Текст книги "Дунай. Река империй"
Автор книги: Андрей Шарый
Жанры:
Публицистика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
У меня хватило времени поразмышлять о возвышенных материях, поскольку рейсовый автобус, следуя воскресным маршрутом по речному Житному острову, никуда не торопился. По обе стороны шоссе произрастали и колосились различные сорта жита. На карте Житный не слишком заметен, поскольку его окружает не море, а суша, окрашенная в атласе в монотонный светло-зеленый цвет, без бежевых возвышенных прожилок. Так обозначена территория, которую в Словакии называют Подунайская равнина, а в Венгрии – Кишальфёльд, Малая Венгерская низменность. Житный остров (получивший славянское имя в 1919 году) крупнейший на реках Европы [43]43
Речной остров – участок суши, окруженный речными потоками. Крупнейший в мире речной остров, полностью окруженный пресной водой, – Бананал в бассейне Амазонки площадью 19,2 тысячи квадратных километров (это немногим меньше территории Словении).
[Закрыть], площадью без малого две тысячи квадратных километров, но его жители вряд ли чувствуют себя островитянами. Свою малую родину они называют на венгерский манер Csallóköz. Общая история подразумевает разные национальные версии прошлого, и проще всего сказать, что в этих краях мадьяризация времен Австро-Венгрии во времена Чехословакии сменилась словакизацией. Из послевоенной Чехословакии венгров (в отличие от немцев) очень уж массово не выселяли, хотя намерения такие имелись и отчасти были претворены в жизнь. В первое послевоенное десятилетие страну – кто волей, кто неволей, по обвинениям в коллаборационизме, – покинули около двухсот тысяч венгров. Примерно полумиллионная сейчас венгерская община Словакии сокращается: одни формально или фактически превращаются в словаков, другие уезжают. На Житном острове, на каком языке его ни называй, становится понятно: столетие назад межгосударственную границу здесь проводили по реке, а не по линии этнического расселения.
ДУНАЙСКИЕ ИСТОРИИ
КАК НА РЕКЕ СТРОИЛИ МОРСКИЕ СУДА
В конце XIX века руководство Венгерской речной и морской пароходной компании приняло решение обустроить в городе Комаром зимнюю гавань и судоремонтную верфь. В 1898 году нанятые на предприятие сто пятьдесят рабочих отремонтировали пароходы “Эржебет” (венгерское имя императрицы Елизаветы) и “Фертё” (солончаковое озеро на границе нынешних Венгрии и Австрии). В 1904 году со стапеля комаромской судоверфи спустили первое судно собственной постройки, пароход “Пётефи”. После образования Чехословакии судостроительный завод приобрела чешская компания Škoda. Здесь наладили помимо прочего выпуск грузовых судов для разных стран и военных катеров. В 1930-е годы в Комарно построили самое современное дунайское буксирное судно своего времени, “Королева Елизавета”. После войны главными заказчиками национализированного предприятия стали партнеры из СССР. В 1950-е здесь проектировали и строили по 50–60 судов в год, в первую очередь круизные теплоходы для советских друзей. Образцом качества чехословацкой продукции в СЭВ считался судостроительный проект 92–016 “Валериан Куйбышев” 1975–1983 годов. Теплоходы этого типа, самые большие речные суда, эксплуатировавшиеся в СССР, брали на борт, вместе с членами экипажа, почти пятьсот человек. По речным меркам эти теплоходы были столь велики, что после постройки их разбирали, по частям транспортировали в порт Килия в низовьях Дуная, где собирали снова. Девятерым близнецам проекта 92–016 присвоили имена деятелей российской и советской истории: “Феликс Дзержинский”, “Семен Буденный”, “Климент Ворошилов” (ныне “Федор Шаляпин”), печально известный “Александр Суворов”[44]44
Летом 1983 года “Александр Суворов”, совершавший круиз по Волге, из-за ошибки в управлении прошел под несудоходным пролетом Ульяновского моста, по которому следовал железнодорожный состав. Судну снесло верхнюю палубу, погибли 176 человек. Капитана приговорили к десяти годам заключения. Теплоход отремонтировали; сейчас его эксплуатирует компания “ВодоходЪ”.
[Закрыть]. В 1980-х на заводе работали почти пять тысяч человек, каждый седьмой житель Комарно. Тут вдруг закончился социализм, потом распалась Чехословакия. Судоверфь стала объектом ваучерной приватизации, прежние заказчики исчезли, производство подвяло, и в 2001 году предприятие обанкротилось. Теперь основной собственник Slovenské lodenice Komárno – австрийский банк Eurаm. Со стапелей Комарно уже не спускают теплоходы с именами советских героев, все типы грузовых судов в номенклатуре производства словацкого судостроителя напоминают о немецких реках: Amisia, Leda, Maas, Main. Jümme. На заказ умельцы из Комарно готовы сконструировать любое судно, даже роскошную яхту. И качественно ее построить – хоть для арабского шейха, хоть для вас.
Многие жители райцентра Комарно говорят по-словацки с певучим венгерским акцентом. К моему русскому акценту они относились сочувственно: так случилось, что в Комарно я оказался через несколько дней после того, как в июле 2011 года в Куйбышевском водохранилище затонул туристический дизель-электроход “Булгария”, унесший на волжское дно 122 человека. Теплоход построили еще в 1955 году на верфи Народного предприятия Slovenské lodenice Komárno. К катастрофе на Волге у жителей Комарно сформировалось вполне личное отношение. От таксистов, официантов, полицейского и других своих новых друзей я услышал разные версии трагедии; дальним родственникам или знакомым знакомых моих собеседников якобы уже звонили за советом из Кремля, спрашивали, как именно следует поднимать “Булгарию” на речную поверхность.
Главное сооружение в Комарно и лежащем от него через реку венгерском городе Комаром (сто лет назад это был район тогдашнего “общего” города Комарома Уйжонь) – австро-венгерская крепость, циклопическая система фортификаций, за стенами которой могла укрыться армия в двести с лишним тысяч человек. Цитадель с одиннадцатью бастионами на слиянии Дуная и Вага, две линии обороны, четыре форта (каждый сам величиной с настоящую крепость) строили и перестраивали в несколько очередей почти пятьсот лет. Окончательно грандиозный вид все это приобрело в 1870-е годы, а еще через столетие стало никому не нужным, потому что теперь крепости некому и не от кого защищать. Чтобы обойти по периметру объединенные шестикилометровой стеной Старую и Новую крепости (довольно заброшенного вида), мне потребовалось больше двух часов. Отдельные участки так и остались неисследованными: доступ к ним перекрыт огородами, гаражами и разными хозяйственными постройками. Промзона привольно раскинулась и на стрелке. Там, где, строго говоря, положено любоваться соединением вод широкого Дуная и широкого Вага, расположена база первичных материалов. Поэтических чувств этот пейзаж не вызывает, зато, по всем признакам, приречные луга – любимое место отдыха местной молодежи.
За темно-красной крепостной стеной можно укрыть население города, в пять раз более людного, чем Комарно, и, пожалуй, еще и разместить на оставшемся свободным пространстве несколько сухих доков завода Slovenské lodenice. Прилично отремонтирован и держит оборону только один шестой бастион, в котором, помимо народного ресторана, размещен “Римский лапидариум”, собрание камней и осколков камней, которые когда-то использовались при строительстве римского военного лагеря Бригетио на той стороне реки и его дозорного укрепления Каламантии – на этом. Пока надежды Словакии на финансовую помощь Европейского союза не сбылись: без дополнительного укрепления крепость ветшает, стены еще больше темнеют и зарастают травой.
Комаром. XVII век.
Турки так и не смогли взять Комаром. Эту крепость не решился штурмовать, опасаясь потерь, Наполеон, когда сюда от нашествия французов бежал в 1809 году из Вены император Франц II. Советская армия, пришедшая в Чехословакию в 1968-м, разместила в форте Моностор огромные арсеналы, но и она покинула Комарно, сдав свои казармы без боя. Часть крепости, говорят, сейчас находится в ведении словацких военных, но что-то я не приметил часовых у ворот и бойниц.
Похоже, главная слава комарновской крепости все-таки венгерская. В апреле и июле 1849 года в окрестностях этого города произошли целых три сражения австрийской императорской армии против сил венгерских революционеров. Третье сражение оказалось еще и самой кровавой битвой восстания против власти Габсбургов, с обеих сторон тогда погибли около двух с половиной тысяч человек. Венгры, занявшие крепость в сентябре 1848 года, оставили ее только через год, выговорив себе почетные условия капитуляции. Крепость Комаром в буквальном смысле слова оказалась последним оплотом восставших: когда под натиском австрийских и русских штыков пала крепость, умерла и революция. Гарнизоном, как и всей Северной армией венгров, командовал генерал Дьёрдь Клапка. Памятник этому венгерскому герою – с ружьем в руке, пушечным жерлом у ноги и попирающим знамя львом у пьедестала – стоит на центральной площади словацкого города Комарно. В контексте водных историй фигура Дьёрдя Клапки интересна тем, что, бежав после поражения революции в Великобританию, он познакомился там с торговцем Джеромом Клэпом. В честь этого венгерского друга своего отца получил второе имя Джером Клапка Джером, автор одного из лучших в мировой литературе, на мой вкус, художественных произведений о речном путешествии. Когда в 1889 году повесть “Трое в лодке, не считая собаки” вышла в свет, давно прощенный императором Францем Иосифом и вышедший в отставку Дьёрдь Клапка доживал свой век в Будапеште.
Винцент Кацлер. Сдача крепости Комаром в августе 1849 года. Литография.
Комарно хорош тем же, чем привлекательны для любознательного гостя многие города и городки бывшей австро-венгерской, а теперь центральноевропейской провинции: пестрой, пусть и почти всегда политизированной историей. Венгерское прошлое до сих пор побеждает в Комарно словацкое настоящее. Ведь (вспомню Станислава Киршбаума) история Словакии только формируется, она еще не до конца прописана, выдумана, объяснена учеными, она пока не застыла совсем уж намертво в бронзе монументов. Что может Братислава противопоставить харизме старых уроженцев здешних мест – легкому опереточному таланту композитора Франца Легара (памятник, музыкальный фестиваль его имени), тяжелой прозе литературного классика, автора романов о баронах Карпати Мора Йокаи (театр его имени, памятник, фестиваль любительских театров его имени), родословной короля Ладислава Посмертного (памятник без музея и фестиваля, но этот король и прожил-то на свете всего семнадцать лет), пряничной площади Европы (дюжина постаментов, на которых, как громадные леденцы на палочках, расставлены новодельные скульптуры главных венгерских монархов)? Богиню Славу? Еще один монумент Кириллу и Мефодию на перекрестке городских магистралей? Еще одного типового бронзового генерала Милана Штефаника? Советского речного моряка-освободителя над бассейном, из которого давно спущена вода? Но не стоит забывать, что венгры владели этими краями тысячу лет, а словаки владеют всего-то без малого столетие.
7
Duna. Песнь кочевника
По моим ощущениям, Венгрия – самый грустный дунайский край; ни одна другая тоска не сравнится с жалобой венгерской народной скрипки. Карпатская котловина – огромная воронка посередине Старого Света, сбирающая воедино воды десятков рек и десятки мадьярских печалей, но вытекает из этого котла один только суровый Дунай. Однако не в географии и гидрографии, конечно, дело. Венгры живут здесь, на проходном дворе европейской истории, уже одиннадцать столетий, но, похоже, так и не изжили в себе одиночества, так и чувствуют себя обделенными пришельцами. Вот еще из заунывного, как песнь кочевника, поэтического наследия Аттилы Йожефа: “Мы на окраине космоса”.
Венгерская литература и историография со всей определенностью свидетельствуют о том, что мадьяры оказались невольниками мечты о величии, заложниками языковой изоляции и упорства в неумении на равных смешиваться с другими народами; это качество в национальном характере, похоже, заменено способностью ассимилировать других для формирования политической natio hungarica, вбирать в себя и растворять в себе чужое подобно тому, как Дунай вбирает в себя и растворяет в себе воды больших и малых рек. В национальной инакости, в историческом диссидентстве венгры уступят в Европе разве что евреям, размышлял я, сидя на ступенях выходящего на Дунай фасада мощной базилики Вознесения Пресвятой Девы Марии и Святого Адальберта в Эстергоме. Это главный католический храм Венгрии и ее самая высокая, стометровая, церковь, теперь еще и пограничная. Здесь, на высоченном холме над рекой, тысячу лет назад, говорят, стоял храм, заложенный по случаю коронации первого христианского владыки Венгрии, Иштвана Святого [46]46
Иштван (Стефан) Святой (970/975–1038) – великий князь с 997 и король Венгрии с 1000/1001 года из династии Арпадов. Духоподъемная сцена отречения князя от языческого имени Вайк запечатлена на важном для венгров монументальном полотне кисти Дьюлы Бенцура (1875). Канонизированный в 1083 году король Иштван почитаем как небесный заступник и креститель Венгрии.
[Закрыть]. Эстергом в ту пору был венгерской столицей, а не как теперь – близкой к столице не слишком уютной провинцией. Так бы и остаться здесь, чтобы смотреть бесконечно, как слева направо, мимо холма с собором, под крашенным в зеленое мостом Марии Валерии влечется к далекому морю Дунай. Мост когда-то построили в честь младшей дочери императора Франца Иосифа и дважды, по разу в каждую мировую войну, взрывали. Теперь по зеленому мосту, восстановленному в XXI веке в качестве символа новых словацко-венгерских отношений, можно перейти из Венгрии в Словакию и наоборот. В благостной немоте угасает день. Кругом ни души, ни шороха, ни щебета, ни смеха, ни солнца, ни туч. Смиренная картина, торжественный марш венгерской тоски.
Возможны и другие подходы к вопросу об историческом одиночестве. Литератор и революционер Жигмонд Кемень когда-то заявлял: задача венгров состоит в том, чтобы защитить многонациональность империи Габсбургов, послужить балансиром между немцами и славянами, тогда в общей стране ни те, ни другие не смогут взять верх. Потомки нахлынувших из азиатских степей кочевников, венгры острой щепой вклинились на дунайские равнины между германскими, славянскими и ромейскими землями. Полтысячелетия трудом и мечом они строили государство, чтобы в XVI столетии всего за пять десятилетий фактически потерять его; потом, оказавшись под скипетром Габсбургов, еще три века восстанавливали, с помпой отпраздновали в 1896 году Миллениум – Тысячелетие обретения родины, сконструировав на этой идеологеме концепцию национальной идентичности, и через четверть века рухнули вновь, оставив за сузившимися границами две трети пространства и половину населения.
Вид на Эстергом с Дуная. Открытка 1890-х годов.
“К несчастью, я мадьяр”, – сказал по этому поводу поэт Эндре Ади. Мадьярское несчастье длится: вот уже век Венгрия выглядит так, как выглядела бы Россия, если бы за ее пределами остались Вологда, Тамбов, Нижний Новгород да еще и Брянск. Территориями нынешней Словакии, прежде чем потерять их, Венгрия владела тысячу лет; хорватскими землями управляла восемь столетий; Белград, под названием Нандорфехервар, веками оставался мадьярской пограничной крепостью; румынская ныне Трансильвания считалась центром венгерской государственности, когда прочие области королевства достались Габсбургам и Османам.
Прошу прощения за пространную цитату, но больно уж она точна. Вот что Петер Эстерхази писал в 1994 году в эссе “Ни о чем, обо всем”: “Европа определенно стала тем, чем является, благодаря, среди прочих, венграм. Но вклад этот, если соизмерять с реальностью, неизмеримо мал, влияние наше видно только под лупой… В невеликости нашей я лично не вижу ничего плохого (хорошего тоже, просто я здесь родился, из чего вытекают и связанность, и привязанность), но заметное число моих соотечественников никак не могут увязать этот факт с представлением, лелеемым о себе. Отсюда чувство обиды, возбужденность, духовная раздражительность и в конечном счете поиск козла отпущения: мы, мол, были б великими, да все время мешают – то турки, то австрияки, то москали, то внутренний супостат. Мы не великие, мы маленькие… Осмысление этого принесло бы немало хорошего, вместо боли самоуничижения мы обрели бы чувствительность к чужой боли”. Вот именно об этом, о неслучившемся, тоскуют и громадная базилика в Эстергоме, и венгерская скрипка.
Предела территориальной экспансии Венгрия достигла во второй половине XIV века при Лайоше I Великом [47]47
Лайош (Людовик) I Великий (1326–1382) – король Венгрии с 1342-го и Польши с 1370 года из династии Анжу. Государство Лайоша Великого – совокупность наследных земель, вассальных княжеств и присоединенных в результате заключения личной унии территорий – занимало значительную часть Центральной и Юго-Восточной Европы, протянувшись от Черного и Адриатического морей почти до берегов Балтики.
[Закрыть], а в зенит придворного блеска поднялась еще через столетие, при Матьяше I Корвине. Легенда об избрании Корвина на царствие вполне себе дунайская: летописи утверждают, что в январе 1458 года представители венгерских сословий, 40 тысяч человек, собрались на скованной льдом реке под Замковым холмом в Буде, чтобы в едином порыве провозгласить Матьяша королем. И лед не треснул.
История Венгрии (как, впрочем, и история любой другой страны) полна таких вот прочувствованных полумифических сцен, повествующих о славных победах и горьких поражениях. Крушение мадьярского порядка случилось всего через полвека после ледяного триумфа юного Корвина и имело своей первопричиной внутренние неурядицы. Весной 1514 года папа римский поручил венгерским епископам организовать Крестовый поход против Османской империи. Добровольческое крестьянское войско возглавил мелкопоместный трансильванский дворянин Дьёрдь Дожа (в румынской традиции – Георге Дожа), и это пришлось не по нраву многим влиятельным магнатам. Король Уласло II отменил было поход, но пятьдесят тысяч ополченцев, разогретых христианской верой, восприняли решение монарха как предательство аристократами святой идеи: ратники (куруцы) принялись поднимать на вилы дворян, провозгласив своего предводителя “настоящим” хозяином земли. Бунтовщиков разгромили, а главаря восстания казнили с чудовищной даже для XVI века жестокостью: Дожу усадили на раскаленный железный трон, напялив ему на голову раскаленный железный венец. Затем еще живое тело народного короля разорвали на куски и скормили офицерам его армии; никому не хватило сил отказаться от страшной трапезы. В 1963 году скульптор Тибор Серватиус, вовсе не в стиле социалистического реализма, смастерил из металлических форм, игл и прутьев фигуру подвергающегося огненной пытке крестьянского вождя. От жуткой скульптуры не отвести взгляда; это металлическое воплощение животных ужаса и боли, метафора страдания за убеждения и грехи. Страдания вообще, потому что железный скелет мадьярского Пугачева воплощает всю несчастную Венгрию и всех венгерских мучеников, а не только тех, кого заставили глотать обугленную плоть своего кумира.
В 1945 году именем крестьянского предводителя и революционного мученика назвали милицейский футбольный клуб и один из центральных проспектов Будапешта, а еще через шесть лет на улице Дьёрдя Дожи появился памятник Иосифу Сталину, подарок к семидесятилетию советского лидера. Восьмиметровую скульптуру с надписью “Вождю, учителю и лучшему другу венгерского народа” отлили из бронзы ставших ненужными в “народной республике” памятников “буржуазной эпохи”. Фигура генералиссимуса возвышалась над трибуной, с которой коммунистические лидеры Венгрии вплоть до 1989 года приветствовали трудящихся и солдат во время демонстраций и парадов. Чтобы освободить пространство для этого монумента, потребовалось взорвать построенный незадолго до Второй мировой войны собор Пресвятой Богородицы. Бронзовый Сталин простоял в Будапеште всего пять лет: в первые же часы восстания против просоветского режима памятник низвергли, оставив на пьедестале только сапоги вождя. Теперь площадь, пару лет своей биографии носившая имя Сталина [48]48
В послевоенном Будапеште имя Сталина присвоили также главному городскому проспекту (с 1885 по 1950-й и с 1990 года – проспект Дьюлы Андраши, это видный венгерский и австро-венгерский политический и государственный деятель). В годы Второй мировой войны одна из площадей, которые пересекал проспект Андраши, была названа именем Адольфа Гитлера (теперь носит имя композитора Золтана Кодаи), а другая – именем Бенито Муссолини (ныне площадь Октогон).
[Закрыть], посвящена героям и мученикам революции 1956 года. Крест на площади напоминает о разрушенном храме Божьем, а новый, авангардистской манеры монумент – о народном единении, непременном факторе борьбы с любым тоталитаризмом. В новом контексте табличка с фамилией Дожи на дорожных указателях выглядит вполне уместной.
Казнь Дьёрдя Дожи. Литография.
Крестьянскую смуту 1514 года усмирили, Крестовый поход не состоялся, королевская власть ослабла из-за притязаний магнатов. Отчасти и поэтому (что подтверждает в числе прочих историков Жигмонд Кемень в работе “О причинах и несчастье Мохача”) всего через десятилетие венгерскую армию наголову с пугающей легкостью разбило войско Сулеймана Великолепного. Эту скоротечную битву (солнце венгерской славы погасло за пару часов) в Будапеште называют “могилой национального величия”, а придунайский городок Мохач вошел в школьные учебники как “венгерское Ватерлоо”. Двадцатилетний король Лайош (Людовик) II Ягеллонский, сын Уласло, бежал с поля брани и, обряженный в тяжелые доспехи, по-глупому утонул в болоте. Отряды главного палача Дьёрдя Дожи, князя Яноша Запольяи, по неясным причинам участия в сражении не приняли. Этот князь и стал последним венгерским монархом, под властью которого хотя бы формально находилась вся территория королевства; на деле ему подчинялась только Трансильвания, право управлять которой даровал Запольяи великолепный султан.
После “пира на кровавых полях Мохача” армия Сулеймана заняла Буду, в 1541 году оккупировала этот город и на полтора столетия превратила его из столицы Венгерского королевства в провинциальный административный центр. Западные и северные районы Венгрии (на том основании, что бездетный Лайош-Людовик был женат на австрийской принцессе) достались Габсбургам. До сих пор, когда венграм не везет, они говорят себе в утешение: “Több is veszett Mohácsnál”, “Под Мохачем было еще хуже”. Вопрос о том, когда же наконец прервется открывшаяся в 1526 году череда поражений, для Венгрии, пусть и не в актуальном политическом смысле, злободневен до сей поры. К 450-й годовщине великой сечи у местечка Саторхей, где, собственно, и произошло злосчастное сражение, открыли мемориал скорби. Силы победителей и побежденных представлены на Мохачском поле черными истуканами языческого обличья. Там, кстати, по-прежнему болотисто.
Тиса – один из самых протяженных и самый полноводный левый приток Дуная. Некогда Tisza называлась еще и “самой венгерской рекой”, потому что все без малого полторы тысячи километров ее русла помещались в обширные пределы мадьярского королевства. Тиса, как и прежде, берет истоки на склонах Раховских гор и горного массива Горганы в Закарпатье, но теперь эта река протекает по землям пяти стран: вдоль границы Украины и Румынии, заворачивает к Словакии, пересекает с севера на юг всю Венгрию, а в Дунай впадает в Сербии, напротив местечка Стари-Сланкамен [49]49
В 1691 году армия европейских государств нанесла у Сланкамена горькое поражение войску Фазыла Мустафы-паши Кёпрюлю. Великого визиря Кёпрюлю сразила шальная пуля, его солдаты в беспорядке отступили. В 1699 году Мохач вернулся в состав Венгрии.
[Закрыть].
В любом современном справочнике указано, что протяженность Тисы составляет 966 километров. Куда же подевалась целая треть реки? В среднем и нижнем течении Тиса пересекает Альфёльд (Великую равнину), восточную часть Среднедунайской низменности, занимающую примерно половину территории нынешней Венгрии. Этот лишенный вертикального измерения край с плодородными почвами, распаханными под зерновые культуры и виноградники, является ярким примером географической монотонности. Мне доводилось путешествовать по Альфёльду, про который венгерские поэты сложили свои не просто самые тоскливые, но отобранные из самых тоскливых песни. Так, вероятно, и должно выглядеть бывшее дно доисторического Паннонского моря: на горизонтальных просторах Тиса, в силу давно объясненных учеными особенностей гидрографии, выходила из берегов по три раза в год, превращая огромные пространства в болота и заливные луга, извивалась бесконечными кудрявыми полукольцами, образовывала многочисленные заводи и озерца.
Все эти земли лежали в зоне естественных затоплений, и такие затопления приходили раз за разом, повергая в уныние не только местных крестьян, но и певцов национального духа. “Будут ли реки отечества всегда с безграничной яростью затапливать его самые плодородные края, будут ли миазмы его болот бесконечно питать венгерские нищету и смерть? – вопрошал в 1831 году горюющий публицист. – До каких пор… скалы Дуная будут препятствовать нашему общению с миром? Неужели венгры навсегда останутся неизвестным народом? Нет, нет! Наша страна, заслуживающая лучшей доли, должна отвергнуть убожество этих пороков, достойных презрения”. И здесь география перемешана с политикой, словно это вода смывает национальную мечту о “европейской известности” в реку истории. Борьба со стихией, таким образом, обращается в сражение за венгерские свободу и достоинство, дает венграм шанс реванша за Мохач.
В середине XIX века неутомимый реформатор граф Иштван Сечени, чтобы положить предел наводнениям, предложил упорядочить сток расхода Тисы, достигавший 800 кубических метров в секунду. Обуздание “самой венгерской реки” граф рассматривал как часть громадного инженерного проекта, осуществление которого позволило бы империи Габсбургов цивилизовать Дунай от Вены до самого моря, куда Сечени, напомню, так и не смог дотянуть канал имени турецкого султана. Тем не менее кое-что из начинаний графа удалось претворить в реальность.
Tisza szabályozása, “регулировка Тисы”, по объему и идеологии работ, уверены в Будапеште, не уступает подвигу голландцев, отвоевавших у моря значительную часть территории своей страны. Габсбургской Венгрии пришлось без устали побеждать реку: сорок пять лет укрепляли берега, спрямляли русло (в итоге протяженность Тисы сократилась почти на пятьсот километров), осушали болота, подсыпали дамбы, рыли каналы, перенаправляли потоки. С 1880 года Тиса, уже ни на что второстепенное не отвлекаясь, струится прямиком в Дунай.
Подробные и очень сложные схемы земноводного устройства Альфёльда я изучал в музее Дуная в Эстергоме, в нескольких кварталах от адальбертовой базилики. Только-только отстранившись от речного берега, древняя венгерская столица утрачивает редкие признаки величественности. Дунайский музей, впрочем, исполнен с приличным размахом. В его впечатляющих техническими подробностями гидрографических картах, которыми, как гобеленами, увешаны стены нескольких выставочных залов, дано разобраться лишь специалистам. Главный автор геодезических и математических расчетов, положенных в основу “кампании против Тисы”, инженер словацкого происхождения Пал (Павол) Вашархей скончался, едва началось водное преображение его родины. Время posthumous подтвердило точность выкладок Вашархея; они используются до сих пор, поскольку работы по совершенствованию гидросистемы не прекращаются. В 1990 году завершено занявшее почти два десятилетия заполнение водами Тисы одноименного с рекой искусственного озера с гладью в сотню квадратных километров, приятного для туристов и полезного для мелиораторов.
Область в нижнем течении реки, исторически входившая в состав Венгерского королевства (известная в Будапеште как “южный край”), после революции 1848–1849 годов получила название Воеводина (“герцогство”) [50]50
Сербская Воеводина и Темешварский банат – самоуправляемая административная единица в составе Австрийской империи, “коронная земля”, прямо подотчетная императору. После образования в 1867 году дуалистической монархии герцогство переподчинено Будапешту, но до последних дней существования Австро-Венгрии император титуловался и как “эрцгерцог Сербский”.
[Закрыть]. Один мой сербский приятель из Нови-Сада любит повторять, выпив крепкой шливовицы: “Воеводина – это не дар природы, она человеком у природы отнята”. Сказанное правда в том смысле, что в низинах дунайского левобережья, на водянистой земле, венгры всегда селились неохотно, а сербы селились только поневоле. В основном это были беженцы с Балкан, искавшие у Габсбургов защиты от турок; следы присутствия этих эмигрантов, кстати, до сих пор заметны даже в Будапеште. Табан, живописный береговой район Буды, в котором сформировалась православная община ремесленников и торговцев, на переломе XIX и XX веков пользовался сомнительной славой. Здесь в приятном обществе недорогих прелестниц любила кутить творческая молодежь. В 1930-е годы ветхие кварталы Табана согласно безжалостному плану городского переустройства снесли, чтобы разбить на его месте популярный теперь парк. Еще одним оплотом сербско-болгарско-греческого присутствия в подунайской Венгрии стал городок Сентендре к северу от столицы. Время в значительной степени выветрило отсюда православный дух, но сохранило симпатичную лубочную пестроту, представленную десятком художественных галерей и выставками разных народных промыслов.
Три века назад численность населения венгерского “южного края”, Воеводины, едва превышала двести тысяч человек. Теперь плотность населения возросла десятикратно, и область, в отличие от многих других районов Центральной Европы, не утратила этнического многообразия. Первые дренажные работы здесь проводили, как водится, римляне, и всё те же мои знающие жизнь и вкус фруктового бренди приятели утверждают, что каналы античной эпохи пригодны для использования и поныне.
Колонизация топкого междуречья Дуная и самых низовий Тисы, активно начатая при императрице Марии Терезии, была бы невозможна без основательных гидрологических работ. Весь XIX век от одной большой реки до деревеньки, от этой деревеньки к селу, от этого села к городку, а от этого городка к другой большой реке поэтапно упорядочивали старые и прокладывали новые водные трассы, спрямлявшие сообщение между Дунаем и Тисой. Рукотворные каналы Бачки [51]51
Бачка – историческая область в междуречье Дуная и Тисы. Бóльшая часть Бачки входит в состав Сербии, меньшая принадлежит Венгрии.
[Закрыть] трудно отличить от многочисленных дунавцев, естественных речных ответвлений и рукавов. Главный ток реки, изорванный здесь в лохмотья, местные жители называют Живым Дунаем. В этих цветных краях с образностью вообще все в порядке. Село Бачки-Моноштор, путь в которое с любой стороны света ведет через мосты, поскольку находится оно на образованном разными водотоками острове, окрестили “селом на семи Дунаях”. Таких островных сел в Бачке немало, одно называется Бездан. Славянское ухо легко улавливает поэтику названия.
ЛЮДИ ДУНАЯ
ИШТВАН СЕЧЕНИ
самый великий венгр
Выходец из аристократического рода, сын основателя Венгерского национального музея и Венгерской национальной библиотеки, Иштван Сечени (1791–1860) получил прекрасное домашнее образование, посвятив молодость военной карьере и заграничным путешествиям. При венском дворе Сечени был известен как повеса и любитель женщин; четверть века граф вел дневник, в который заносил не только политические и этнографические заметки, но и отчеты о романтических приключениях. После смерти Сечени его секретарь согласно завещанию графа уничтожил более пяти тысяч страниц интимных записей. В европейских поездках Сечени сопровождали не только слуги и повар, но и художник. К рубежу тридцатилетия определяющей чертой характера и поведения Сечени стал позитивный национализм. В 1825 году он пожертвовал годовой доход от своих имений на учреждение Венгерской академии наук; организовал форум патриотического дворянства – политический клуб, на заседаниях которого была сформулирована идея венгерской эмансипации. Речь Сечени в Пожони на заседании Государственного собрания, произнесенная по-венгерски (хотя в совершенстве граф так и не выучил родной язык), произвела в мадьярофильских кругах фурор. Воспитанный в семейной традиции лояльности к династии Габсбургов, Сечени критически относился к национал-радикальным проектам, рассматривая Венгрию как неотъемлемую часть Австрийской империи, и не поддерживал революционных настроений. Ключевой задачей развития Венгрии он считал модернизацию общественной жизни и системы хозяйствования, в первой половине XIX века еще сохранявших феодальные черты. Важнейшее значение Сечени придавал упорядочению русла Дуная от Пешта до Черного моря для создания современного транспортного и торгового коридора. Граф неустанно лоббировал свои начинания при дворе, получил пост представителя австрийского правительства по экономическому развитию Венгрии, затем – ненадолго – кресло министра транспорта, курировал крупные строительные и промышленные проекты. Сечени продвигал идею сооружения постоянного моста между Будой и Пештом, что создавало предпосылки для объединения двух городов. Граф знал, ради чего старался: зимой 1820 года, направляясь в Пешт на похороны отца, Сечени почти неделю дожидался ледостава в Буде. Построенный к 1849 году по британскому проекту цепной мост – первый в Венгрии каменный мост через Дунай – носит имя Сечени (снятый в 2002 году режиссером Гезой Беременьи канонический байопик Сечени называется “Человек-мост”). Благодаря предприимчивости графа реализованы многие прогрессивные инициативы. Он способствовал развитию парового судоходства; занимался обустройством купален и паровых мельниц, основал Венгерское гребное общество, организовал первые в стране скачки и первое литейное производство, открыл консерваторию и ремесленную школу; на его деньги в Пеште выстроили современную пристань. Неутомимый Сечени с юности отличался душевной неуравновешенностью, которая к концу 1840-х годов подвинула его на грань нервного слома. Последнее десятилетие жизни Сечени провел в санатории для душевнобольных в пригороде Вены, время от времени обращаясь к политической публицистике. В 1860 году граф застрелился. Его главный внутриполитический противник, лидер революционного движения Лайош Кошут, назвал Сечени “величайшим из венгров”. Теперь почти в каждом венгерском городе есть площадь, проспект или улица, носящие имя Сечени.
Беспорядочную сеть естественных и искусственных водных дорог Бачки и Баната довелось выстраивать в комплексную систему во второй половине минувшего столетия инженерам социалистической Югославии. Теперь это сложное перекрещение дренажных канав, неглубоких водотоков, ручьев с укрепленными берегами, небольших дамб и плотин общей площадью 1300 квадратных километров известно как канал Дунай – Тиса – Дунай. “Чтобы понять меня, нужно родиться, вырасти и жить в этой бескрайней низине. Нужно глубоко – до всей возможной глубины – ощутить и прочувствовать эти страдания из-за воды и эти муки без воды, эту вечную борьбу с водой и эту вечную жажду. Если год влажный – жди опасностей и невзгод, если год засушливый – придет беда еще горше”, – с литературным изяществом описывал бытование Воеводины человек строго технической специальности, сербский инженер Никола Мирков. Он подтвердил эти утверждения личным примером: родился и всю жизнь провел в Воеводине, отлучившись только на учебу в Вену и Будапешт, а потом повторил судьбу венгерского коллеги Вашархея. Мирков целое десятилетие потратил на обоснование проекта многоступенчатой гидросистемы Воеводины и скончался в 1957 году, едва началось сооружение первых объектов. Вот уже полвека междуречье Дуная и Тисы спасают от наводнений спроектированные Мирковым насосные станции и насыпные дамбы.
