Текст книги "Скрипка Страдивари, или Возвращение Сивого Мерина"

Автор книги: Андрей Мягков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Непременно и не единожды, – Мерин весело рассмеялся, давая понять, что шутки он понимает. – Тогда последний вопрос. Скажите, вчера вы виделись с Надеждой Антоновной Заботкиной?

Лерик зло на него зыркнула.

– Далась же вам эта Заботкина. Виделась. Именно вчера…

– А сегодня?

Мерину показалось, что она вздрогнула.

– Что сегодня?

– Сегодня вы к ней заходили?

Она достойно справилась с секундным замешательством.

– Сегодня – нет. А вчера я отнесла к ней фамильное серебро и попросила спрятать. Все?

– Спрятать? Зачем? От кого прятать? – Он ужаснулся очень искренне, силясь любым способом заискрить обесточенный контакт.

– От вас, от вас, Сева, от вас, ментюгов прожорливых, от кого же еще прятать. – Она, минуя высокие ступеньки, спрыгнула на траву и походкой стареющей лани направилась в сторону дома. – Эта дорожка выведет вас к калитке, – крикнула издалека.

И уже у самого выхода, у самой собачьей будки, постоялица которой приподняла заспанную морду и беззлобно, скорее для обозначения своего присутствия, рыкнула, у Мерина вдруг – это с ним часто случалось при расшифровке «зарубок» – застучало в висках так, что он даже остановился.

– Лентяйка, как тебя зовут? – обратился он к собаке. – Небось Раймонда? Или Цицилия? А главное – как звали твоего батюшку?

«Откуда она могла знать его, Мерина, отчество? А ведь она назвала его Всеволодом ИГОРЕВИЧЕМ! Значит… Значит заранее узнала, кто ведет следствие. Зачем, если эта кража ее, по ее же выражению, «ни сверху, ни снизу..? Зачем, Валерик?»

– Так-то вот, – сказал он собаке по имени Раймонда или Цицилия, – значит, с какого-то боку тебя эта кража все-таки волнует. Только интересно вот – с какого?

Та, на этот раз не поднимая головы, вильнула облезлым хвостом.

Проходя через калитку, Мерин увидел въезжающую в ворота поместья темного цвета спортивную «Мазерати» с номерным знаком Т-555-МК, за рулем которой сидел незнакомый ему молодой человек.

К Марату Антоновичу Твеленеву Мерин опоздал, по сравнению с обещанным, минимум часа на два.

Дверь широко распахнулась, как только он поднес указательный палец к звонку. Было похоже, что его ждали, не отрываясь от дверного «глазка».

На пороге стоял сердитый человек в белоснежной рубашке, поношенном черном пиджаке, такого же цвета мятых брюках и тапочках на босу ногу. Не произнеся ни слова, он взял из меринских рук пакет и растворился в полутьме коридора.

Сева по-хозяйски закрыл входную дверь на замок, включил свет, расправил скомканный половичок, тщательно поскреб об него негрязными башмаками. Прислушался. Из кухни – он приблизительно помнил «географию» квартиры – донеслось едва различимое звяканье посуды. Углубляться в чужие пределы без сопровождения хозяина не хотелось, и он приготовился к долгому ожиданию, но Марат Антонович, будучи, очевидно, человеком по природе светским и гостеприимным, тотчас же возник в конце коридора и что-то счастливо пережевывая широким жестом предложил гостю чувствовать себя по-домашнему.

– Проходите, Всеволод, не стойте в дверях, там все готово, я сейчас. – И он опять исчез с приветливой миной на лице.

В кабинете Твеленева действительно «все было готово»: на заваленном бумагами огромном письменном столе с краешку размещались два хрустальных стаканчика, тарелочка с неопределимой беглым взглядом снедью и бумажные салфетки.

Не успел Мерин расположиться в знакомом уже кресле, как в комнате возник сам хозяин, ни в каком приближении не похожий на человека, минутами назад встретившего гостя в дверях: лицо его было занято радужной улыбкой, руки – початой бутылкой водки.

– Ну, рассказывайте, что случилось? Заставлять ждать больного – не гуманно, а я… – он неожиданно принял позу декламатора и процитировал: – «Друг мой, друг мой, я очень и очень болен! Сам не знаю, откуда взялась эта боль…» Есенина уважаете? Его не убили, я в этом почти уверен, ему просто жить надоело. Он заболел желанием не жить. – Марат Антонович наполнил свой стаканчик, сказал утвердительно: «Вам я не наливаю, вы на работе».

– Совершенно верно, – улыбнулся Мерин, вспомнив свой предыдущий приход.

– Итак, на чем мы в прошлый раз остановились, мой молодой благодетель? – Он смачно, с удовольствием крякнул, зацепил щепотку чего-то с тарелочки, величественно переместился в кресле. – Если мне не изменяет память, мы споткнулись на родословной Антона: чей он сын. Правильно?

– Вроде да… – неуверенно протянул Сева.

– Да не вроде, а именно на этом мы и споткнулись. Скажу откровенно, чтобы к этому не возвращаться: он сын меня и Лерика, то есть я хочу сказать – мой. А Герочка не мой, но он больше мой, чем мой. Я понятно говорю?

– Абсолютно. Вы его усыновили.

– Именно. Божий человек, святая душа, такие, к несчастью, в наше время не живут долго. Единственный изъян: не признает верховную власть алкоголя. Ну я смирился, это у него возрастное, пройдет, надеюсь. Он сын Лерика и младшего брата Дюшкиного мужа Аркадия Заботкина – Николая Заботкина. Есть здесь у Герочки еще один брат по отцу Заботкину, но он им обоим не отец, так как живет в Париже, и мне рассказывал Аркаша, когда мы с ним еще выпивали, у него там есть еще дети и сыновья, которым он тоже не отец… – Марат Антонович хотел наполнить свой стаканчик, но передумал, поставил бутылку на прежнее место. – Так, ладно, по-моему все родословные мы с вами выяснили, теперь расскажите-ка, доктор, что вас так задержало с визитом к больному? Ведь могли и опоздать. Знаете про яичко к Христову дню? Антон мой лет в шесть, не поверите, что выкинул. У нас собака жила, рыжая овчарка, послушнее, умнее, преданнее существа в природе быть не может, но был у нее один изъян: патологическая сластена, мы с ней так играли: клали на нос кусок сахара, говорили: «Сидеть», она замирала, потом кричали: «Взять», она его подбрасывала, на лету ловила, хрупала и тут же клянчила еще. Так этот стервец Антон, когда никого не было в доме, положил ей на нос сахар, велел: «Сидеть!» – и ушел во двор на коньках кататься. Когда через два часа мама вернулась с работы, она застала такую картину: пес наш лежит на полу, дрожит всем телом, на носу у него кусок сахара, перед ним огромная лужа слюней и когда мама крикнула: «Взять», он не смог подбросить сахар, силы его покинули, он повалился на бок и умер. – Марат Антонович опять взялся за бутылку, на этот раз наполнил свой бокальчик, но пить не стал, наслаждаясь произведенным на Мерина эффектом рассказанного. – К счастью, реанимация приехала моментально – помогла фамилия композитора – собаку откачали, но с тех пор он к сахару стал равнодушен. Вы понимаете, что со мной вы сегодня поступили примерно так же – с больными нельзя так жестоко: посулить и не дать. И должен вас огорчить: если меня когда-нибудь, так же как пса моего, в последний момент вернут к бытию, я ни за какие коврижки не изменю отношения к своему «сахару», – он приподнял перед собой стаканчик и залпом осушил его.

Они оба помолчали вовсе не потому, что говорить было не о чем.

– Скажите, Марат Антонович… – начал Мерин.

Тот охотно откликнулся.

– Вы хотите спросить, как мы его наказали?

Мерин хотел спросить совсем другое, но предпочел согласиться.

– Д-да.

– Первый и последний раз в жизни я его отлупил ремнем так, что он неделю потом не садился на эту свою «мадам сижу». Мама всю ночь не могла унять рыданий, но в тот момент она меня не сдерживала.

– Скажите, Марат Антонович… вы представляете себе, хотя бы приблизительно, масштаб случившейся кражи.

Изменение направления беседы произошло столь неожиданно и даже не на триста шестьдесят, а на все семьсот двадцать градусов, что оба одновременно замолчали: один в ожидании ответа, другой же, перед тем расслабленно полулежавший в кресле, выпрямился, поджал под себя ноги и склонил голову на бок, при этом глаза его очень медленно, со скоростью, пусть даже часовой стрелки, но тем не менее непрерывно, стали расширяться, и продлись меринское молчание подольше – орбит могло не хватить.

До этого момента Сева никогда не понимал смысла выражения: «Как баран на новые ворота», но тут его вдруг осенило. Ну конечно! Ведь «баран» в народном фольклоре – существо не шибко богатого ума, и когда такой баран, вернувшись домой с пастбища, видит перед собой новые ворота, хотя вчера еще были старые, он не может понять – откуда же они взялись. И взгляд его при этом не просто удивленный, но и немного возмущенный, испуганный, растерянный – остолбенелый. Именно такого барана являл из себя сидящий перед ним Марат Антонович Твеленев: он, как ни силился, никак не мог взять в толк, о чем же его спросили.

Выдержав небольшую паузу, Мерин пришел ему на помощь.

– У вас в этой квартире несколько дней назад произошла кража, – начал он вкрадчиво, – пропало много вещей. Я занимаюсь этим делом и хотел бы узнать, что из ценностей пропало у вас лично.

Возврат к человеческому облику у Марата Антоновича произошел революционно: он шлепнул себя ладонью по лбу, шумно выдохнул со словами: «Ф-ф-ух ты, господи!» и энергично схватился за бутылку.

– Нет, за это грех не выпить. Вы меня напугали, Всеволод: думаю, что за масштаб? Какой такой масштаб? – Он опрокинул в себя стаканчик, не закусывая откинулся в кресле и опять выдохнул: «Ф-у-у-ухх». – Милостивый мой благодетель, запомните раз и навсегда: «масштабы» бывают только после катаклизмов – войн, землетрясений, водных стихий, массовых убийств или атомных взрывов. Вот тогда – масштабы последствий. Их нельзя подсчитать, измерить – они безмерны. Как подсчитать масштаб трагедии детоубийства в Беслане? Или количество трупов мировых войн? Или гибель Помпеи? Герника, газовые камеры, концлагеря, Чернобыль, а Христа когда распяли – вот где масштаб… Масштабы – навечная трагическая память поколений хомо сапиенс. На-веч-на-я! Простите меня за пафос, но это так. А вы – «масштаб домашней кражи»! Немудрено, что я не сразу понял. Ф-у-у-у-у, – в третий раз освободился от избытка кислорода Марат Антонович, – Честное слово, вы меня опять принуждаете выпить.

– Неудачно выразился, согласен, признаюсь, – улыбнулся Мерин, – пусть не масштабы, пусть потери, так скажем. Меня интересует какие потери понесли лично вы в результате этой кражи?

– Да ничего я не понес! Ничегошеньки! Нечего у меня нести! Книги разве что, так самые ценные Антон еще в отрочестве своем потаскал-попродавал, остались Энгельс с Лениным, вон пылятся – он указал на стеллажи за меринской спиной, – так они на мелованной бумаге изданы – их даже непотребно не используешь.

– А родные ваши, сестра, например? Антон утверждает, что у нее пропала какая-то дорогая, баснословно дорогая коллекция…

– А ему что за дело? Он тут каким боком?

– Он опись составил…

– Опись!? Ишь ты, какой писатель отыскался…

Он хотел еще что-то сказать, но в прихожей заскрежетали входные замки. Марат Антонович проворно спрятал недопитую бутылку, прикрыл бумагами тарелку со снедью, крикнул:

– Герочка, это ты? Заходи, мальчик, я познакомлю тебя с очень интересным человеком.

– Я к деду пошел. – Герард, не заходя в кабинет, протопал мимо по коридору.

– Стесняется, – умиленно произнес Твеленев, извлекая из-под стола спрятанную жидкость. – Теперь долго не придет – помешать боится. Божий человек, не устану Бога молить о его здоровье. – Он поднял высоко над головой наполненный стаканчик, обратился с тостом к приемному сыну. – Твое здоровье, Геронька! Дай Бог тебе подольше жить, не зная мерзостей этого мира. Пока копчу небо – защищу, а там… э-эх, ладно, за тебя!

Он виртуозно, как фокусник огонь, проглотил водку, всем корпусом повернулся к Мерину.

– Ну-с, так о чем мы?

– Мы о краже, Марат…

Тот скривился.

– Оставим в покое эту щекотливую тему, ладно, тем более что нас с Герочкой она не задела, я вам лучше о текущем моменте мысли свои выскажу, хотите? Прелюбопытное время, доложу я вам…

Мерин поспешил его остановить.

– Марат Антонович, ваш отец на днях вызывал к себе музыкального эксперта. Скажите, вы знаете об этом?

– Эксперта? Первый раз слышу. Меня вообще мало интересует, с кем общается этот человек.

– Эксперта он вызывал для подтверждения подлинности хранящейся у него в кабинете очень старинной скрипки, чуть ли не Страдивари. Вы знаете об этом?

– О чем?

– О том, что у вас в доме хранится музейный раритет?

Он криво ухмыльнулся.

– Если вы имеете в виду этого композитора Антона Игоревича, то смею вас заверить, что он не очень-то «раритет» – так, грубая подделка, три копейки в базарный день.

Мерин не принял шутки, продолжал внимательно изучать лицо изрядно уже захмелевшего собеседника. Тот посерьезнел.

– Я шестнадцать лет уже не захожу в его покои. Ни разу после смерти мамы. Что он там у себя хранит – одному черту известно. О скрипке я знал, мама ведь играла, говорят, очень прилично для любителя, ее даже на торжества во всякие дворцы культуры приглашали. А потом – я смутно помню, мне лет пятнадцать-шестнадцать было – в доме произошел какой-то грандиозный скандал, мама ночи напролет плакала, с опухшим лицом, помню, ходила, долго стеснялась на люди показываться, и как отрезало: с тех пор она инструмент в руки не брала.

– Из-за чего скандал – не вспомните?

– Молод я был, Всеволод. Молодо-зелено. Ни до чего мне было. До себя только. Вам это еще знакомо? Нет? Понимаю. Молодость – она, знаете, когда заканчивается? Когда родители умирают. Многим везет – до старости лет в молодых ходят. А моя вот в девяносто втором закончилась…

– И что за скрипка была – тоже не знаете?

– Нет, я в этом не разбираюсь. Меня пытались на фортепьяно учить, но я как узнал, что нот всего семь штук и из них только надо комбинировать, так и бегом от инструмента, не сел больше ни разу, до сих пор изумляюсь, когда старую музыку слушаю: как это возможно такое из семи нот сотворить? Ну для новой-то и двух много, все эти крутые-перекрутые на одной нотке шоу-бизнес свой научились мастрячить, не о них речь, а Чайковский? Бетховен? Малер? – он широко развел руками. – Недоступно пониманию…

– Скажите, Марат Антонович, в день кражи вы находились в Москве или на даче?

Твеленев, на этот раз не быстро поняв о чем идет речь, нарочито сбросил голову на грудь – мол, достал ты меня со своей кражей, улыбнулся.

– Севочка… ничего, что я вас так запросто?

– Да что вы, конечно – отмахнулся Мерин, но Твеленев воспринял это по-своему.

– Ну хорошо, тогда Всеволод Игоревич. Я правильно помню – Игоревич? Так вот, Всеволод Игоревич, в день этой вашей злополучной кражи в Москве находилась одна только Нюра, да и то только по причине крайней старости, сейчас возраст свой она скрывает, но известно, что, когда я родился, а случилось это в сорок втором, она уже успела расстаться со своим третьим мужем и попросила у мамы приюта, ибо жить ей было тогда негде, да так с тех пор у нас и осела. А было ей уже за тридцать, когда я родился, и теперь она на дачу не ездит, говорит, что та ее старит – молодые годы напоминает, а обращение памятью в прошлое – верный признак старости, так она считает, поэтому в тот день она одна в Москве оставалась, а весь кагал твеленевский отмокал от юбилейных возлияний на даче, и я вместе со всеми. – И он, не переводя дыхания после столь продолжительного и подробного рассказа, опасаясь, как бы его опять не окунули в эту «злополучную кражу», продолжил без паузы: – Я ответил на ваш вопрос? Это, если помните, Горбачев виртуозно умел уходить от поставленных вопросов: его про Фому, а он долго и нудно про Ерему. Тоже ведь талант по-своему. Я это называю «партийным талантом», кто им не владел – в компартии делать было нечего. Нынче-то и этого не нужно – просто морды воротят, никому ни на какие вопросы не отвечают, все двери позапирали – не достучишься. Спросишь, к примеру: «А это вы какое право имеете под моими окнами дом строить?», а они: «Нам велели, мы люди маленькие». – «А большие кто?» – «Не знаем». – «А кто велел?» – «Не ведаем». Идешь выше: «Вы стройкой ведаете?» – «Мы». – «Разрешил кто?» – «Дед Пихто». – «Где этот дед?» Плечами пожимают, глазами бесстыжими в небо указывают. Ну а туда, в поднебесье ихнее, лоб расшиби – не преуспеешь: такими кордонищами себя окопали – ни поговорить с кем, ни вопрос задать кому. Сегодня, Всеволод Игоревич, тот «теленок», что «с дубом бодался», да простит меня советский классик, – детский лепет, не более. Вот прохожу я недавно…

– И что – простите, я опять за свое, – Мерин и сам дивился своей наглости, – весь кагал был в тот день на даче или, может быть, кто-то отсутствовал?

– Какой кагал?

– Твеленевский.

Марат Антонович посмотрел на него, как на безнадежно больного, опорожнил очередной стаканчик, бутылку проверил на просвет, заметил грустно.

– Надо же, как быстро убывает. Ни одна жидкость на свете так быстро, как водка, не заканчивается. Не успеешь оглянуться… «Оглянуться не успеешь, как зима катит в глаза…». Как там дальше, не помните? «Нет уж дней тех светлых боле, где под каждым ей листом был готов и стол, и дом. Злой тоской удручена…» Вот и я, Всеволод Игоревич, нынче, похоже, этой самой тоской удручен: в чем вы меня все время подозреваете? При чем тут кагал?! Между прочим, у кагала этого самого – несколько значений, это не только шумная толпа, но еще и еврейское общинное самоуправление и еще община в Польше. Так я хочу понять – вас национальность моя интересует или…

– «Или», «или», Марат Антонович, именно «или». Национальность ваша мне известна, меня интересует исключительно твеленевская, как вы выразились, «толпа», которая «отмокала» с вами на даче. Последними, как мне удалось выяснить, из Москвы в Переделкино отбыли Надежда Антоновна с Аркадием Николаевичем, это было пятнадцатого сентября, в субботу. А кража датирована воскресеньем шестнадцатого, то есть на следующий день. Так вот, меня интересует – не отлучался ли кто-либо из домочадцев ваших в этот день из Переделкино…

Твеленев вдруг посуровел, отодвинул подальше от себя недопитую бутылку, как не имеющую к нему никакого отношения, мутные голубые глаза его налились сталью.

– Вы что же – всерьез меня подозреваете? А известно ли вам, милостивый государь, что девичья фамилия моей мамы, Ксении Никитичны, Бенуа, она дворянскую грамоту только после моего рождения в сорок третьем сожгла, боясь моего преследования, то есть я хочу сказать – за меня преследование… за мое… тьфу, черт, как сказать-ть? Ну вы поняли – чтобы меня большевики не преследовали…

– Марат Антонович, да что вы в самом деле, господь с вами, – Мерин выскочил из кресла, присел на корточки возле Твеленева, – никого я не подозреваю, даю вам честное слово. С вашими домочадцами я уже познакомился, и с Антоном, и с Тошкой Заботкиной, даже с Валерией Модестовной – прелестные все люди, смешно кого-то подозревать, просто у меня, поймите, профессия такая: всех тоскливейшим образом пытать-выспрашивать – вдруг какая малость да пригодится. Так что, если я спросил, не отлучался ли кто с дачи в то воскресенье – то отнюдь не из-за каких-то там подозрений – еще не хватало подозревать потерпевших. Просто подумал: а вдруг кому по своим делам в Москву понадобилось вернуться и, проезжая, допустим, по Тверской, довелось заметить нелогичность какую на дороге или там номер машины, из двора вашего выезжающей, – всякие чудеса на свете случаются, а мне бы это помощь неоценимая. Нет?

– Что «нет»? – Твеленев милостиво вернул бутылку на прежнее место, но наливать не стал.

– Я говорю – нет? Никто не отлучался?

– Плохой я вам помощник, Всеволод Игоревич, никуда не гожусь, потому как внимание свое направляю исключительно на то, чтобы рюмка всегда была наполнена, на прочие мелочи не размениваюсь. Родственничков по полгода не вижу, – без надобности, раз в месяц только к композитору этому, – он кивнул головой в сторону комнаты Антона Игоревича, – за зарплатой своей Герочку отошлю и назад в келью. Топливо за малое вознаграждение Турсоат доставляет.

– Турсоат – это?..

– Дворник наш, таджик или узбек, толковый малый: я ему по мобильному набираю, как в магазин заказов, что покупать он уже давно выучил, я только в зависимости от потребности количество называю, например: «Турсоат, три с половиной», он отвечает: «курдобэй», это по-ихнему, наверное, «понял», я не уточнял, курдобэй так курдобэй, какая разница, и можно на часы не смотреть – ровно через шесть минут звонок в дверь: несет мой улыбчивый Курдобэй три «столичных» и бутылку пива…

– А «зарплата»?

– Что «зарплата»?

– «Зарплата» – это что такое? Вы сказали – к отцу за зарплатой раз в месяц…

– А-а-а, зар-пла-а-а-та, – протянул Марат Игоревич, как бы вспомнив что-то давно забытое, – это сокращенное от «заработной платы». Я каждый месяц зарабатываю.

– Ухаживаете за отцом? – робко предположил Сева.

– Нет. Просто молчу. – И, заметив меринское изумление, пьяненько улыбнулся. – Что тут непонятного: молчу, как рыба об лед. Нравится вам такое выражение – «рыба об лед?» Мне очень. Молчу, а он мне за это денежки платит. Шестнадцать лет уже молчу, иначе его давно бы здесь не было: чертей бы в аду болезнями своими пугал. Это не шантаж, не подумайте, я не из-за денег пасть свою на замке держу. Это исполнение завещания – заговорить, только когда он подохнет, а Антон Игоревич, как назло, с этим не торопится, у других, недоживших, годы себе ворует. Но ничего, даст бог, дождусь – всему миру расскажу, чтоб под него там поленьев в костер подбрасывать не забывали. У меня и повесть документальная давно на выданьи – в сейфе часа своего дожидается – со всеми подробностями.

Марат Антонович замолчал и по тому, как через короткую паузу он схватил со стола бутылку и, минуя стаканчик, вылил в себя немалые остатки водки, стало понятно, что нервы у него на пределе.

– А день кражи вашей, Всеволод Всеволодович, я потому запомнил, что молодежь тогда повела себя весьма гуманно: с вечера после застолья из напитков ничего не оставалось, я это точно запомнил, а в воскресенье просыпаюсь – трубы гудят, голова чужая, в руках еврей Паркинсон хозяйничает – того гляди, окарачунюсь, пошарил по сусечкам – ничего, а холодильник открыл – он, спаситель мой, от переизбытка аж стонет – пивко, водочка, сухарек беленький – все для продолжения жизни. Молодежь позаботилась.

Мерин, рассчитывая на продолжение монолога, перестал дышать, сидел не шелохнувшись: «Значит кто-то все-таки отлучался с дачи в день московской кражи»! Но Марат Антонович, как и в прошлый его приход, без предупреждения неудобно пристроил голову на письменном столе и закрыл глаза. Стало очевидным: аудиенция окончена. Сева какое-то время посидел в тишине, на всякий случай, скорее себе самому, чем прикорнувшему собеседнику, задал негромкий вопрос: «Отчего же все-таки ушла из жизни Ксения Никитична?», но вопрос этот, ответ на который был ему жизненно необходим, так и остался висеть в неуютном кабинете Марата Антоновича Твеленева.

Анатолий Борисович Трусс считался лучшим во всем МУРе «колотилой», как с незапамятных времен по чьему-то меткому выражению в Конторе называли следователей, умеющих «раскалывать» самых неразговорчивых подозреваемых. Своими разнообразными методами воздействия на собеседников майор ни с кем из сослуживцев не делился, и многие, завидуя блестящим показателям труссовских допросов, перешептывались по углам, дескать, не все из этих методов укладываются в строгие рамки уголовного законодательства. Но, как принято считать в среде правоохранительных органов, – победителей не судят, поэтому, если арестованный после очередного «собеседования» с Анатолием Борисовичем и выходил из его кабинета с разноцветной и несколько увеличенной в объеме физиономией, то считалось, что просто бедняга вовремя не посмотрел себе под ноги, обо что-то споткнулся и неудачно ударился лицом об пол. Правда, справедливости ради, случалось это нечасто, Трусс отдавал предпочтение победам психологического характера. Особенно когда перед ним оказывался подследственный, по его выражению, «ума близкой соотносительности», каким в данный момент и представлялся ему Антон Твеленев. Беседа протекала неспешно и стороны, не пуская до поры в ход когтей, мягкими лапками, не без пиетета друг к другу развлекались невинностью вопросов и отточенной искренностью ответов.

– Вы уж не обессудьте – такими словами обратился майор к введенному в его кабинет молодому человеку, – следователь Мерин ненадолго отлучился по делам службы и поручил мне подписать ваш пропуск на выход. А я, старая перечница, привык вникать в суть происходящего и поэтому прошу разрешения задать вам несколько вопросов. Не возражаете?

– Да, пожалуйста. – Идя под конвоем на допрос, Антон придумал держаться вежливо, но без какого бы то ни было по отношению к себе амикошонства.

– Я постараюсь не быть назойливым. Вас ведь когда сюда доставили? Вчера после убийства?

– Совершенно верно.

– Как его, напомните…

– Кого?

– Убитого.

– Игорь. Игорь Каликин.

– Каликин. Это фамилия по отцу?

– По матери.

– Что «по матери»?

– Фамилия.

– А-а-а, а мне подумалось – это вы меня хотите «по матери». А почему не по отцу?

– Не знаю. Он их оставил.

– А его как?

– Заботкин.

– Забо-о-откин. Ан и не позаботился. Вас эти добры молодцы из местной ментуги сразу сюда доставили?

– Нет, сначала у себя пытали, а потом уж сюда.

– Так прямо и «пытали»?

– Именно «прямо».

– С применением?

Антон не понял вопроса.

– Что вы имеете в виду?

– Ну я имею в виду – с применением орудий-то пыточных?

– Нет, без применений. – Антону не понравился следовательский юмор, и он не счел нужным это скрывать. – Но словесные орудия применялись в полной мере.

– Головотяпы. Платят им с гулькин нос, вот они и мечут икру. – И, заметив изменение в настроении собеседника, «поспешил исправить оплошность». – Вы, случаем, не знаете, кто такая Гулька?

– Не интересовался.

– А я вам скажу – это голубей иногда так называют ласково: гулька. У них носы маленькие. Расскажите-ка поподробней – как это произошло?

– Что именно?

– Ну, убийство это. Это же, насколько я в курсе, на ваших глазах случилось?

– Я вашему сотруднику подробно рассказывал.

– Ну и мне, не в службу, а в дружбу.

Антон нарочитой улыбкой потушил в себе приступ подступающего раздражения.

– Позвольте, я уж лучше «в службу»?

– Ничего не имею против, извольте, коли дружить не расположены.

– Мы ехали в лифте…

– А в лицо смогли бы узнать убийцу?

Антон некоторое время молча разглядывал следователя.

– Нет, я его не видел. Там было много народу… Игорь упал, только когда все выходить начали…

– А до этого – ни звука?

– Нет.

– Странно, не кажется вам? Он ведь не мгновенно умер?

– Нет.

– Вот видите. Я полагал, когда нож в спину всаживают, прежде чем концы отдать, человек как-то реагировать должен. Кричать, на помощь звать. Нет?

– Не знаю, не пробовал. – Антон, в очередной раз силясь улыбнуться, показал зубы.

– За что, как вы думаете, убили вашего друга?

– Не знаю.

– Вы ведь дружили?

– Да.

– Домами?

– Что вы имеете в виду?

На этот раз твеленевскую «непонятливость» широкой улыбкой отметил Трусс.

– Дома ваши я имею в виду. Ваши дома и ничего более.

– Если вас интересует – бывали ли мы в гостях друг у друга, то да, бывали.

– Ну вот, именно это меня и интересовало. С матушкой его, стало быть, знакомы?

Антон неопределенно пожал плечами: мол виделись, конечно, но…

– Понятно – разные поколения. Вам ведь?..

– Сколько мне лет? – уточнил вопрос Твеленев. – Это тоже имеет отношение к убийству Игоря?

– К убийству Игоря до поры до времени, пока мы не нашли убийцу, имеет отношение абсолютно все, – виновато констатировал Трусс. – Итак…

– А лет ему отроду двадцать два, – Антон предпочел не услышать появления стали в голосе следователя, – а на щеке у него бородавка…

– А ему?

– Сколько лет Игорю? – опять уточнил для себя молодой человек.

Трусс молчал.

– Ему, если не ошибаюсь, примерно столько же.

– У него были враги?

– Нет, по-моему…

– А найденные в доме Каликиных драгоценности откуда?

Ответ прозвучал через паузу.

– А у него нашли драгоценности? Откуда же я знаю…

– А то, что они в розыске, это вы знаете?

– Знаю. Мне ваш сотрудник сказал, Мерин.

– А то, что Клавдию Григорьевну тоже зарезали, знаете?

Удар был рассчитан точно, попал в солнечное сплетение и обернулся нокаутом: противник согнулся пополам и никаких десяти секунд, чтобы прийти в себя, ему не хватило. Трусс терпеливо ждал: в его планы входило продолжение поединка, а не его, пусть и победное, завершение. Наконец Антон глухо выдавил:

– Как зарезали?

– Да так, ножом по горлу. Как? Была семья, мать и сын, и в одночасье не стало. В чем провинились эти несчастные, как вы полагаете? Ведь не бывает же – просто, за здорово живешь.

Твеленев закатил глаза и стал медленно сползать в кресле – Трусс успел обежать стол, подхватил его под руки.

– Э, э, э, что с вами? Ну-ка сядем на место, сядем, во-от так. Зеркало дать? – покойников любящие родственники в гроб кладут краше. Может быть, воды? Эй! – он похлопал его по щекам.

Антон зашевелил белесыми губами.

– Отпустите меня домой, пожалуйста, мне плохо, – и добавил через паузу, – я не сбегу.

– Зачем вам сбегать, – майор вставил в его руку стакан с водой, – сбегают преступники, а вам зачем? Оклемайся чуток, расскажи мне – что это тебя так повело, попей водички, – он незаметно, чтобы, как любил выражаться, «размякнуть» собеседника, перешел на доверительное «ты», – все равно до дома в таком виде не доберешься, посиди вот спокойно, о житье-бытье подумай, и мы продолжим с божьей помощью. Глядишь – еще чего интересного друг другу расскажем. Но только без отключек, договорились? Сиди, отдыхай.

Сам он вернулся к столу, повертел диском телефона и, когда раздалось привычное: «Приемная полковника Скоробогатова», сказал приказным тоном.

– Это майор Трусс. Не пускай ко мне никого, меня нет.

И повесил трубку.

Это был пароль.

Это был их с секретаршей Скорого Валентиной Сидоровной «славянский шкаф».

Как у Штирлица, вернее, у писателя Юлиана Семенова, горшок цветов на подоконнике.

После услышанного пароля Валентине вменялось в обязанность минуты через три-четыре перезвонить в труссовский кабинет и после того, как тот поднимет трубку, нажать на отбой. Все. Больше от нее ничего не требовалось.

За эту услугу Анатолий Борисович всякий раз преподносил секретарше начальника коробку любимых ею конфет «Рафаэлло» и ликер «Куантро». Дорого, конечно, но овчинка выделки стоила.

На этот раз телефон молчал непозволительно долго, а когда наконец противно заверещал, Трусс, хватая трубку, успел подумать, что не видать завтра этой шалаве полковничьей французского сорокаградусного, как дырок на мочках своих ушей.

– Майор Трусс, – недовольно рявкнул он в трубку, выключил кнопку обратной связи и тут же перешел на елейно-подобострастный тон. – Слушаю вас, товарищ полковник.