Текст книги "«Сивый мерин»"

Автор книги: Андрей Мягков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Чего-то подобного Мерин и ожидал: конечно, его назначение старшим группы не могло пройти просто так, незамеченным. Пока он отделался лёгким испугом, но это начало только, дальше, без сомнения, последует долгая череда розыгрышей, подставок, уколов и не отдавать себе в этом отчёт было бы глупо. Хотя и себе он отводил не последнее место: многое зависело от него. Во всяком случае, казавшиеся непреодолимыми по трудности первые минуты общения, слава богу, позади, а он – вот он, жив-здоров, вприпрыжку по Петровке с оттопыренными карманами. А ведь чего только он ни передумал за эту ночь, какие монологи ни произносил, как ни бил себя в грудь, убеждая старших коллег в беспредельности своего пиетета по отношению к их профессиональным заслугам. Труссу перечислил все сложнейшие дела, раскрытые только благодаря его опыту и таланту, искренне сожалея при этом, что природа так поздно предоставила возможность ему, Мерину, стать очевидцем этих оперативных шедевров. Ярославу Яшину признавался в любви за уникальность его психологических осенений и перевоплощений, склоняя голову и отдавая ему несомненное предпочтение перед великим английским актёром Кином.

Соратники, как показалось Севе, внимали ему в эту бессонную ночь без видимого восторга, на откровенную лесть реагировали прохладно и, похоже, оба повели себя «по Зощенко»: в душе затаили некоторое хамство.

Поэтому разыгранная ими в кабинете в общем-то безобидная сцена Севу очень обрадовала.

Правда, маленькие нюансы здесь всё же проглядывались.

Полковника Скоробогатова подчинённые называли по-разному, в зависимости от отношения к нему в данный момент: или Скорый (а Юрий Николаевич действительно обладал феноменальной реакцией, быстро мыслил, оперативно принимал решения, за что его уважали даже недруги), или Богатый (а богатых, как известно, на Руси издревле не любили, считали кровососами и жуликами). И если Трусс назвал начальника Богатый, значит решение назначить Мерина старшим группы всё-таки его задело.

Да и Яшин обычно не разменивал свой редчайший дар по пустякам и прибегал к нему исключительно в экстремальных ситуациях, когда нужно было уличить бандита или обвести вокруг пальца обнаглевшего коллегу – значит, и здесь не всё так просто, и сегодняшние безутешные его всхлипы, можно не сомневаться, только цветочки, за которыми по законам растительного мира обязательно последуют ягоды.

Пусть так.

Но что значат эти безболезненные психологические укусы по сравнению с той невероятной лёгкостью, которую испытывал теперь Мерин, когда рождённая мышью гора свалилась к его ногам.

И только однажды в это утро у него ещё раз сжалось сердце.

После того, как наполненные стаканы перед иссушением были сдвинуты в ритуальном приветствии и неожиданно повисла недолгая пауза. Трусс должен был сказать: «Не тяни, начальник. Х…ль молчишь? Выпить хочется».

Он не мог этого не сказать. Но он сказал другое.

Потому что по природе своей был человеком понятливым.

Он сказал: «За нас, ребятки. Поживём».

И они выпили.

Так бывало всякий раз, когда в этом кабинете появлялся трупный след очередного дела.

_____

Сотруднику опорного пункта дома № 6 по Шмитовскому переулку младшему лейтенанту Шору на вид было лет сорок пять. Плотный, широкоплечий, с красным обветренным лицом он походил бы на всех своих собратьев по профессии, если бы не обтянутый безразмерной форменной рубашкой в полном смысле слова выдающийся живот.

В милицию он попал сразу после армии, мальчишкой, прошёл все многочисленные ступени иерархической лестницы, отвагой не отличился, особым рвением не страдал. Крестьянский ум и природная смекалка открыли ему глаза на никчёмную хлопотность начальственной должности и он, не искушаемый честолюбивыми намерениями, сознательно довольствовался малым.

Для постороннего же наблюдателя несоответствие седины в волосах и ничтожного количества звёзд на погонах выдавало в нём или непроходимого тупицу, которого неприлично поощрять положенной аттестацией, или человека думающего, самостоятельного, так и не сумевшего вписаться в милицейскую структуру.

Мерину предстояло в этом разобраться, ибо на показания оперативника он очень рассчитывал.

– Нет, я двадцать четыре года здесь, такого пожара не упомню. – Обладатель безразмерного живота неспешно заполнял неказистый кабинетик басом-профундо, отчего речь его, если уклониться от небогатой её содержательности, напоминала процедуру церковного отпевания.

– Не было такого, однозначно не было. Дом новый, проводка новая – пять лет – что за срок? Рвануло, это как пить дать. Не от спички или там папироски, смешно сказать: тогда скатерть загорается, стол, занавески – всё поочереди – дым валит, соседи нюхают – все же одним воздухом дышим – с улицы видно, наш человек чужими окнами больше чем своими интересуется, к бдительности приучен, пожарных вызывает, когда только в пепельнице окурок затлел и пластмассой потянуло. Те приезжают, работают – будто за деньги, любо смотреть, собой рискуют, ребята, надо отдать им, шустрые, обучены: если пожар, а не поджог или, скажем, взрыв – никогда ничего не сгорит. Однозначно. Всё успеют и не погибнет никто – редчайший случай. А если читаем: сгорело оборудование на миллион или там документация какая – всё, сливай воду, пожарных можно не вызывать, не торопиться, что нужно – обязательно сгорит. Преступление. Так и здесь. В сорок шестой на Шмитовском – ежу понятно – рвануло. Однозначно.

– А что за криминал там в квартире, если бомбы взрываются?

– Да в том-то и дело, что нет там криминала. Никакого. Однозначно. Артист проживает. Или проживал – как теперь говорить-то? Труп не опознали ещё? – Уполномоченный, не глядя на Мерина, скосил голову в его сторону: конечно, пацанов-недоростков пускают в уголовку, какой от них прок?

Мерин в очередной раз почувствовал, что краснеет. Нет, воистину прав Скоробогатов – в таком щенячьем возрасте, да ещё при его, будь она трижды проклята, дошкольной внешности, как выразился однажды, мудак Каждый, заниматься серьёзной государственной деятельностью нельзя. На кон поставлены судьбы, жизни огромного множества людей, нужны предельная доверительность и уважение коллег, свидетелей, чтобы они стали твоими помощниками, а не врагами. Здесь без веры в опыт, талант, неподкупность не обойтись, особенно сейчас, когда скомпрометирована сама аббревиатура МВД, и будь на его месте в этом промозглом кабинете полковник Скоробогатов – младший лейтенант Шор давно бы уже рассказал и о Кораблёве, и о его жене, и о своих версиях, которых у него не может не быть, если он нормален и исправно выполняет работу. А так – какая охота проявлять служебное рвение и помогать мальчишке, годящемуся тебе в правнуки. Сева не ответил, сделал вид, что не расслышал вопроса.

– Подъезд вообще спокойный, – продолжал Шор. Он, казалось, ничуть не озадачился молчанием покрасневшего до слёз «угрозки», как менты называли между собой работников уголовного розыска. Напротив, ему даже понравилось, что его провокационный вопрос насчёт опознания обгоревшего тела остался без ответа: ну что ж, молодец малыга, своё дело знает. – Люди всё кооперативные, считай – состоятельные, при деньгах. А преступления – заблуждаюсь – поправь меня – только на деньгах и строятся. Однозначно. Скажи – нет? Ну и на любви ещё, на ревности. Это хуже денег. Сколько нарушений из-за неё. Онегина возьми – Ленского убил. Отелло опять же: повесил жену или задушил. А за что, спрашивается? Вот на этой почве что-нибудь и с Кораблёвым, думаю. Баб к нему много ходило. Любил он это дело. Да кто ж из нас его не любит, да, Всеволод Игоревич? – он жирно подмигнул, широко улыбнулся, видно, вспомнив что-то личное, недавнее. – Я не прав – поправь меня, но сдаётся, что и ты – палец в рот не клади, а? Сева? Однозначно? Я и то в свои годы в отставку не вышел, шевелюсь ещё, если в масть выпадает. Вчера как увидел эту рыжую, Катериной зовут, за паспортом приходила – полночи не спал, ворочался. Много бы отдал посмотреть – крашеная она или от природы так полыхает…

– Скажите, Шор, – Сева с удивлением почувствовал, как в нём неожиданно вскипает неприязнь к этому человеку, – кроме ваших личных увлечений, мало мне интересных, не могли бы вы описать, хотя бы поверхностно, окружение Молиной и Кораблёва?

Уполномоченный задумался. Парниша явно хамит – выставил его в неприглядном свете – можно подумать, что кроме женского промежища ему и сказать нечего. А о чём прикажете с вами говорить? О росте преступности и способах её устранения? Маленький, вытри сопли и иди играть в куличики, всё больше толку-то. Ишь ты – окружение ему! А ху-ху не хо-хо? Сейчас, разбегусь только. Он, младший лейтенант Шор, свои права и обязанности давно наизусть выучил. Среди ночи разбуди – не запнётся. А не в своё не суётся. Потому и «младший».

– Я, видите ли… вы кто по званию?

– Лейтенант.

– Я, господин лейтенант, двадцать четыре года работаю не для того, чтобы изучать окружения жильцов своей территории. В мои обязанности входит предотвращать возможные правонарушения, или устранять те, которые случились. Всё! «Изучением окружения» занимаются, вам должно быть известно, другие органы.

Он замолчал, смешно надул щёки и Мерину подумалось, что заставить снова заговорить этого словоохотливого человека можно только под какой-нибудь изощрённой пыткой.

«Да-а-а, никакой, конечно, ты не психолог ни в каком приближении. Бабушкин внук ты, не более того, как ни пыхти, ни пыжься, ни напрягайся. Кто тебя тянул за язык с этим окружением, тем более что лучше Веры Кузминичны всё равно никто не расскажет? А хоть бы и рассказал – куда тебя несёт, кто тебе в зад вилку вставил, куда ты прёшь, умник недоразвитый? Что б ты пропал, провалился, сдох. Не Каждый мудак, а ты, Сивый Мерин, мудило тёмный, второе место на конкурсе мудаков, Пинкертон доморощенный. Эмоции, видите ли! Кому ты нужен, говно жидкое, со своими эмоциями?! Четвёртого свидетеля заваливает, а туда же: дело ему дайте собственное! Ну дали тебе дело, дальше что? Всех распугал, против восстановил, замкнул, вовремя не допетрил: Катерину чуть на тот свет не отправил, директор морга, спасибо тебе, все концы в воду спрятал, морду от пуха очистил, нимб примеряет, визитёршу молинскую упустил, теперь вот этому ни в чём не повинному дяденьке кляп в рот вставил. Ну любит он рыжих девушек, нравятся они ему, может, на Кустодиеве воспитан, ты-то что бесишься, недотыка?!»

К 42-му отделению милиции Мерин подходил с выражением, какое бывает у человека, только что перепутавшего изюм в шоколаде с козьим помётом.

Дежурный милиционер долго вглядывался в жизнеутверждающую фотографию на его пропуске, но так ничего и не понял.

– А вы-то кто?

– Там написано. Мерин из МУРа. Я к Шашкину.

– Минуту. – Он надавил клавиши внутреннего телефона. – Товарищ майор, к вам из МУРа, говорит – Мерин. На пропуске? Так и написано. Есть пропустить!

Дежурный проводил его подозрительным взглядом.

«Ну вот, – поднимаясь по лестнице и отыскивая нужный кабинет, Мерин продолжил внутренний монолог, – и это не в твою пользу: уж лицом-то собственным можно управлять? Уж это-то красной строкой входит в обязанности следователя, если, конечно, хочешь быть следователем, а не, как выражается Трусс, х…м с горы. Кстати, что означает это странное выражение? Вот и этого ты не знаешь. Почему – с горы? С какой горы? Гора с плеч – понятно. Умный в гору не пойдёт – понятно. Если гора не идёт к Магомету… Всё понятно. А это? А ты у бабушки спроси. Придёшь домой и спроси: „Бабушка, напомни, пожалуйста, что означает выражение – х…й с горы?“ Мудило ты тёмный.»

Во вчерашнем пожаре на Шмитовском, по словам майора, принимали участие три сотрудника отделения.

– Двое отдыхают отгулы – переработка накопилась, людей не хватает, по трое суток без сна приходится. Район у меня будто мёдом мазанный: разборки каждый день, чего их, педерасов, как говаривал Никита Сергеевич, сюда тянет – непонятно. А тут ещё пожар этот, будь ему пусто.

Он нажал кнопку селектора.

– Любаня, узнай, Месхиев на объекте? Если нет – ко мне его. – Он улыбнулся и стало очевидно, что Месхиев ходит в фаворитах. – Тоже вчера на пожаре был. Этот вообще не спит: придавит часик-другой в кабинете у меня на стульях и сутки вкалывает. Поставьте, говорит, мне раскладушку, я домой год не появлюсь. Горит парень. Молодой ещё. Ты-то сам тридцатник разменял?

– Скоро, – покраснел Мерин.

– Счастливый возраст. Мне хлеба не надо – верни мои тридцать. Э-эх, сколько планов было, всё мог, всё нипочём. – Он тяжело вздохнул. – У тебя неприятности?

Ответить Сева не успел – в кабинет постучались, заглянул маленький, смуглый, с чёрными, как южная ночь, волосами милиционер.

– Вызывали, товарищ майор?

– Входи, Галя. Вот товарищ из МУРа вчерашним пожаром интересуется. Возьми ключи от пятнадцатого, поговори, расскажи содействие, вспомни, что вспомнишь. Задание понятно?

Нарочитая сталь в голосе начальника утвердила Мерина в мысли, что ему предстоит иметь дело с местным любимчиком.

– Так точно, товарищ майор.

– Давайте.

Сева дождался, когда Месхиев выйдет из кабинета, вернулся к столу.

– Простите, товарищ майор, вы почему его Галей назвали?

– А его все так зовут. У него имя сложное. Не помню, Галеонкарант, кажется. Он не обижается.

Действительно, черноглазый трудоголик по имени Галеонкарант оказался человеком радивым, сообразительным, Мерину почти не пришлось задавать никаких вопросов.

– Садись, лейтенант, – начал он по-хозяйски, – там вчера много интересного было. Немыслимо! Ты трупом интересуешься? Моё мнение – его взорвали: уж больно на мелкие кусочки разлетелся. Невероятно. От пожара такого не будет. Ну загорелось, так куда я побегу? К двери, правда? Заклинило – тогда к окну кричать: «Помогите!» А этот посреди комнаты лежит, горит. Немыслимо! Взорвался, точно. Соседи чёткие, к трупу хорошо относились, я там многих опросил – все ведь на улицу выбежали. В одно слово, как сговорились: «Интеллигентный, вежливый, тише не бывает». Он раньше артистом был, в кино выступал, говорят, я не смотрел. Пухленькая такая, нестарая, Нюрой звать, даже плакала. И Евгения Семёновна, той вообще лет девяносто, с собачкой на руках – тоже прямо навзрыд. Видишь, какой разброс мнений возрастной. Немыслимо! Даже мужики жалели. Сейчас там горячо ещё, а поостынет – взрывное надыбите обязательно. Поверь слову.

– А как выяснилось, что в квартире труп?

– Так это пожарные, как пламя сбили – с лестницы вломились, а там уже нет ничего, стены одни и куски эти, фрагменты то есть. Кость, ведь она не горит, ты это знаешь? Они потом, когда кишки свои сматывали, верней – шланги, всё рассказали: идентифицировать невозможно, даже пол не определить. Я-то внизу оцеплением заведовал – у нас там тоже свой пожар. Невероятно. Немыслимо. Дурдом. Паника – иначе не скажешь. Мы даже парусину натянули, если кто прыгать захочет: лифт-то сразу отключился. Взрывная волна, о другом не думай. Мне Тихий задачу поставил: за толпой следи, говорит, злодея всегда на место преступления тянет, может, увидишь что нелогичное. У него всё так, всё делит: это – логично, это – нелогично.

– Тихий – это кто?

– Его Тихоном зовут, сотрудник наш, отдыхает, за старшего был, хочешь, телефон дам?

– Спасибо, обязательно.

Галя полез в карман, вырвал из записной книжки листок.

– И Аристарх Николаича заодно. Мы втроём были. Его Бальмонт фамилия, Аристарха-то, говорят, поэт такой был, помер, так этот его родственник, должно. На пенсию недавно проводили, но иногда привлекаем – с людями нехватка.

Он протянул Мерину бумажку с двумя телефонами.

– Ну и что нелогичного узрел? – С этим «Галей» Сева чувствовал себя умудрённым жизненным опытом наставником.

– О-оо-ооо, да там всё нелогично было, я ж говорю – паника. Мать с ребёнком на руках в подъезд рвётся: «Пустите, у меня там Маня!» Какая Маня? «Пусти-те-е!» – орёт. Оказывается – кошка. А то, что дым столбом и лифт не фурычит – это как? Немыслимо! Кто вниз не успел – на балкон высыпали, мебель сбрасывают. Один с седьмого этажа телевизор сбросил, чтоб спасти от огня – какая логика? Нелогично! Машины подъезжают, останавливаются, выходят, смотрят – это что? Логично? На чужое горе смотреть? Своего мало? Таксист чуть не у подъезда встал, перегородил дорогу, на шланг с водой наехал. Ещё немного – я б ему палкой по стеклу. Немыслимо!

– Никого не высадил?

– Я б ему высадил!! Ты меня не знаешь – зверь, когда что, отъедь в сторону и высаживай кого хочешь.

– Номер не запомнил?

Мерин задал этот вопрос скорее из важности: такси у подъезда его заинтересовало, но уж номер-то в этой неразберихе кто может запомнить? Поэтому ответ черноволосого представителя народов Северного Кавказа его несказанно удивил.

– Обижаешь, но я не обидчивый. Там вокруг одиннадцать машин стояло. Все номера здесь! – Он сильным щелчком ударил себя по лбу. – Все до одного. И три машины подъезжали. А тот, что на шланг наехал, У-451-НТ, у него на заднем сидении ещё пьяный лежал, лицо сильно побито.

Сева почувствовал, как у него заныл низ живота и ладони сделались мокрыми.

– Да-а! Вот это подарок! Вот что немыслимо! И невероятно одновременно! Давай сюда номера!

И только когда четырнадцать строчек вырванного из записной книжки листочка были заполнены каллиграфическими буквами и цифрами, он широко улыбнулся и с объятиями бросился на смуглолицего милиционера.

– Ну – ты… ну спасибо, вот это – да-а, спасибо… – Мерин замялся, назвать такого человека «Галей» язык не поворачивался. – Спасибо, Галеонкарант.

Теперь Галя чуть не упал со стула.

– Ну ты даёшь, угрозка. Наповал! Немыслимо! Я ж тебя теперь никогда не забуду, ты первый после отца с матерью. Даже, говорят, священник упёрся, когда крестили: не богохульствуйте, не бывает такого. Это тебе майор, что ли? Или биографию изучил?

Сева расхохотался, на душе вдруг сделалось легко и беспроблемно.

– А меня знаешь как зовут? Сивый Мерин.

Галя посерьёзнел.

– Не ври!

– Честное слово. По паспорту – Сева, но так меня только бабушка зовёт, она очень деликатная, а все остальные – Сивый. Сивый Мерин.

– А Мерин – фамилия, что ли?

– Ну.

– Что ж родители – совсем, что ли? Не соображают? Ненормальные?

– Не знаю. Я их не застал.

Пауза была недолгой, Галя проявил себя неплохим психологом.

– А у меня и отчество есть. Сегелахорович. Галеонкарант Сегелахорович Месхиев. Русский по паспорту.

И он залился продолжительным звонким дискантом.

_____

Заведующий таксомоторным парком Яков Семёнович Студнев встретил Мерина с преувеличенным радушием: можно было не сомневаться – представители правоохранительных органов не самые желанные гости пожилого хозяина неуютного кабинета. Он усадил посетителя в кресло, открыл холодильник, достал бутылку боржоми и виновато улыбаясь и зачем-то постоянно кланяясь, забе́гал из угла в угол в поисках чистого стакана.

– Извините, как говорится, не ждал. Ничего покрепче не уберёг – контингент нецеремонный – после смены вынь да положь. А водичка не переводится: жажда – профессиональное состояние мастеров баранки, сам в прошлом не безгрешен.

Он коротко хихикнул, предлагая гостю непринуждённый характер беседы, но, не дождавшись должной с его стороны реакции, полез к кнопкам селектора.

– Сейчас что-нибудь нарисуем, no problem. Раечка, сделайте, пожалуйста, два чистых сосуда.

Сева достал удостоверение, но Яков Семёнович категорически замахал руками.

– Ни-ни-ни, ни боже мой, какие доказательства, у вас, молодой человек, извините, на лице всё написано, обмануть – не ваша стихия. Это я вам говорю, – он сделал жирное ударение на местоимении «я» и, ткнув указательным пальцем себя в грудь, повторил, – я, у которого внук старше вас вдвое, примерно. Как вы сказали номер? У-451-НТ? Никаких проблем. No problem, как говорят наши недавние идеологические недруги. Сейчас нарисуем в лучшем виде. Pikches on the best! Иностранщиной вот на старости лет увлёкся, не было у бабы хлопот. Раньше не потакали, космополитизм усматривали, а теперь пожалуйста – хоть иврит, хоть идиш – не посадят. Голова, правда, уже не та, слово в сутки – это максимум, но ничего, через год 365 в кармане. Шекспира в подлиннике не потяну, конечно, а в торговой точке вороватой нахалюге отвечу – мать родную как звать забудет.

Он говорил беспрерывно, суетился, делал одновременно несколько дел и, казалось, самое нежелательное для него – это пауза, в течение которой посетитель мог бы задать вопрос.

Сева глянул на часы, десять. Можно, пожалуй, и расслабиться, попить водички, порасспрашивать – вдруг чего обломится неожиданно, всяко бывает. Но нет, не похоже, уж больно всё очевидно – как на ладони, очевиднее только насморк при ОРЗ: сын в Америке на постоянном жительстве; внук-вундеркинд в каком-нибудь Йельском университете потрясает сообразительностью тамошних профессоров; жена умерла (притом недавно, тому много свидетельств, взять хотя бы внешнюю запущенность, многолетнюю вмятину от обручального кольца на правом безымянном), а сам в поте лица всеми доступными способами извлекает выгоду из занимаемой должности, не гнушаясь, вероятно, при этом и нарушением законодательства. Ну и что, Господи, не убивает же, не насилует, тоже мне преступление в наше время – нарушить закон, исполнение которого обрекает человека в лучшем случае на нищенское существование. Мало того, что всю жизнь трубил, не разгибая спины, мало того, что в свои сильно пенсионные годы пытается обеспечивать родных куском хлеба, хотя мог бы преспокойно играть в подкидного дурака где-нибудь на Брайтон-Бич или пожинать снопики удачи в игровых хоромах Атлантик-Сити, так он ещё должен прятать глаза и дрожать от страха перед каждым бесстыдным представителем властного катка, подмявшего под себя всё его поколение.

Севе вдруг до височной боли стало жаль этого юркого, сморщенного человечка.

– Вы мне только дайте его телефон, а я уж сам…

– Ни-ни-ни, ни боже мой, не волнуйтесь, сейчас нарисуем.

Яков Семёнович зачем-то подбежал к окну и привстал на цыпочки.

– Ну вот, дело, кажется, упрощается, дома Авдеич, а если неудача – мы его с линии вынем, и чтоб как лист перед травой. – Он придвинул к себе телефон, близоруко щурясь, стал набирать номер. – Он у нас молодец, за пятьдесят, а годовалый наследник и, по моим наблюдениям, второго ждут. Что она в нём нашла? Не Аполлон – сами увидите, мат-перемат – тюремная привычка, до денег жадный, как голодный еврей до мацы. А разница знаете какая? Лет тридцать, чтоб не соврать. Бывает такое? Красавица, фигуру на заказ делали, импортный вариант, как глазищи опустит, как ресницами грудь прикроет – всё, любой банкир у ног вместе с банком своим. И что вы думаете? Никому, кроме своего Авдеича! Никому! Уж наши шоферюги, извините за подробности, с разных сторон подъезжали, не рубахи-парни, поверьте – глухо: стоп токинг, как говорят англичане, готтинг ё хянд. Вы по-английски говорите?

– Немного.

– Ну вот, – почему-то не обрадовался заведующий, – а я, дурак, хвастаюсь. Любонька! – он наконец дозвонился. – Это Студнев. Где твой уголовник? Ах вот как, жаль. Ладно, нарисуем что-нибудь. Нет-нет, ничего страшного, не боись. Сама как? Ну и слава богу, а то, сама знаешь, население России уменьшается, так что не тяни, будь умницей. Тёзке привет.

Он повесил трубку, скроил на лице удручённость, приник к селектору.

– Раиса! Не понял юмора! Я просил два чистых сосуда! А стакан – это что, уже не сосуд? С ума можно сойти. – Он закатил глаза и сморщил лоб так, что густые брови соединились с остатками волос на голове.

– Теперь слушай, Рая, задача усложняется: позвони в диспетчерскую, пусть найдут на линии Авдеича и срочно ко мне. – Неожиданно он обмяк в кресле и уронил голову на грудь. – Рая, ты устала. Не ты ко мне, а Авдеич. Срочно. Ко мне. Ав-де-ич. Напиши на бумажке. Нет, напиши, я настаиваю. Его ждёт товарищ из МУРа. Написала? Отдыхай.

Он положил трубку на рычаг, набрал в лёгкие воздух и шумно выдохнул, дробно шлёпая губами.

– Сейчас нарисуется, живой или мёртвый.

_____

Часы на кухне пробили какое-то количество раз, но сколько – Дима сосчитать не успел. Он по возможности незаметно ущипнул себя – всё верно: никакой это не сон и не обморок, а самая что ни на есть примитивная явь – нормальный оборотень. Захотел поговорить, сошёл с фотографии, сидит на диване в ногах. Надоест – исчезнет. Что тут непонятного? Испуг прошёл так же неожиданно, как и накатился.

– Как вы сюда попали?

Вопрос дался Диме не без труда и поначалу поразил подобострастностью интонации, но он тут же похвалил себя: «Правильно. Молодец. Зачем хамить привидению? Оно может обидеться и исчезнуть».

«Привидение» ответило незамедлительно, выражая тем самым готовность к общению на равных.

– Если это всё, что вас интересует, то я вас разочарую: через дверь. Ещё что?

– Через какую дверь?

– Опять же не удивлю: через входную.

– Каким образом?

Человек с фотографии поморщился, укоризненно помотал головой.

– Да. Серьёзно. Переборщили мальчики. Жаль.

И продолжил громко и раздельно, как говорят с иностранцами:

– Образом самым обыкновенным: открыл дверь, вошёл и уже битый час жду вашего, э-э-э, как бы это помягче выразиться, прояснения, что ли.

Он улыбнулся нешироко, при этом красивое лицо его исказила гримаса и оно стало похоже на морду крольчихи в момент зачатия.

– Здравствуйте, Дмитрий Степанович. Ведь Степанович, я не ошибаюсь? Нет, нет, лежите, лежите, – он решительно пресёк робкую Димину попытку подняться и в знак заботливого участия подложил ему под голову валявшуюся на полу подушку, – я буду говорить, а вы лежите. В вашем положении сейчас самое главное постараться услышать меня и понять. Услышать и понять…

Звук его голоса неожиданно исчез. Остались чёрные в прожилках зрачки, шевелящиеся нити губ, душный запах гниющей кости. «Поляроид. Дима, включи поляроид. – Это Женька, её голос. Конечно, её, если так надолго замерло сердце. – Включил?»

Белый квадратик фотобумаги неспешно заполнился цветным изображением.

Сомов!

Только борода и усы. И волосы не чёрные – седые.

Память выбросила мутью…

…«Славянский базар», водка холодной устрицей минует гортань и, вопреки закону земного притяжения, устремляется ввысь. Небольно чиркнуло спичкой в висках. Захотелось улыбнуться.

– Да-а! Серьёзный напиток. Как называется?

– Название экзотическое, Дима. Вы вряд ли когда-нибудь слышали: «Столичная». – Он расплылся в надменной улыбке, пояснил менторски.

– Согласен, это как «Запорожец» и «Роллс-Ройс». А ведь и тот и другой – автомобили.

Ещё тогда подумалось: «Зачем закусывать? Такой водкой закуску надо запивать, а не наоборот».

– …нет, не буду вас обманывать, выйти из дела нельзя. То есть, можно, конечно, всё можно. Всё. Только тогда это…

И – пауза. Бог их знает, какими по продолжительности были знаменитые мхатовские паузы, очевидцы в мемуарах утверждают, что до зрительской дрожи в коленях, до нытья гениталий: «Что это с ними? Забыли текст? Поумирали?». На этот раз молчание длилось ровно столько, чтобы можно было успеть заснуть с непотушенной сигаретой в руках, проснуться от возгорания скатерти, вызвать пожарных и щедро отблагодарить их за самоотверженный труд.

Тем не менее Сомов продолжил словесное обеспечение мысли именно с того места, на котором остановился.

– …будет называться по-другому: не вы ушли, а ушли вас. Согласитесь – это принципиальная разница.

При этом какое-то препятствие стало на пути его дыхания, отчего последние слова, показалось, произнесены другим человеком.

Что-то угрожающее повисло в воздухе, надо было снять возникшее напряжение – растереть похолодевшие вдруг пальцы – и Дима сказал:

– Не хотелось бы думать, что под «уходом» вы имеете в виду… – замешкался, какое слово выпустить?

– И мне не хотелось бы говорить об этом.

Фраза прозвучала именно так. Память Диме не изменяла: «Не хотелось бы говорить об этом». Тогда, три года назад, исчезли все сомнения, сорокаградусный нектар вернул конечностям привычную чувствительность и похмельным утром эпизод вспомнился разве что досадным недоразумением.

Но теперь вдруг…

Дима видел, как шевелятся губы человека с фотографии, но звука по-прежнему слышно не было… «Не хотел бы говорить об этом».

Го-во-рить!

А делать?

Память продолжала подносить.

… – вы у нас не первый. С предшественником пришлось расстаться. Жадность…

Как «расстаться»? Поговорили и разошлись? Или… Почему тогда в «Славянском» это не пришло ему в голову? Очевидно же: много знающих не отпускают просто так, за здорово живёшь, в благодарность за выслугу лет, а на премиальные может рассчитывать разве что хорошо выполнивший свою работу киллер.

… – был бы рад видеть вас у себя дома, жена хорошо готовит. Мой телефон вы знаете…

– Благодарю покорно, – Сомов улыбнулся, при этом губы углами полезли к подбородку, очернилась щель между передними зубами, глаза замаслились, ни дать ни взять – крольчиха. – Служба не допускает, к сожалению. – Дима собирался опечалиться, но не успел: дёготь зернистой икры свалился с ножа на крахмальную скатерть (три года прошло, а как вчера: чистым ножичком икру в тарелку, по дороге к цели ещё падение, два пятна, как прокуренные глазницы, укором; скорей салфеткой поверх – страусиной логикой изжить неловкость… Как помнится! Избирательность памяти необъяснима. Ещё: вялая желтизна мимозы в хрустале, куропатные ляжки в песочных розочках, славянской вязью «СБ» на приборах…) Тогда он промямлил только:

– Жаль.

– Нет, нет, напротив, второй встречи быть не должно. Пусть эта да будет последней.

И опять двойной смысл фразы удушьем подступил к горлу только сейчас. Тогда, три года тому, подумалось: «Ну не хочет человек светиться, имеет право, почему нет?»

Нависшее над Кораблёвым лицо Сомова расплылось бесцветным пятном, звук, напротив, возник так же неожиданно, как и исчез…

– Слышите меня? Слышите? Я по глазам вижу, что слышите. Но важно, чтобы вы ещё и поняли: благотворительность – психология нищих, а я человек не бедный. Ваш предшественник ровно за четверть этой суммы развеян по ветру в верховьях Енисея. По его же собственному завещанию сожжён в морге и развеян. За четверть! Я попросил своих мальчиков освободить вас от каких бы то ни было иллюзий на сей счёт: выход из дела исключён, а упорство только подтвердит закон превращения материи из одной формы в другую, в вашем случае – в корм для рыб. Но вы, сдаётся, не утрудили себя заботой поверить в серьёзность предупреждения. Жаль. И если вы теперь плотью на диване, а не пеплом по дороге на Север, а я, вопреки своему правилу дважды не встречаться, всё-таки здесь, у вас в ногах, то это только благодаря моему ничем, правда, пока не подкреплённому подозрению, что на этот безрассудный шаг вы, благоразумный человек, решились не сами. Если так – не всё потеряно. Не разочаровывайте меня – интуиция мой конёк со школьной скамьи, ей я обязан преуспеванием в бизнесе – подтвердите эту робкую догадку, Дмитрий Степанович. Наше пребывание на этом свете столь мимолётно, что жалко дар Божий не использовать по максимуму. – Он замолчал ненадолго. – В реинкарнацию я не верю и вам не советую, да и что за радость взирать на происходящее глазами какой-нибудь инфузории или туфельки?..