни сидел в кресле у окна, курил трубку, пил слабый чай – надо было беречь оставшиеся пачки – и громогласно требовал у раба судно.

Не обращая внимания на бывшего командира, Варуна бросил солдатам:

– Убирайте коров в ограду – и вообще, полная боевая готовность!..

Начались расспросы, но разведчик оборвал их, напустив на себя непроницаемый вид, и строго обратился и механику-водителю:

– Где командующий?

– В подвале, натаскивает обезьяну, – ехидно сообщил Матали, взглядом ища одобрения у солдат. – Слава Единому, ублюдок уже водит транспортер – теперь, значит, должен владеть стрелковым оружием. Чтобы я учил «коротконосого», который завтра всадит мне пулю в задницу, – да пусть лучше меня…

Не дослушав тирады водителя, обнаружившей глубокое знакомство с половыми извращениями, под соленый солдатский гогот Варуна бросился в коридор.

…– А ну-ка, что ты должен сделать, если я отхожу к мишеням?

Арджуна сморщил лоб, задумавшись, но тут же поспешно задрал ствол автомата к потолку, взглядом спрашивая: верно ли? Он был одет в мешковатый выцветший комбинезон, однако бос – никак не мог привыкнуть к обуви. Комсектором милостиво кивнул, и лицо Арджуны расцвело детским восторгом. Индра сам не знал толком, зачем взялся развивать коричневого парня: учить письму и счету, электротехнике, вождению машин, а теперь – обращение с оружием. С одной стороны, безудержное преклонение Арджуны, его бурная радость по поводу каждого нового «чуда» были забавны и лестны на фоне привычно-неохотного, ворчливого повиновения Избранных и тупой покорности рабов. С другой – начинали шевелиться в смекалистой голове Индры кое-какие, пока очень смутные, планы на будущее. Арджуна оказался необыкновенно понятливым, он уже не уступал по знаниям любому из солдат… Как бы то ни было, сейчас комсектором обходил шеренгу отдаленно человекоподобных силуэтов-мишеней, не без удовольствия обводя мелом пулевые дыры.

– Начало очереди – неплохо, две штуки в девятке, зато хвост ты опять увел в небо. Говорил же тебе – не дергай, веди мягко, но держи как можно крепче.

Арджуна, следивший больше за выразительными руками Индры, чем за его речью, с готовностью кивнул:

– Понял. Не дергай.

– Ну, молодец. Валяй еще раз, потом будем заниматься одиночными.

Индра отсыпал патроны из рожка – хватит и половины, сейчас приходится быть скупым. – На, заряжай.

Чуть утолщенные в суставах, быстрые пальцы Арджуны мигом приладили рожок на место.

– К стрельбе приготовиться!

С неуклюжей четкостью, как у старательного первокурсника Гвардейской Школы, он лязгнул затвором, поднял ствол. Автомат без дрожи глядел в грудь силуэтам. Голова юноши высоко вскинута, иссиня-черные глазищи под крыльями бровей полны безумной гордости. Он священнодействует.

Отойдя к ящичку на стене, Индра касается одной из двух кнопок, и силуэты резко поворачиваются ребром к стрелку. Часовой механизм возвращает шеренгу плечистых теней, бьет метроном; всего четыре удара, и мишень снова станет невидимой.

Не успела. Острый подбородок Арджуны почти прижался к горлу, глаза по-кошачьи сузились. Единый знает, кого он полосовал очередью в своем воображении. Может быть, жителей родной деревни, чуть не убивших его?.. Кашлем и визгом наполнился подвал, дымящаяся гильза хлестнула Индру по ботинку.

– Командующий!

– А, это ты! Ну, как разведка?

Варуна ответил не сразу. Стоял, часто моргая, словно не решался начать.

– Они идут с севера, Индра. Не больше двух дневных переходов. Тысяч пятьдесят пеших, конница, слоны.

– Так, – сказал командующий. – Значит, сектор Предгорья не справился, а Меру не помогла. Арджуна, положи автомат и марш в свою комнату, пока не позову. Стрельба на сегодня отменяется.

Неслышно ступая, юноша побежал по лестнице. У самого выхода оглянулся через плечо, сверкнул провалами черноты – и исчез.

– Как ты можешь доверять ему оружие? Солдаты смеются! – возмутился Варуна.

– А вот уж это не их дело… Я доверяю ему больше, чем всем нашим. Опустившиеся пьяницы и трусы…

– Зря. Такое делается кругом. Дождешься очереди в спину…

– Вот уж никогда! – Индра обнял Baруну, повел его к дверям бункера. – Он мой, мой с потрохами; он упивается тем, что дружит с белым демоном. Ты видел, как он гоняет рабов, своих соплеменников? Одного чуть не пристрелил за пролитый стакан молока… Поверь, я обучил добавочную боевую единицу, защитника штаба!

– Но как может Избранный дружить с «коротконосым»? Не понимаю!

Индра ухмыльнулся, набирая цифровую комбинацию замка:

– Ты забываешь, мой милый, что Островов Блаженных больше нет, а нам с тобою жить здесь всю жизнь. Да, да, всю жизнь! – Замок щелкнул, отпираясь. – Когда-нибудь окончатся и патроны, и снаряды, и топливо. Надо иметь верных сторонников, воспитывать местных Избранных!

– А кем же тогда будем мы? Священная Раса?!

– Богами, дружище! – ответил Индра, отодвигая стальную плиту. – Вечными и всемогущими. Покровителями царей города, который возникнет на месте этого штаба.

Варуна понял не полностью, но расспрашивать подробнее не решился.

Спустившись, они нашли Арью в конце бокового коридора, где у хранителя Сестер Смерти был уютно обставленный кабинетик. Арья кайфовал с чашечкой кофе, утопая в шелковом кресле, положив ноги на специальную высокую табуреточку. Свет хрустального подвесного шара зажег тисненные золотом надписи на корешках книг. Встречая вошедших, метнулся от кормушки на жердочку и сварливо застрекотал хохлатый грязно-зеленый попугай.

– О! – сказал Арья, округлив пухлый рот и подняв левую руку над головой. – Мои юные освободители! Прошу, прошу!.. – С ловкостью, которая всегда казалась странной для его грузного тела, хранитель взвился из кресла, усадил в него Индру, из-под стола выдвинул стул для Варуны и захлопотал, безмятежно журча:

– Вы знаете, что меня больше всего огорчает в нашем будущем? Нипочем не угадаете. Отсутствие кофе! – Поставив на плиту нечто вроде легкой серебряной сковородочки, он высыпал в нее горсть зерен. – Ну, на полгода хватит, на год… А потом? Свежих-то семян нет, одни жареные! – Дождавшись, пока на зернах выступят капли влаги, Арья опрокинул сковородочку в раструб медной кофемолки. Панически заскрежетав, пошел мирно жужжать моторчик.

– Боюсь я, – сказал Индра, неодобрительно слушавший болтовню хранителя. – Очень я боюсь, что ты выпьешь свою последнюю чашку значительно раньше.

– Господин временно командующий собирается лишить нас кофейного пайка? Вероятно, из стратегических соображений?

Голос Арьи оставался кокетливо-капризным, руки невозмутимо держали сосуд с деревянной ручкой и помешивали в нем желтую пену – но розовый окорок-затылок уже напрягся, и бородка топорщилась как-то неспокойно. Индра готов был поклясться, что хранитель видит партию на несколько ходов вперед, и ему просто неугодно понимать собеседника. Что ж, поддержим игру.

– Нет, не я собираюсь лишить тебя пайка, а племенной союз Куру.

– Я считаю, что это в высшей степени бестактно со стороны племенного союзу Куру – не правда ли, мой юный друг? – Обратившись к Варуне, Арья начал выставлять на стол позолоченные чашечки размером чуть больше наперстка.

– Я летал на разведку, посвященный! – раздраженно ответил Варуна. – На нас идет неисчислимое войско, земли не видно. Ты ведь уже пережил одно нападение, знаешь, каково это!

Покусывая губу, Арья разлил кофе.

– Кому как угодно, а я без сахара. – Отхлебнув, он вдруг ясно и пронзительно глянул вглубь зрачков Индры. Слетела плутовская шелуха, делался решительный ход. – В общем, того, что ты хочешь, командующий, я сделать не могу. Наш гарнизон вырезали, потому что мы остались без техники, да и не были готовым к таким неожиданностям. А у тебя есть две «стрекозы», транспортер, полевые орудия, и главное – врасплох нас не застанут. Так что…

– Ты смеешься над нами, Арья! – Индра так поставил чашку на блюдце, что брызги кофе разбежались по столу, а попугай, забившись, осыпал перьями пол. – Сейчас не те времена, когда «коротконосые» молились на пролетающий самолет. Мы сами развратили их. Сначала этим строительством – Меру… Когда в одной деревне вырыли ловчую яму для моего транспортера, сектор запретил бомбардировку, потому что были нужны рабы. Потом – катастрофа… Они узнали, что Избранные уязвимы и смертны, что и они бывают бессильными! Теперь мы уложим пятьсот человек, тысячу, будем стрелять, пока у каждого не останется по одной пуле, Арья, по последней! И не станет Священной Расы. Ты этого хочешь?

– Нет, – ответил тот, мрачно глядя исподлобья. – Просто ты не знаешь, о чем просишь.

– Знаю. У нас перед ними еще должок за вырезанный штаб. Их надо поразить ужасом на века. На сотни поколений. Чтобы никогда, ни в одну коротконосую башку даже не закралась мысль…

– Да, ты прав. Это ужас! – глухо, размеренно заговорил Арья. – И намного больший, чем ты себе представляешь. Это полностью выжженный край; это яд, который не выветривается десятилетиями, яд в воздухе, в дожде, в пыли, яд, который поражает зародыши в чреве матери! Один взрыв – и мы будем дышать отравой, есть ее, пить из реки, мы облысеем, потеряем силы, сгнием заживо!..

– Твой бункер крепок, – непреклонно ответил Индра. – А о Сестре Смерти нам рассказывали в Школе. Сделаем запас воды, переждем несколько дней и спокойно выйдем.

Арья вскочил, забегал по маленькой комнате, отмахиваясь, как от жуткого видения:

– О нет, нет, спаси меня Единый! Я не могу выпустить ее без специального разрешения Ордена, Ложи Бессмертных. Я все-таки офицер и адепт высокого посвящения, я давал клятву перед алтарем!..

– Радиостанция уничтожена, ты это прекрасно знаешь, – угрожающе сказал Индра и тоже встал.

– Значит, перебьем, сколько сможем и отсидимся в бункере. Он действительно крепок, они не прорвутся, я ручаюсь.

– Не прорвутся, твоя правда, – саркастически прищурился Индра. – Просто станут лагерем наверху, будут громить дом, веселиться, танцевать свои танцы и ждать, пока мы сдохнем от голода или выйдем сдаваться.

– Ни за что! – внезапно фистулой завопил хранитель, бросаясь к ящику стола. – Оставьте меня, иначе…

Недаром Варуна всегда восхищался чуткой, высокоорганизованной силой Индры. Не успев даже выдвинуть ящик, Арья как-то сразу обмяк и бисерно вспотел, загипнотизированный строгим зрачком пистолетного ствола.

– А ну-ка, – сказал командующий и протянул левую ладонь. Медленными движениями Арья снова взялся за ящик стола, достал большой, отделанный перламутром белый пистолет и отдал Индре.

– Вот так-то лучше, хранитель. – Вооруженная рука придвинулась еще ближе. – И запомни раз и навсегда: теперь Орден – это я. Я тебе и Внутренний Круг, и Ложа Бессмертных, и… – Сердце Индры екнуло от его же дерзких слов, но он все же окончил: – Приказываю тебе, адепт Внешнего Круга Арья, немедленно подготовить к использованию оружие, именуемое Сестрой Смерти, и применить его по моему сигналу в указанном месте. («Прости меня, Единый, – ты сам видишь, в каком мы положении»!)

– Убери, – хрипло сказал Арья. Опустился гипнотизирующий зрачок, и хранитель мешком плюхнулся в кресло за столом.

– Мне нужно точное рас… – заговорил вдруг Арья сухим шепотом. Рука его дернулась в сторону графина; Индра, как эстафету, властно передал этот жест Варуне, и тот, вскочив, налил и подал стакан. От воды к хранителю вернулся полнозвучный, хотя и брезгливый голос: – Нужно точное расстояние до цели. И направление по карте…

– Сделаем, все сделаем.

Варуна счел возможным допить остывший кофе и сел, приосанясь. Поединок, начавшийся еще в день первого прилета, увенчался победой одного из соперников; только теперь младший офицер почувствовал себя уверенно рядом со страшноватым Арьей.

– Подготовка займет время до рассвета, – тоном безнадежности сообщил хранитель.

– Раньше и не надо, – махнул рукой командующий. – Я еще должен определить расстояние. – Как всегда, настояв на своем, Индра смягчился, был готов чуть не прощения просить у хранителя. – Может, и не придется беспокоить Сестру – я попробую еще одно средство!..

Арья механически кивнул, губа его отвисла.

– Счастливо остаться, – сказал бывший стажер и размашисто вышел. Варуна рванулся было за ним, но быстрый взгляд Индры приковал его к столу. Младшему офицеру поручалась роль тюремщика. Он перебрался в кресло, которое только что занимал Индра, – самое удобное в комнате, – сместил кобуру на самый живот и развязно заявил:

– Хороший кофе варишь, старший! Нельзя ли еще чашечку?

…Около полуночи, суматошным кудахтаньем оскорбляя бархатное небо, снова повисла над озерной равниною «стрекоза». Теплились золотые костры воинов, как рассыпанные уголья громадного пожарища – мерцали, перемигивались со столь же частыми звездами. Кое-где огонь весело вспыхивал от свежей охапки топлива, и тогда искаженные гигантские тени людей, шалашей, слонов недолго плясали на светлой земле.

Держа штурвал, Индрa внимательно следил за Арджуной. Чувственный профиль, испорченный несуразными наушниками, точно выкован из темной меди. Под опахалами ресниц – гордыня, в уголках губ – снисхождение.

– Мальчик мой… – Он вздрогнул, как чуткий пес, от руки, положенной на затылок, но не повернул лицо. – Сейчас ты скажешь им, и они тебя услышат. Скажи им, что ты – Арджуна, сын Панду, царь. Что если воины не сложат оружие и не присягнут тебе на верность – ты обрушишь на них небесный свод и погасишь солнце. Гневом своим ты сожжешь племена, как молния высохшую траву, а уцелевшие будут прокляты до десятого колена. Говори!

Индра включил внешнюю связь и передал юноше микрофон. Сверкнув белками, юноша покосился на командующего, ноздри его раздулись и опали. Держа микрофон на отлете, словно цветок с удушливым ароматом, он произнес первые вкрадчивые, полные ненависти звуки. Рупор на брюхе «стрекозы» железным вздохом разнес их по равнине.

– Куру…

Мальчик смелел с каждым словом. Рассекая кулаками воздух, кричал, словно сердитая птица. Стискивая зубы так, что желваки пробегали под шелковистой кожей – и снова метал на землю угрозы и проклятия, еще более жуткие из-за непонятного торжественного языка. Несколько раз Индра услышал свое имя…

Он смотрел, как напрягается жила на хрупкой, еще немужской шее Арджуны, и думал, что такую шею можно переломить ребром ладони, а вот, поди же ты, – действительно царь! У командующего скребло на душе. Словно он выпустил на свет некую зловещую силу, вроде Сестры Смерти, и теперь то ли не решается, то ли не может ее усмирить…

Накричавшись, загнанно дыша, Арджуна повернул вдохновенное, пылающее лицо к покровителю:

– Я сказал. Они слышали.

– Сейчас посмотрим…

Индра двинул рычаг набора высоты на себя.

Победно гремя винтами, черная «стрекоза» падала в центральное кольцо костров, где человеческое месиво шевелилось вокруг лохматых камышовых конусов – жилищ вождей. Несколько мгновений Индра все-таки надеялся, что воины повергнутся в пыль, и станет виден знакомый по лучшим временам узор спин, подобный тугому заряду семян в круге подсолнуха. Он мог бы поклясться, что ему совершенно не хочется сжигать заживо этих воинственных, пылких детей с их разукрашенными слонами и лошадьми, с деревянными божками на носилках…

Но муравейник встревожился, закипел, и навстречу ширкнули горящие стрелы. Такие ясные, стремительные огненные змейки; солнечный дождь, падающий вверх. Словно пальцы простучали по днищу «стрекозы», пробуя толщину металла…

Рука Индры повалила рычаг в обратную сторону.

Между кострами и звездами, равно чуждая тем и другим, уходила от лагеря трескучая машина. Хмуро молчалив был бог-громовержец Индра; молчал и юный царь Арджуна, изо всех сил стараясь удержать злые слезы.

Глава XVIII

 
Раздавались непрерывные раскаты грома, тысячами падали звезды,
Великий ужас во всех существах родился.
Мощный грохот возник в поднебесье; ярко вспыхивали огромные снопы молний,
Закачалась вся земля с ее горами, деревьями, лесами…
 
 
…Я не способен, владыка, вобрать мной выпущенное (оружье),
Теперь это оружие я вонжу в зародыши, о владыка…
 

Эпос «Махабхарата».

Шестнадцатый день постукивает дряхлый движок, толкает по мутной, разморенной солнцем реке неуклюжую баржу. День за днем одно и то же; по левому борту марево над гнилой поймой, пояс тростников и накаленная степь, по правому – слои обрывов, осыпи, то сахарно-белые, то ржавые, поросшие цепким кустарником. Формируя новое ложе, река грызет склоны. Иногда целые пласты, ворча, оседают под воду. Серебристый плеск покачнет баржу, и снова – покой, ленивый ветер, запах гниющих зарослей.

Вирайя сидит на кормовом возвышении; в его руках видавший виды, обмотанный синей изолентою руль. Под ногами архитектора – крашеная грязно-коричневая крыша единственной каюты. Там, за тонкими досками, сидит вконец исхудалый пилот с багровым блестящим ожогом, закрывшим всю левую половину лица. К его голове приросли черные блюда наушников. Еще немного, и Вестник сменит Вирайю у руля, а «Бессмертный» сядет обшаривать эфир… Громоздкая старая рация работает лишь на прием. Вплотную к ее горячему, словно утюг, кожуху, лежит на тощем солдатском матраце больная Аштор. Дана старательно ухаживает за нею, поит кипятком, закрашенным крупицами кофе.

…В последнее время он стал чаще и чаще вспоминать старого друга Эанну. Что-то с ним? Получил ли он пропуск в одно из убежищ Внешнего Круга? А если получил, то устоял ли поспешно выстроенный бункер?

…А может быть, сразила врача гвардейская пуля во время столичных волнений перед потопом или растоптала обезумевшая толпа? Впрочем, очень может быть, что еще раньше за крамольные речи в своем доме попал Эанна в орденский застенок. Оттуда же если и выходят, то лишь после мозговой операции – покорные, бессловесные люди-автоматы, государственные рабы низшего разряда…

Скорее всего, давно нет на свете бедняги врача. Но мысли его живут в памяти Вирайи; живет громкий сочный голос, то насмешливый, то гневный, то подкупающе-убедительный. Сидя за рулем или отдыхая ночью, когда баржа сонно покачивается в очередной бухте, бывший иерофант ведет молчаливую беседу с другом.

– Мог ли ты предполагать, Эанна, что все кончится… так быстро и страшно? Даже ты, при всем своем вольнодумии, был уверен, что Острова Блаженных, Империя, Орден – это навеки, до конца времени… Были великие города, «черные стрелы»; были молочные ванны и утренний шоколад. И вот нет ничего, и нас – тех, богатых, уверенных – тоже нет. Мы – словно пена морская, что тает на берегу под солнцем. И никакая сила не спасет нас…

…Тогда у них еще не было баржи. Завидев на горизонте ясную синюю полосу, решили добраться до реки одним переходом – и совершили его почти целиком, изнемогая в доменном жару пыльной красноземной степи.

Любой раб в каменоломнях Архипелага выглядел чище, чем они теперь: Вирайя в лохмотьях орденской черной куртки и переливчатой рубахи, в изодранных брюках, с чемоданом, для удобства привязанным за спину; пилот, утопивший каску в болоте и повязавший голову шарфом – несуразно смотрелись яркие золотые нашивки на грязном комбинезоне; голоногая Дана, замотанная чехлом с самолетного кресла; Аштор, серая и заострившаяся, похожая на цаплю – без косметики, в огромных пыльных очках…

Пришлось устроить привал из-за Даны, подвернувшей ступню. Они втроем возились, вправляя ногу, под лучами беспощадного Диска, словно решившего покарать отступников… Потом ждали до заката, пока Дана сможет продолжать путь; достигли реки глухою ночью, идя с фонарями по извилистому оврагу. Вода, вязкая и черная, как смола, открылась внезапно. За ней всю степь покрывали костры, словно стая солнечных бабочек билась под сетью. Беглецы по-ночному отчетливо слышали стрельбу горящих стеблей тростника, слышали чуждый стремительный говор – Избранные никогда не вкладывали в слова столько страсти, не смеялись и не ссорились так шумно и открыто, как эти люди вокруг костров. Скупо звякала сбруя, храпели и топтались лошади; перекрывая все звуки, спертым голосом протрубил слон. Из-за реки пахло жареным мясом, навозом и сандаловыми дровами.

Набрав свежей воды, они спрятались в овраге и провели там тревожную ночь. Иногда казалось, что совсем рядом бухает барабан и свирепо-озорные голоса выводят монотонную песнь, полную скрытой угрозы.

На рассвете Вирайя не выдержал и ползком подобрался к воде. Разумеется, Аштор пыталась удержать его, шепотом умоляла не рисковать – но, заняв позицию в ложбине, он почти сразу услышал рядом дыхание подруги. Чуть позже приползли пилот и Дана.

– Покарай меня Единый, если я когда-нибудь видел такую орду! – ерзая на жесткой глине, шипел пилот. – Как ты думаешь, Бессмертный, с кем они собираются воевать?

Впрочем, можно было не шептаться – так скрипели возы, грохотали копыта и орали вожаки выступающего войска. Поэтому Дана сказала громко, с надрывом – она никогда так не говорила раньше. Вирайе почудились истерические нотки:

– Какие же мы страшные, люди! Нам мало даже потопа. Убивать, убивать, убивать…

– Мужчины, – едко откликнулась Аштор.

Соревнуясь со слонами, гнусаво ревели военные трубы. Блестя ручными и ножными браслетами, текла масса бегущих воинов с огромными щитами, с белыми повязками на головах. Кони шлепали по мелководью. Сухие, как кость, малорослые зубастые всадники хохотали и перекликались, словно им предстояла веселая игра. У излучины целый полк помогал буйволам вытаскивать увязшие телеги, остро щелкал бич.

Завороженные размахом и пестротой движения, беглецы чуть ли не до полудня сидели в ложбине у воды – пока не ушел последний обоз, ленивые сизые быки, терзаемые слепнями и неугомонными погонщиками. Вирайя понимал волнение Даны, однако сам испытывал совсем другое чувство. Он был умилен и растроган, словно за рекой бежали и скакали на конях его собственные повзрослевшие дети. Он радовался, глядя на торжественную процессию с главным кумиром армии – медным котлом для мяса; на меленького, полного, усыпанного золотом человека, который отдавал приказания со спины столь же разукрашенного слона, чванливо встряхивая огромными серьгами…

Оставив медленно оседавшую стену пыли, в которой мелькали конники арьергарда, войско ушло по течению. Вирайя предложил сделать привал на двое-трое суток, дать армии откатиться подальше и выступить туда же, к югу, чтобы достигнуть моря до наступления дождей. Пока что он не мечтал о большем, чем какое-нибудь заброшенное здание поста у побережья, скромное поле и рыбачья сеть…

Пока пилот, раскрыв складной нож, занимался рубкой тростника для шалаша – Аштор и Дана самозабвенно плескались в реке, взвизгивали, и бывшая гетера шутливо топила более робкую подругу…

Стоя на краю изрезанного глинистого берега, Вирайя все смотрел, как редеет дымка над степью и черным муравейником шевелится горизонт. Странное, томительное предчувствие мешало ему отвести взгляд от уходившей армии. Нелепой, беспорядочной, шумной – и вместе с тем пронизанной чуждым для Избранных духом веселья и воли.

Дневной жар выбелил чистую высь. Глаза Вирайи резало, но он все же не отводил их от горячего блеклого неба, пытаясь понять: не почудился ли ему легкий моторный рокот в вышине?

Нет, не почудился. Белая царапина, расходящийся след, словно пена за кормой лодки; словно белоснежное перо с тонко отточенным концом поднимается с Юго-Востока над краем степи…

Как во время воздушного боя, – не успев отдать себе отчет, почему он поступает именно так, – Вирайя крикнул, срывая горло: «Все в укрытие!» – и прыгнул сам, чуть не сломав ноги, в глубокую расселину склона.

Теперь горизонт был скрыт от него. Справа, в устье оврага, появилась мокрая Аштор. Она тащила за руку Дану. Вода мешала им бежать. Тогда Вирайя захрипел сорванным голосом:

– Ложись, где стоишь!

Каждое мгновение стало нестерпимо долгим. Аштор буквально швырнула Дану вперед; рыжая с воплем, подняв облако пыли, упала к ногам Вирайи. Сама гетера поскользнулась на мылкой кайме берега. Плеск…

Забыв обо всем, он рванулся помочь… Не успел.

Небо вдруг приобрело цвет расплавленной бронзы; кто-то жестоко ударил по ушам с обеих сторон, так что огненные колеса завертелись перед глазами. Вирайя уткнулся лбом в землю, но тут же поднял лицо, ибо чувствовал, что должен смотреть и запоминать.

Над гребнем склона, в южной стороне неба, творилось что-то омерзительное и невообразимое. Там разбухала, вспучивалась шишковатая, быстро темневшая туча. Сначала она была пламенной, затем быстро сделалась гнойно-ржавою. Клубящиеся отростки поползли к земле. Навстречу им рванулся, громоздясь, косматый столб праха. Прильнул, поддержал тучу, будто шляпку грузного кряжистого гриба…

Налетел первый порыв шквала. Воющая воздушная волна мчалась над рекой, срывая седую водяную пыль. Комья глины барабанили по спине, несколько раз больно ударили в темя. Воздух, упругий и твердый, давил резиновой ладонью, не давая вздохнуть…

Постепенно вихрь выдохся и сменился серым, промозглым ветром Быстро сплывались облака, скрадывая расплющенную громаду гриба. Да и не гриб это уже был, а лепешка гнойного тумана низко над степью, безобразное облако, не смеющее встать в небесный строй. Под ним бесцельно блуждали блики, совсем непохожие на россыпь солнечных костров, чьи темные оспины еще курились в траве…

Они молча встали, отряхнулись. Аштор била крупная дрожь, она никак не могла застегнуть сорочку. Без единого слова вышли на линию прибоя. Огибая бесчисленные мысы, мчался к ним Вестник-пилот. У него обгорел левый рукав – как потом оказалось, вспыхнули сухие тростники. На перепачканном личике пилота с белесыми ресницами изображались восторг и священный ужас. Еле переведя дыхание, упал он на колени и поцеловал руку Вирайи. Дико было слушать здесь, сейчас, горячечное славословие в адрес Меру, всесильного Ордена, всемогущего Диска, карающего дерзких… Вирайя резко выдернул руку и велел Вестнику замолчать.

Расплылись на все небо траурные тучи… По воде, рождая мгновенные пузыри, по изрытому копытами дальнему берегу застучал редкий дождь. Но сумрачные огни все так же бродили степью, временами хищно вспыхивая над новой добычей…

Сделав несколько шагов, Дана со стоном повалилась на песок, стала кататься, царапать лицо ногтями… Мужчины прижали ее к земле; Аштор плескала водой, потом склонила колени, взяла голову Даны на грудь, гладила, щебетала детские глупости.

Запекшиеся губы разомкнулись, темны были омуты немигающих глаз на грязном, заплаканном лице, – больше не жили в них золотые искры.

– Сколько можно? – раздельно проговорила Дана. – До каких пор?..

– До конца мира, уж будь спокойна, – заверила Аштор. – Мужчин не переделаешь.

– Но ведь мир уже разрушен, его нет больше… – удивленно сказала Дана – и внезапно стиснула пальцами виски. – Будьте вы прокляты, прокляты, прокляты!

Последнее слово, зазвенев страшным птичьим криком, покатилось выжженными просторами к небесам.

…В ночь после падения Сестры Смерти они выбрали для ночлега уцелевшую рощицу у самой воды. В сиреневом сумраке теплилось угасающее зарево на противоположном берегу; глазу мерещились какие-то пугающие бродячие силуэты…

Корявая светлокорая роща, пахнувшая прелью, перевитая сочными лианами, казалась волшебным оазисом, устоявшим против разгула стихий – естественных и рукотворных… Массивные бархатные султаны цветов, темно-пурпурные в свете фонарика, на ломких стеблях поднимались из буйного подлеска; стыдливо-порочные желтые лилии намекали сладким запахом на близкое царство смерти.