Текст книги "Голубая дивизия. Военнопленные и интернированные испанцы в СССР"

Автор книги: Андрей Елпатьевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

«Неподвижный, силуэт Игнасио Лосады казался среди белой монотонности пейзажа и жестокого нечеловеческого холода образом эфемерным, не имеющим названия. Если бы время от времени не был бы слышен негромкий стук его ног об лед, можно было бы сказать, что это еще одна большая ель, подобная елям в ближайшем лесу… Он посмотрел на свои часы при странном, все искажающем ночном свете. Еще почти час до появления смены… Это была Тигода, маленькая позиция, защищаемая маленькой группой в тридцать душ, зажженных волей к самопожертвованию. Позиция в несколько километров налево и направо; как оставшийся немного в тылу маленький поселок Нилидино, где Игнасио, как и всегда, слышал нескончаемую стрекотню автоматов.

Размышляя, он мысленно обращался сейчас к своим ушедшим школьным дням и волнениям в Университете. И к дням, когда жизнь преподавала ему свои первые уроки, серьезно меняя его взгляды, идеалистические и почти детские. Он вернулся мыслями к той жизни, моментами трудной, в которой человек преждевременно плакал, обливая слезами свой пистолет, сжавшись в комок от инстинкта выживания, для того также, чтобы могла выжить Испания. Он вспомнил свои первые шаги, робкие и слабые, по колючей и трудной дороге фалангиста, которую он всегда хорошо себе представлял, но которая будоражила кровь и делала жизнь горячей. И вспомнил (здесь вернусь к чувству стеснения в груди, хотя это было уже не от холода) об этой сладости, о своей Марии Луизе, о том, как она впервые посмотрела на него блестящими глазами и подарила ему первый поцелуй, как сделала бесконечными его ночи. Как же это вспоминается! Его руки в тяжелой кожаной рукавице поднялись к глазам, чтобы стереть эту глупую грязь, чувства, которых не могло быть в этой обстановке и в этот момент.

Ее письма были так необходимы! Они были как дыхание южного ветра: бесчеловечный климат ничего не мог сделать с испанским оптимизмом, который не победить.

Игнасио Лосада вздрогнул. Приглушенный «выхлоп» миномета вернул его к реальности, вырвав внезапно из мира грез. Он прислушался. Через несколько мгновений стало слышно детонацию, сухую и очень близкую. И, как по сигналу, лес напротив него заполнился заунывным концертом мин.

Игнасио удвоил внимание, потому что знал, что означает этот расточительный огонь. Он уже до этого увидел тени в темном лесу, как будто перед ним разыгрывалась бесконечная мистерия.

Игнасио Лосада сжал зубы. Но ни он, ни кто-либо из его товарищей не придавали особого значения жалобным и бешеным хлопкам, которые, казалось, раздирали соседний лес. Они знали, что это не представляет опасности. Это была не более чем военная хитрость для того, чтобы отвлечь внимание этой храброй горстки. Между тем они усиленно двигали руками и ногами, чтобы восстановить быстроту реакции, – тело не слушалось. Лосада почувствовал жар в своей средиземноморской душе, нечувствительной к температуре около 50 градусов ниже ноля. Битва была неизбежной. Эта ночь приближалась к атаке.

Белые тени подползали к позиции испанцев. Это была тактика. Покрытые белыми халатами, они стремились слиться с землей; примерно две сотни людей приближались в молчании. Игнасио улыбнулся. Всегда одно и то же. Соотношение сил было нормальным. Он сжал винтовку как можно крепче и смотрел вперед с ручной гранатой в руке. Офицер скомандовал молчать. И в молчании приближались выслеживаемые. И в молчании их ожидали бьющиеся испанские сердца.

Словно какая-то насмешка, продолжался шум в лесу, и огромная луна, выглянувшая вдруг как бы из любопытства, показала свое бессмысленное белое лицо.

………………………….

Блеснула вспышка. Как камень, поднятый волной, поднялись русские… Быстрый огонь автоматов и пулеметов уничтожил первую атаку. Затем в четверть часа всё было кончено. Испанская отвага вышла из берегов и хлынула на далеко превосходивших по численности противников, обладавших, однако, холодными сердцами. В ход пошли ручные гранаты, и поле боя как будто покрылось глазурью. Столько раз проявленная храбрость позволила испанцам взять верх и на этот раз. Мачете в руке и отвага, поселившаяся в теле, готовом к убийству и предназначенном смерти, решили всё.

И когда победа улыбнулась тем, кто ее завоевал, душа Игнасио Лосады, самая великая душа на этой бедной земле, достигла света, в котором до этого Бог ей отказывал. Игнасио смотрел высоко, столь высоко, что оказался среди звезд русской тундры.

Вражеская ручная граната отняла жизнь, эту прекрасную жизнь, которая, не коснувшись других, перешла на сторону смерти.

Из его груди текла благородная кровь, писавшая на снегу поэму о пяти розах, ставших символом.

И весь следующий день до самой русской ночи казался погруженным в голубое сияние, как последнее прости павшему».

Мадрид, 30 июля 1942 г.

И последний литературный опус – «Товарищ в пути» Х. г. де Убиэта, тоже в отрывках:

«Длинна дорога от Сувалок до Витебска. Батальон шел и шел по шоссе, теряя иногда кого-либо в кювете. Марш начинался, когда наши лица были похожи на пергамент от утреннего холода; но вскоре пот заливал и заставлял краснеть глаза. Дорога шла березовыми лесами, некоторые деревья издавали под ветром трагический скрип, их ветви склонялись. Пустые воронки от снарядов, как будто вырытые огромными кротами, говорили нам о бесполезности и безнадежности советского сопротивления. Разбитые танки в кюветах блестели на солнце своими внутренностями, и иногда недалеко от этого ржавого железа стоял крест с именем и прусской каской, указывая на справедливую цену победы.

Молчаливо шел рядом со мной Товарищ. Невысокий, коренастый, с неизменной трубкой в зубах, он не походил на воина массовой штамповки. Он нес на себе помимо своей винтовки и винтовку другого солдата, истощенного маршем, и его каску, помещенную на мачете, монотонно бившуюся о саперную лопатку. Усталость отражалась на его лице, которое иногда освещала улыбка, когда его беспокойные глазки находили на ближайшем откосе развевающееся на фоне свинцового небе европейского Востока красно-черное знамя Фаланги….

Однажды Товарищ услышал от кого-то о долгой дороге и, нарушив свое молчание, произнес: «.не надо было идти», а потом вновь вернулся к своей трубке.

Товарищ отделился от колонны и сел на край шоссе. На его ногах были кровоточащие бинты. Я знал, что они были давно, и не пытался сказать что-либо. Затем Товарищ снова надел сапоги и поморщился от боли. «Самое плохое – этот момент», – сказал он мне и отправился занять свое место в колонне, которая удалялась в поисках места ежедневного привала.

Вокруг – жар огня от горящего советского имущества; Товарищ иронизирует по поводу своего самопожертвования: «.а я продолжаю идти по России, чтобы развлечься.». Но любой, кто увидел бы его в этот момент, заметил бы, как при этих словах исчезает беспокойство во взгляде Товарища, который пытается запомнить через дым своей неизменной трубки – на небе, белом от облаков, эту страстно желаемую ночь.

………………………….

Если выживет, Товарищ сможет рассказать вам, как через несколько дней начнется война. Он расположится в большом покинутом русском доме прямо напротив того, что было сверкающим клубом «Р.Р.С.», который сейчас служит дровами. Ежедневно Товарищ ходит со спортивным видом охотника за продовольствием. Возвращение не гарантировано из-за «партизан», но тем не менее он всегда возвращается с каким-нибудь аппетитным гусем и вещевым мешком, наполненным «бульбой».

В доме Товарищ сидит как новоявленный богач в своем дворце и даже забывает, что его одежда, как и у всех нас, – кишит вшами. Однажды у нас был гость: один немецкий летчик, имя которого я никогда не мог запомнить, – ох! Этот язык! – упал неизвестно откуда. Товарищ, амфитрион, не мог оказать ему необходимой чести из-за отсутствия дров, которыми можно было бы растопить печь. Пока летчик старательно устраивал маленький вечер братства, Товарищ отсутствовал, и мы решили идти на его поиски. Мы с удивлением обнаружили его на втором этаже советского клуба, где он пытался оживить сломанный и хромой рояль, мечтавший – со времен Керенского – о какой-либо невозвратной мелодии Шопена…

Однажды холодным ноябрьским днем он прибыл в нашу избу с осколком снаряда, который проколол ему шинель и гимнастерку и ранил грудь. Он сел у нашего огня и из кармана гимнастерки достал остатки своей вечной ручки и трубки, «задетых» вражеским выстрелом. Первой он устроил христианские похороны, а из второй путем терпеливой работы сделал новую трубку. Затем медленно, получив приказ командира и набив табаком свою новую трубку, пустился в обратный путь. Он попал под обстрел советского пулемета, когда проходил зону боевых действий.

………………………….

Гурнаны, 25 декабря – к нам прибывает посланник Адольфа Гитлера – далекая канонада раздается над пейзажем. Вдруг взрыв заставил содрогнуться потолок и стены одной из изб занятого поселка. Здесь было обнаружено безжизненное тело Товарища. Он лежал ничком, и правая рука сжимала неразлучную трубку. Канонада усилилась. Подготовка к атаке на нашу позицию. Интермедия.

О нем едва ли сказано с болью несколько слов в дневнике кампании. Его имя читается на кресте: «Висенте Гасео дель Пино». Под именем дата и знак Фаланги. На кресте стальная каска «маленького и храброго Гасео». Так назвал его Хосе Антонио. О нем – старом товарище – едва ли говорят еще. Но я слышу в молчании золотых сумерек, как воды Волхова и звезды вспоминают трудную дорогу солдата. И я вижу, как первый луч кладет на его могилу цветок лавра. юю»

Аликанте, июль 1942 г.

Думается, приведенные выше подстрочники подтверждают слова о студентах-романтиках, составлявших определенную часть первого набора Голубой Дивизии.

Похожи содержанием и, в какой-то степени, духом на дневник Ридруэхо «Эстампы Голубой дивизии» Хуана Эухенио Бланко, которые написаны позже, но изданы раньше[59]59
  Juan Eugenio Blanco, Rusia no es cuestion de un dia… Estampas de la division Azul. Prologo de Agustin Aznar, ilustraciones de Blanco de Poeyo, Madrid, 1954.


[Закрыть]. В предисловии к «Эстампам» А. Аснар Хернер (из второй дивизионной антитанковой роты) характеризует книгу как «чудесный архив воспоминаний о долгих днях, проходивших под летним жаром и среди снегов долгих и опустошающих зим», как живую историю, написанную по свежим впечатлениям, непосредственно на месте действия. Он отмечает, что автор пленен русской землей; подчеркивает большое различие между молодежью, воспитанной коммунизмом, и «людьми старшего возраста, крестьянством, сильным духовностью, которое несмотря на тридцать лет материализма сумело выплыть из великого духовного крушения и продолжало каждую ночь молиться перед своими иконами, полное надежды и веры» (С. 3). В авторском пояснении Бланко признается, что его работа – не цельная книга, а серия «эстампов», и причина их написания – ностальгическое чувство того, «что мы оставили там, на площади Новгорода, на горячей земле Посада, на камнях Отенского монастыря или на ледовой равнине Ильменя» (С. 5). Источниковая ценность этих зарисовок невелика, но она хорошо дополняет дневник Ридруэхо. Бланко также свидетельствует о хорошем приеме испанцев поляками, литовцами и отчасти русскими. О Посаде он пишет следующее: «В большом отступлении 41–42 гг. на всем фронте от Ленинграда до Новгорода только эта позиция, охраняемая испанцами, оставалась постоянно неприступной». Он утверждает, что русские так и не смогли взять Посад до эвакуации испанцев и что еще двадцать четыре часа после их ухода он поливался дождем из металла.

«Между своими дикими нападениями русские угощали нас специальными радиопередачами. Мы хорошо слышали их разглагольствования, и пулеметы безрезультатно искали громкоговоритель, закамуфлированный в снегу. Он говорил на корректном кастельяно: «Мы восхищаемся вашим сопротивлением, столь же героическим, сколь и бесполезным. Разве вы не видите, что мы близко? Уничтожайте ваших командиров и переходите к нам. Мы с уважением отнесемся к вашим званиям. В нашем тылу есть прекрасные города. Вы не будете больше испытывать холод…» Затем обычно ставилось несколько старых дисков. Вальс «Рамона» заводился очень часто.

Также нам передавали прокламации на испанском языке с упомянутыми призывами переходить на советскую сторону и устоявшейся бранью в адрес Испании, которую они называли франкистской, как будто была какая-то другая. Я говорю, что их нам передавали, потому что их не бросали с самолета или катапультой. Они сами приносили их ночью, в то самое время, когда засеивали минами дороги, и знали, что мы эти листовки соберем. Литература эта была дешевой, с намёками на отступление Наполеона… «Сегодня 20 или 25 градусов ниже нуля, завтра и в течение недели будет 40 или 50: вы не сможете противостоять ни холоду, ни мощи Красной Армии! Каждый день будет больше пушек и мортир, которые будут стрелять в вас. Никто не придет к вам на помощь. Вы не готовы к зимней войне…». Мы комментировали это, улыбаясь, но наши комментарии нельзя здесь напечатать. Затем мы делили прокламации и хранили их в сумке. Вместе с пятиконечной звездой и с вырванным у комиссара партбилетом они были хорошим сувениром из русской кампании». (Вспомним об удивлении авторов из Совинформбюро по поводу того, что испанцы не «боролись с этой пропагандой» – А.Е.).

Далее Бланко говорит, что испанцы радовались, когда русские шли в атаку, так как сами они предпочитали бой лицом к лицу.

«Русские, атакуя, обычно стимулировали себя возлиянием водки, которая, пожалуй, делала их более отважными. Но эти же самые солдаты, которые некоторое время были хозяевами позиции и использовали свою победу, чтобы добить пинками и ножами защитников, когда попадали в плен, становились на колени и плакали, как маленькие. В Испании такие пленные всегда становились «правыми». В России они все становились украинцами: «Я не коммунист! Я украинец!» (С. 27–30).

Говоря об отходе из Отенского монастыря 7 декабря Бланко отмечает, что их взволновало и вызвало симпатию поведение русских пленных, которые предпочитали уйти вместе с ними, чем ожидать своих товарищей, которые должны были появиться на следующий день, – «несмотря на то, что им дали свободу и даже совет, чтобы они оставались; это необъяснимо, но так было, и даже справедливо напомнить, что они вели себя чудесно, помогая эвакуировать раненых» (С. 33). Видимо, уже в это время существовал достаточный страх перед возвращением к своим из плена; нельзя также отрицать, что часть пленных не верила в этот период войны в победу своей страны.

Автор рассказывает об «охоте» за иконами, подчеркивает хорошее обращение с русским гражданским населением, останавливается на боевых операциях, описывает лазареты для испанцев в Риге, Вильно и Кенигсберге (С. 38–55). Отдельный этюд посвящает он Вильно, где, по словами Бланко, в начале 1942 г. существовало пять разных секторов с различным населением: литовский, польский, немецкий, русский и еврейский, и каждый, без исключения, ненавидел четыре остальных, но испанцы были в хороших отношениях со всеми. Он утверждает, что Вильно по стилю был польским, европейским, «парижским» городом (С. 57). «Вильна была почти испанским городом с невестами и матерями, плачущими на станции, с женскими руками, вышивающими стрелы на наших рубашках, и письмами, которые оттуда прибывали на фронт, в ожидании, когда закончится война» (С. 58).

Он с восторгом отзывается о «Катюше», русской песне, «известной задолго до того, как Ленин и Сталин создали Советский Союз» (феномен, касающийся многих, ставших истинно народными, песен – А.Е), говорит, что испанцы пели ее и разрешали петь русским, хотя немцы ее запрещали. «И хотя сейчас нет дивизионного застолья – почему бы нам не собраться однажды, чтобы вспомнить некоторые вещи, которые уже забываются? – и тогда зазвучали бы звуки «Катюши». В заключение он цитирует по-испански два первых куплета этой песни (С. 66–67).

В одном из последних «эстампов», посвященных «Советской педагогике», Бланко говорит, что потерпев поражение в борьбе с религиозностью старшего поколения, Советы все силы устремили на воспитание молодежи, для чего надо было создать новую мистику, новый идеал, «потому что человек не может жить только тракторами и тоннами угля. И Советы создали мистику ненависти, идеал разрушения столетних цивилизаций. Россия была зарей экспансивной цивилизации, нацией, которой импонировало ее универсальное кредо быть сердцем мирового Союза Советских Социалистических республик, для чего была необходима освободительная Красная Армия, чтобы сражаться со всем миром». Как и Ридруэхо, Бланко отмечает в советской педагогике акцент на математику в ущерб мировой истории, литературе (С. 69–70).

В 1954 г. в Мадриде была издана еще одна посвященная России[60]60
  Angel Ruiz Ayucar. La Rusia, que. conoci. Madrid, 1954.


[Закрыть]книга бывшего дивизионера, которая отсутствовала в московских библиотеках и с которой мы смогли познакомиться лишь в 2004 году в Центре Сервантеса по Международному библиотечному абонементу.

Это – чисто художественная литература: даже не очерки, а рассказы из военного быта Голубой Дивизии, почти без имен, дат или указания на конкретное место, и потому – не исторический источник (если, конечно, не учитывать ее источниковую ценность для отражения похода Голубой Дивизии в испанской художественной литературе), но как беллетристика – достаточно добротна.

Всё же немного остановимся на этом произведении, отметив то, что представляется нам наиболее существенным для наших целей.

Книга Руиса Айюкара посвящена товарищам, павшим в России, и тем, кто остался там в заключении. Во введении автор пишет, что он оказался в России в возрасте 21 года и, по его мнению, среди тысяч дивизий всех рас и цветов, которые сражались в последней мировой войне, «наиболее поэтичной и благородной была наша. Мы были последними из Amadisas de Gaula (Амадисов Гальских – С. 7)». Он утверждает, что большинство дивизионеров принадлежало к университетскому кругу, и говорит об антикоммунизме своем и товарищей так: «Сегодня, когда быть антикоммунистом – последняя мода века, те, кто были ими с начала, могут позволить себе роскошь писать с веселой независимостью… Души, несмотря на все достижения цивилизации, еще принадлежат Богу» (С. 8–9). И действительно, автор старается писать «с веселой независимостью».

Он описывает переводчика – русского белоэмигранта – Ивана Vlaranoff Пономарева, который был шофером в Париже, продавцом вина в Германии, попал в Алжир. Испанская гражданская война застала его в Валенсии, он вступил в легион и принял участие в этой войне. Помимо русского и испанского языков знал французский, немецкий и польский. Будучи переводчиком Дивизии в Белоруссии, в контактах с крестьянами держал себя как всевластный гордый господин. Анхель Руис отмечает его недопустимо грубое обращение с детьми местного населения и пишет: «Я думал, что однажды мне придется его убить, но не я оказался тем, кто это сделал» (С. 15).

В главе, озаглавленной «El baile», он описывает танцы в одной деревне, устроенные молодежью под аккордеон и гитару, где испанские солдаты, не зная русского, тем не менее разговаривали с местными девушками и танцевали с ними вальс и другие танцы, как и в прочих странах (С. 50–51).

Руис рассказывает о сельском алькальде (старосте), ненавидящем коммунистов, цитируя его: «Кричат «Смерть захватчикам!» те, кто захватил нас двадцать лет назад; выступают за свободу те, кто нам в ней отказывал вплоть до оккупации наших жилищ, и нам предлагают умирать за них наши собственные убийцы» (С. 65).

Любопытен его рассказ о русском пленном, которого он называет Серхио и который перешел на сторону испанцев сам. «На войне в России действовали специфические факторы, отличные от нормальных войн, если какую – либо войну можно назвать нормальной. Серхио выбрал свою судьбу однажды, когда, будучи обнаруженным нами в яме, сказал, что спрятался здесь, чтобы убежать от коммунистов. Этот первый его шаг был единственным, который допускал дискуссию. Но не нужно, однако, осуждать Серхио, как и всех тех, кто убежал из коммунистических стран. Его последующая борьба бок о блок с испанскими товарищами была не более чем логическим продолжением его выбора… Я не знаю, как удалось подпольно перевезти его в Испанию. Тем не менее однажды, сияющим утром, одетый в хаки, голубую рубашку и красный берет, Серхио, родившийся в деревне на Волге, смог впервые робко посмотреть на земли Испании. Мне рассказывали, что он плакал.

Война закончилась, но он не смог сообщить своим родителям, что он жив. Его другое желание – остаться у нас на родине – сбылось. Я не знаю, чувствовал ли он когда-либо ностальгию по дремучим лесам и русской степи. Но мне думается, что четверо детей, которых ему подарила его испанская супруга, не оставляли ему слишком много времени, чтобы думать об этих вещах» (С. 158–159).

Прощание автора с Россией созвучно чувствам Ридруэхо и Бланко. Процитируем последние строки его книги:

«…И мне очень бы хотелось – милости Божьи бесконечны – когда-нибудь преклонить колени на снегу, с открытой головой, увидеть снова храм Господа среди полей, но на этот раз покрытый золотом, и услышать радостный звон его серебряных колоколов.

Мечты, которые, да, я не могу реализовать, пожалуй, смогут осуществить однажды мои дети, и тогда, с этой книгой в руке, они пройдут по местам одного из наиболее романтических деяний Испании, и полюбят землю и людей далекой страны, как их полюбили мы.

…… Сани покинули дорогу, параллельную линии фронта, и стали удаляться от нее. На этом повороте началось мое возвращение на Запад. Я повернул голову и сказал «прощай» России. Потому что Россия оставалась во мне вместе с моими товарищами по оружию. Одни оставили в России части своего тела, другие свою свободу, третьи – жизнь. Я же, наиболее везучий, замечу также, что хотя я ушел оттуда, мне тоже чего-то не хватает. Я оставил там кусочек своей души.

Господи, спаси Россию».

Испанский библиограф Пабло Санс собрал в своей работе[61]61
  Sanz Guitian, Pablo. Viajeros espanoles en Rusia Madrid, 1995.


[Закрыть] сведения о книгах, выпущенных участниками Голубой Дивизии. Остановимся здесь на воспоминаниях дивизионеров, побывавших на фронте.

Хасинто Мигеларена (1891 – 10.08.1962, Париж), журналист, сотрудничавший в гражданскую войну с АВС, оказался во Второй мировой войне первым испанским корреспондентом, ступившим на русскую территорию вместе с немецкими войсками, и короткое время он оставался в занятом ими Смоленске. В 1942 г. он издал книгу[62]62
  Miguelarena, Jacinto. Un corresponsal en la Guerra. Madrid, 1942.


[Закрыть], цитата из которой, приводимая П. Сансом, посвящена этому городу (С. 264):

«15 августа 1941 г. Площадь Молотова не в центре – там собор, а в южном районе, где хорошо представлена большевистская архитектура.^..] Немецкие солдаты установили в центре площади Молотова сгоревший русский танк и на нем написали желтой и черной краской указатели направления дорог: «В Витебск», «В Харьков», «В Дорогобуж», «В Москву».

За несколько дней до того, как город пал, в нем был открыт отель «Смоленский». Это большое квадратное здание с амбициозным портиком в древнегреческом стиле, на котором две скульптуры, окрашенные белой известью. Это результат бюджетных расходов Москвы: в нем около трехсот номеров и ни одной ванной комнаты. В каждом номере две железные кровати с матрасами, но без простыней, стул и умывальник, к которому вода поступает по отвесной трубе, выходящей из переборки. Тот, кто решит, что там нет крана, ошибется; названный отвод имеет запорный кран, и только. Также ошибется тот, кто подумает, что хотели построить отель элементарный, большой приют для простого народа. Нет. Отель Смоленский лишен простынь и ванн, но лестница – с сосновыми перилами, почти не отшлифованными, поставленными на мраморные ступени; по бокам живописные картины и огромные искусственные пальмы из зеленой ткани. Всё это дешево и лишено хорошего вкуса. Двери не закрываются; окраска стен очень неровна, словно поверхность какого-нибудь дома из необожженного кирпича; пол из зернистого асфальта, неровный, как море, и всё – только вчера сделанное – осыпается и трескается. Говорили, что здесь кузнецы делали каменную кладку, а каменщики – мебель» (С. 265).

Одной из первых книг о Голубой Дивизии в России стала также работа полковника 269-го ее полка, командира операции на мосту через Волхов на Ленинградском фронте Хосе Мартинеса Эспарсы[63]63
  Gonzalez Martinez, Andres. Alas espanolas sobre Moscu. Madrid, 1955.


[Закрыть]. Основное внимание автор уделяет описанию боевых действий (С. 426). В том же 1943 г. вышли еще две книги участников Голубой Дивизии. Автор одной – армейский офицер, вступивший в дивизию добровольцем, Энрике Эррандо Вилай, – командовал санитарной службой. Его книгаП[64]64
  Errando Vilay, Enrique. Campana de invierno. Division Azul. Madrid, 1943.


[Закрыть] также почти не содержит описаний России и посвящена по большей части дружбе и товариществу испанцев на русском фронте. Всё же Санс приводит цитату из нее, в основном, пейзажного характера:

«[…]Россия грязная, оборванная, Россия нищенская, которой мы удивлялись (С. 427) от Минска до Смоленска, исчезла. Россия разочаровывающая, когда она, голая, демонстрировала свою бедность при безжалостном солнечном свете: бедные жилища, города, полные мусора, которые оставались в разорении и руинах после бегства солдат Сталина, – вот что было перед нашими глазами. Но наступила осень, полная меланхолии, и одела ее в лучшее одеяние. Заботливо покрыла следы войны, болотистую, бесплодную землю. Положила стекло там, где раньше были лужи, и оно блестит сейчас как алмаз…» (С. 428).

Другая книга принадлежит офицеру – переводчику 250– го артиллерийского полка Виктору Хосе Хименесу Мало де Молина[65]65
  Jimenez Malo de Molina, Victor Jose. De Espana a Rusia 5 000 km con la Division Azul. Madrid, 1943.


[Закрыть]. Приведем в качестве цитаты бытовую зарисовку о Витебске, потому что, как пишет Санс, «не часты свидетельства об этом русском городе»:

«Прибываем в Витебск, мы – шестеро друзей. Около одиннадцати часов утра. Нас удивляют в многолюдном городе рельсы трамвая, которые мы пересекаем, выйдя из автомобиля, доставившего нас сюда. Идем пешком по широкой улице, спускающейся вниз. Она тянется примерно четыре километра, на ее середине открытая булочная притягивает нас запахом печеного хлеба. Входим, и красивая девушка спрашивает нас, чего мы хотим. Хлеб черный, очень черный, по сравнению с тем, какой нам дает интендантство, но мы решаем купить две буханки. Думаем, что мы обеспокоили эту девушку, которая засмеялась в ответ на наше спасибо, потому что мы были испанцы (С. 429).

Улицы Витебска оставляют впечатление большого города. Мне казалось, что я иду по какому-то району Мадрида после войны, где попадаются разрушенные дома, но многие целы. Трамвайная линия, вдоль которой мы шли, хорошо замощенные мостовые и асфальтовые тротуары усиливали это впечатление. Кроме того, люди – исключая немецких солдат – вызывали симпатию, они улыбались и балагурили; бедно, но чисто одетые девушки в белых беретах и старушки в платках или косынках.

Так мы долго шли, пересекая улицы, и вышли другой широкой улицей на площадь, которую видели раньше. Здесь мы разделились и снова пустились в путь, но так как было уже относительно поздно – двенадцать с лишним, решили поискать место, где можно пообедать. Спрашивали крестьян и военных, нас посылали по широким улицам и по узким, но никто не мог сказать нам что-либо определенное. Двое из нас считали, что лучше вернуться в лагерь, поскольку мы устали, там поесть и вернуться снова.

В половине второго мы снова оказались перед булочной, где утром купили хлеб, и увидели, как из нее вышла девушка, которая с нами разговаривала утром, ускорили шаг и пошли рядом с ней. Завязался разговор, как если бы мы были знакомы всю жизнь, и желание броситься в новую авантюру» (С. 430).

Доброволец-фалангист Хосе Луис Гомес Тельо, журналист, написал о Голубой Дивизии книгу[66]66
  Gomez Tello, Jose Luis. Cancion de invierno en el Este. Cronicas de la Division Azul. Barcelona, 1945.


[Закрыть], которая, по мнению Санса, содержит описания городов, баталий и анекдоты, представляющие интерес даже пятьдесят лет спустя. В приводимой им цитате говорится о Новгороде – «наиболее красивой и старой из четырех русских столиц. Новгород – мать русских городов, (С. 431) Киев – дочь. Москва – боярская и богомольная – это позавчера, его правнучка. Петроград, окно на Запад Петра I – это вчера, его внучка.

Россия идет от Рюрика, основателя Новгорода, который спустился со своими партизанами с севера на славянские равнины и распространил свои красные знамена на юг и на восток. Опекун своего племянника, он лелеял баснословную и мрачную мечту об огромной России: мечту Петра I и Ленина. Он основал Новгород почти тысячу лет назад. Еще стоят его стены из дерева и глины, красные и кровавые, о них разбиваются советские снаряды.

Думаю, что мучения, которые вражеская артиллерия причиняет городу без какой-либо пользы для себя, – это запоздалая месть антиисторических людей Сталина, направленная против Истории, которая есть Новгород, с высокими крестами, куполами, сотнями золотых луковиц на мертвенно-бледном октябрьском небе. Потому что в пейзаже Новгорода почти не видно ни фабричных дымовых труб, ни газогенераторов.

Это последний буржуазный город России. Хотя в это и не верится, но здесь еще была буржуазия. Часы времени остановились в его домах, куда я входил с достаточным почтением, потому что они еще хранили следы своих призраков. В городе существовала солидная буржуазия, которую советская власть хотела деморализовать. Старые почтовые карточки 1900 года с сеньорами в шляпках с перьями, потускневшие фотоснимки, французские и немецкие книги, самовары из розового фарфора, большие гардины, балконы и французские маркизы, маленькие скверики, источники… Какой финал, Бог мой! Какой финал ждал всё это, когда сюда вошли подкованные сапоги «мужиков»!

Чтобы отомстить, советские пушки бешено расстреливают немногие еще нетронутые стены, зеленые и золотые башенки. Они хотят разрушить не только камни, но и дух города» (С. 432).

Генерал Хосе Диас де Вильегас, начальник штаба Голубой Дивизии, в 1950 г. прочел в Сантандере лекцию о России, которую затем издал, а позже написал две книги: «Rusia vista por dentro» и «La Division Azul en su linea». В его лекции рассказывается, в частности, о том, как он наблюдал Ленинград из Гатчины[67]67
  Diaz de Villegas, Jose. Lo que vi en Rusia. Madrid, 1950.


[Закрыть] (С. 433). Почему-то Пабло Санс не упоминает еще одну книгу Хосе Диаса де Вильегаса, которую мы обнаружили в Библиотеке Иностранной литературы, – его большой антикоммунистический, претендующий на некоторую научность, но по существу агитационно-пропагандистский труд, посвященный разоблачению коммунистической деятельности во всем мире[68]68
  Diaz de Villegas, Jose. La guerra politica. El quinto jinete del apocalipsis. La tactica y la tecnica en la infiltration comunista. Madrid, 1966.


[Закрыть]. Хотя непосредственно о России в книге сказано чрезвычайно мало, всё же ее нельзя исключать из круга россики, поскольку ее антикоммунистическая направленность непосредственно связана с деятельностью СССР. Вся структура этого труда направлена на то, чтобы убедить читателя в том, что коммунизм старается проникнуть во все сферы жизни и деятельности всего человечества. Начинается она с утверждения, что 36 миллионов членов компартий контролируют сейчас треть населения Земли – более тысячи миллионов человек (С. 18). В первой части автор старается раскрыть амбиции и силы коммунизма. К сожалению, аргументами книга не богата. Все же некоторые ее утверждения приведем. Автор, давая определение коммунизма, заявляет, что в реальности «ложью является социальная справедливость, выдвигаемая как цель коммунизма. Русские крестьяне неоднократно жаловались автору этой книги, когда он жил среди них на ленинградском фронте в последней войне, – что земля принадлежит им, это правда, однако в реальности урожай с этой земли принадлежит уже не им, а Государству! Экономика коммунизма до сегодняшнего дня обладает грустным свойством: делать всех бедными» (С. 30 – 31). Главная сила коммунизма – террор, который не щадит никого, особенно диссидентов, – здесь автор ссылается на Кампесино; и от невыполнимых обещаний коммунизм переходит к террору – дается ссылка на Э. Равинеса (С. 33).