Текст книги "Капитан Филибер"
Автор книги: Андрей Валентинов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Садитесь, гражданка. А вы, красногвардеец Приц, останьтесь…
Села, не сказав ни слова. Повернула голову в сторону окошка. Еле заметно дрогнули пальцы…
– Как там, товарищ Приц, с углем?
Юнкер недоуменно моргнул, взглянул не без обиды. А чего обижаться? Солдатская шинель с кумачовым бантом, красная нашивка на ушанке. И очки правильные – в роговой оправе, с поломанной дужкой. Хоть сейчас в Смольный! Конспиратор, однако. Может, и вправду в шпионы зачислить?
– Ну… Загрузили уголь… товарищ комиссар. Не самый лучший, конечно. Штыб…
Я не слушал, дочитывал бумаги. Тронемся, тогда уж… Девушка по-прежнему молчала, пальцы сжимали платок, белый, словно накидка сестры милосердия.
Легкий толчок, свисток трудяги-паровоза. Как бы сказал Юрий Алексеевич Гагарин…
– Поехали! Товарищ красногвардеец Приц! Вы, кажется, хотите стать разведчиком? В таком случае, прошу знакомиться: Ольга Станиславовна Кленович, курьер генерала Алексеева. Одна из немногих, чьи труды помогают очень и очень многим.
Принц открыл рот, но на большее не сподобился. Я не настаивал.
– Нас проверяют на каждой станции, товарищ комиссар, – она наконец-то обернулась, посмотрела прямо в лицо. – Я понимаю, сейчас такое время. Но я не шпионка, я сестра милосердия, только что вернулась из германского плена…
Резкий кашель, рука с платком прижалась к бледным губам. Отдернулась… На белой ткани – темно-красное пятно. Я покачал головой. Сколько лет тебе, сестренка? Двадцать хоть есть?
В каком году в этом лучшем из миров изобретут пенициллин?
– Служба требует, Ольга Станиславовна. Только та революция чего-либо стоит, которая умеет защищаться. И вообще, учение Маркса всесильно, потому что оно…
– …Маркса! – не удержался красногвардеец Приц, слушавший сие не в первый раз.
По бесцветным губам скользнула еле заметная улыбка. Курьер генерала Алексеева поднесла руку к накидке с красным крестом, откинула легкую белую ткань.
…Короткая стрижка – наверняка после болезни, светлые, чуть вьющиеся волосы, некрупные, резкие черты лица, темные глаза – то ли зеленые, то ли… Какая разница? Человек – не сумма особых примет. Ее наверняка уже ищут, Михаил Васильевич предупреждал не зря. Будь я и вправду большевиком-начальничком, поверил бы, отпустил? Пожалуй, да – если бы не знал заранее. Но если в Алексеевской организации и в самом деле предатель… Кому-то сегодня очень повезло!
Интересно, кому больше? Ей, генералу Алексееву, офицерам, спешащим "в Кисловодск"?
Мне?
– Товарищ комиссар, поверьте…
– Кайгородов!..
Явление штабс-капитана Згривца на этот раз сопровождалось шумом и громом. Не хватало только молнии.
– …С-сударыня, прощу прощения, не заметил. Добрейший денек, добрейший… Да-с! Капитан! Какие правильные нам инвалиды встретились! Ротмистр Фридерикс из Конногвардейского, Миша Бестужев из Самурского, я его еще до войны знал, капитан Истомин из 62-го Суздальского… Когда я им рассказал, куда они попали!.. Вот порадовались. Они все с нами пойдут, я их уже с юнкерами познакомил. Ух, выдадим теперь боль-ше-вич-кам! Восторг-с!
Ольга Кленович медленно встала. Окровавленный платок неслышно скользнула на пол. Штабс-капитан удовлетворенно ухмыльнулся, поправил расстегнутую шинель, без особой нужды коснулся крестика Св. Станислава на кителе.
– А теперь рискну представиться, да-с! Згривец Петр Николаевич, человек афр-р-риканских страстей-с, но крайне несчастливый в любви. Мой чин – на погонах, а душа – полностью у ваших ног, с-сударыня!
Старался фольклорист определенно зря. Его, кажется, даже не слышали.
Ольга Станиславовна Кленович смотрела на меня.
– Кайгородов… Капитан Филибер… Господи, неужели добралась? Господи…
Пошатнулась – поезд как раз дернуло на стыке. Выпрямилась, сжала губы. Взглянула в упор.
…Какого цвета у нее глаза? Зеленые? Да, зеленые.
– Я вас искала, капитан.
– А я – вас. – улыбнулся. – И кажется…
– Дафнис! Хлоя! Э-э-э… Гектор! Мадемуазель Андромаха! – вмешался беспардонный штабс-капитан. – Если можно, во внеслужебное время. Николай, сейчас – мост через Миус. Кажется, придется пострелять…
Мне не хотелось стрелять. Мне хотелось смотреть на Ольгу Станиславовну Кленович.
* * *
– Ничего тут не придумаешь, Кайгородов. Одно хорошо, эти хреновы Ганнибалы мост не взорвут, он для господ мак-си-ма-лис-тов – ворота на юг, на Дон. И курочить на станут-с, через Миус каждый день эшелоны идут. Значит, бьем в лоб. В дюндель-с! Я веду цепь на прикрытие, разбираю завал на путях – а вы рвете на поезде. Поддержите из Норденфельда и пулеметов, прижмите этих сволочей мордой к земле, патронов не жалейте, лупите, мать его, по всему, что движется – в стумент поломанный, в лобковошь Папы Римского, в гнобилище раздолбанное до печенок, в килу угроханную, в междурваней шершавый засондряченный, в ездокопатель Илионский… А если совсем грубо: создавайте максимальную плотность огня. Вот собственно и… Одна просьба, капитан: не высовывайте носа из башни, не ловите ноздрями пулю. Иначе все мое геройство херово этим самым делом и накроется… У меня две папиросы осталось, могу поделиться. Хотите?
– "Теперь и мне на запад! Буду идти и идти там, пока не оплачут твои глаза под рубрикой «убитые» набранного петитом…"
– Э-э, Николай, бросьте, не смейте-с!.. С такими мыслями… Стойте, вы, собственно, про кого? Про чьи это зеленые… Молчу, молчу, уже молчу!..
* * *
…И когда пролилась кровь, когда раскалился металл, когда стало трудно дышать от едкого запаха пороха, он вдруг почувствовал, что Мир поддался. Невидимая преграда лопнула, разлетелась кровавыми отметками, впуская одетую сталью бабочку в самую сердцевину, к корням бытия. Мир не капитулировал, но признал первое поражения, отдавая победителю пространство: белую ровную степь, закованную в лед реку, маленькие домики станций, прижавшиеся к бесконечной линии «железки». Мир платил кровью и страхом, уступая торжествующей бабочке не только послушную твердь, но и тысячи душ-песчинок, чья судьба изменилась навсегда – вне всякого расписания и правил. Гонимые внезапно налетевшим ветром, они носились над холодной зимней степью, сгорая, исчезая в небе, покрытом квадратами и ромбами, не успев даже понять, что собственно произошло. Рассыпалось ржавым прахом столь ценимое в этом когда-то совершенном Мире смертоносное железо, красные и синие стрелки на истертых картах уткнулись в пустоту, самые смелые ощутили ужас в остановившихся сердцах, почуяв присутствие Творца. Мир проиграл – раненый, отброшенный с привычного, единственно верного пути, потерявший ориентиры, ощутивший всю свою хрупкость и малость.
Но это была еще не победа, выигран бой, но не война. Мир был готов сопротивляться, даже сейчас он собирал силы, лихорадочно бросая на погибель смертников-лейкоцитов. Мир оставался самим собой – и бабочке было рано радоваться. Золотистые искры-чертики отступили за край облака, но не ушли, не исчезли.
Он не радовался. Я… Я не радовался. Не мог. Оторвал ладони от липкого пулеметного железа, на миг закрыл глаза – и понял, что все только начинается.
….И свинцовые кони на кевларовых пастбищах…
* * *
– Зуа-а-а-а-авы! В ата-а-а-аку-у-у! На проры-ы-ыв! Песню запе-е-е-е…
– Пой, забавляйся, приятель Филибер,
Здесь, в Алжире, словно в снах,
Темные люди, похожи на химер,
В ярких фесках и чалмах.
В душном трактире невольно загрустишь
Над письмом любимой той.
Сердце забьется, и вспомнишь ты Париж,
И напев страны родной…
В путь, в путь, кончен день забав,
В поход пора.
Целься в грудь, маленький зуав,
Кричи «ура»!..
Лабораторный журнал № 4
17 марта.
Запись девятая.
17 марта – День Рождения.
Размышления Второго о долгожительстве равно как чтение Богомольца не минули даром. Не удержался и прошел тест «Сколько вы проживете», весьма популярный в Сети (в такой День более чем актуально). Как выяснилось, тест разработали «американские ученые Р. Аллен и Ш. Линди». Могу себе представить!
Тем не менее, рискнул. Результат – 72 года.
Можно горько вздохнуть, добавив, что цена подобным упражнениям известна. Однако сразу вспомнилось: именно столько прожили все известные мне родственники по мужской линии – кроме погибших и пропавших без вести. На большее я не рассчитывал даже в самом благоприятном случае. Если "видовая продолжительность жизни" – 95, значит налицо явный недобор.
Это все, конечно, "теория".
Разбирал архив, то есть скопище папок на антресолях. Это уж точно – на свалку. В одной из папок обнаружилось несколько старых публикаций, которые я не стал переводить в электронный вид. В основном ерунда – вплоть до газетных статей к очередной исторической «дате». Если курсовая по Кайгородову все еще вызывает некоторые эмоции, то подобные экзерсисы даже вспоминать нет смысла. Не то, что я кривил душой или писал откровенную чушь. Нет, сочинял честно, однако «датская» статья едва ли весит больше удачной лекции. Большая часть написана в бурные 80-е. Перестройка, «белые пятна», взвейся-развейся…
На одну статью (вырезка не сохранилась, только рукопись) все же обратил внимание и не стал пока выбрасывать. Заинтересовала она главным образом по контрасту с помянутой работой о Кайгородове. Если в случае с алтайским атаманом фраза о "двух бандах" отчасти справедлива, то здесь вариант абсолютно иной. Александр Петрович Кайгородов вполне может быть сравним с мексиканцем Панчо Вильей, даже внешнее сходство имеется (усы!). И обстановка соответствует: горы, леса, дикари чуть ли не с кремневыми стрелами. Сам атаман недалеко ушел, его мать – алтайка из рода Теленгит, местное наречие – родной язык. В этом контексте отрубленные головы и снятая заживо кожа воспринимаются вполне естественно. Этакий Унгерн уездного масштаба.
Статья написана о совсем другом человеке. Мне заказали ее конце лета 1988 – приближался очередной юбилей. Герой статьи, Николай Александрович Руднев, погиб под Царицыным 16 октября 1918 года.
Руднев мой сосед. Площадь, названная его именем, в десяти минутах ходьбы от дома. Именно там его похоронили в 1918-м. Как ни странно, могила до сих пор сохранилась. Черная плита, серая надпись… Цветов там никогда не бывает.
Я взялся за статью по заданию кафедры и, проявив определенную наглость, выбил командировку в Тулу, откуда Николай Руднев родом. Город сам по себе очень интересен, материалы же по своему соседу я без особого труда нашел в местном историческом музее. В архиве рыться не стал. Мне объяснили, что все возможное найдено и систематизировано еще в 1950-е.
Статью я изваял (даже не помню, где именно она издана) и благополучно о ней забыл. Теперь же, пересматривая рукопись, обратил внимание на обстоятельство, которое затронул лишь походя. Руднев – несостоявшийся красный Бонапарт в самом кристальном чистом виде. Обычно на эту роль предлагают Фрунзе или Тухачевского и не без оснований. Руднев вполне достоин стоять рядом с ними. Поражает биография – семинарист, не пожалевший принять сан (знакомо!), офицер-доброволец Великой войны, командир полка после Февраля. В двадцать три года, между прочим. Именно Руднев руководит захватом Харькова в ноябре 1917-го. Дальше – взлет. Заместитель наркома по военным делам Донецко-Кривирожской республики, фактический главнокомандующий. Его Тулон не на море, а на реке. Переправа через Чир, трехдневная битва с казаками Краснова, позволившая восстановить разрушенный мост и вывести к Царицыну части 5 армии. Позже победу Руднева припишут его другу Ворошилову.
Пуля, смертельно ранившая начальника царицынского гарнизона Николая Руднева, была выпущена из «красной» винтовки. Якобы случайный выстрел в горячке боя. И это знакомо.
Закончив статью, я решил купить цветы и положить к черному, всеми забытому камню на соседней площади. Так и не сподобился. Дела, заботы…
Просмотрев статью, пришел к странному выводу. При всем несходстве усатого дикаря Кайгородова и поповича-интеллигента Руднева их объединяет нечто общее и хорошо заметное – масштаб личности. Это были Большие люди. Мысль не новая, но очень справедливая. Гражданская война – эпоха Больших людей. Не удержусь, приведу цитату из популярного ныне Бушкова:
"…Мы неосознанно подходим к прошлому с мерками нашего времени. Судим по современным шаблонам и критериям. А ведь это было другое время, господа мои! И люди были – другие. Пора бы, наконец, это понять.
Они, эти люди первой половины двадцатого столетия, настолько иные, что порой не укладывается в сознании сей непреложный факт… Они прославились великими свершениями и ужасными преступлениями, причём и то, и другое все время причудливо переплеталось. Пусть так. Одного у них не было: мелочности. Они были – богатыри. Всадники из легенд и былин – на высоких лошадях, в звериных шкурах поверх сверкающей брони. Все у них было богатырским, скроенным по меркам того самого великого времени: и достижения, и злодеяния, и любовь, и вражда….
И нельзя, никак нельзя мерить великанов позаимствованным у карликов крошечным аршинником.
Эти богатыри, эти всадники в тяжёлой броне могучей ратью прогрохотали по двадцатому веку и навсегда скрылись в тумане, за которым от нас, живых, скрыта совершеннейшая неизвестность. Они не нуждаются ни в нашем осуждении, ни в нашем одобрении."
Скептики возразят – Большие люди заметны, а миллионы «цыпленков жареных» так и остались в «совершеннейшей неизвестности». Разница с днем сегодняшним в том, что бурная эпоха позволила Кайгородовым и Рудневым вырваться наверх, навсегда отметившись в Истории. Сейчас в богатырях и всадниках из легенд просто нет нужды. Не надобны-с.
Если подумать, оно и к лучшему.
Вслед Бушкову отмечу еще одно различие, не столь заметное на первый взгляд. С нашей точки зрения Большие люди были очень искренни – и очень наивны. Среди них имелись, конечно, свои интриганы и хитрецы, но их потуги смотрелись бы в наши дни весьма бледно. В целом то была эпоха прямых страстей, горячего дыхания, разрывание тельняшек на груди и психических атак под "Белую акацию". Нам герои тех дней наверняка казались бы подростками – при всем своем «богатырском» величии. Мы, пережившие ХХ век, старше и циничнее. Недаром последние ветераны Гражданской не могли понять своих правнуков.
Все эти размышлизмы оставляю в журнале с очевидной целью. Будущих читателей (Пятый, morituri te salutant!) могут заинтересовать не только «технические» подробности, но и причина, мотив нашего выбора. Несколько лет (пусть даже месяцев!) «настоящей» жизни – за несколько минут Q-реальности. Каждому свое. Первому не нравился день сегодняшний. Мне он вполне по душе, но увидеть наше Вчера, сравнить, сделать выводы – это ли не смысл жизни историка? Смысл – и цель. Можно считать, что моя многолетняя работа вступает в экспериментальную фазу.
Со Вторым ясности пока нет. То, что я прочитал сегодня, не слишком интересно. Подробно перечисляются обиды – и обидчики. Тоже мотив, но что из этого следует? Ставим полную «защитку» (IDDQD!) и отправляемся в Q-реальность с пулеметом «Вулкан»? Известные нам эксперименты в Гипносфере (методика Джимми-Джона) порой именно к такому и сводились. Ноосфера – как полигон для последней сублимации…
Интересно, думал ли Саргати о подобной возможности?
Q-исследования: результаты и перспективы.
5. Теоретические основы Q-реальности.
Этот раздел я честно обозначу, однако заполнить доверю Пятому и всем остальным. Не то, чтобы прочитанное и услышанное так уж непонятно, но изложение столь сложного материала устами гуманитария может вызвать ненужную путаницу. Квантовая физика – совершенно не мой хлеб. Для самоуспокоения могу добавить, что и большинство «обычных» технарей, даже физиков, в этих делах не слишком разбираются. Карл Саган в свое время назвал идеи Саргати «озорными фантазиями». Что говорит нынешняя «официальная» наука, скучно даже повторять.
Могу лишь спрятаться за цитаты.
В самом общем виде можно констатировать, что Саргати исходит из очень популярной в узких «квантовых» кругах теории нелокальности, позволяющей среди прочего изменить понятие причинности и даже отменить аристотелеву логику. Как выразился сам автор: "Кроме «да» и «нет» Вселенная вмещает "может быть". Далее Саргати объясняет:
«Представьте, как это делается в современной нейрологии, что ваш мозг – это компьютер. Теперь представьте, что весь мир в целом – это большой компьютер, мегакомпьютер, по выражению Джона Лилли. Затем представьте, что субквантовая сфера – то, что доктор Дэвид Бом называл “скрытыми переменными”, – состоит из мини-мини-компьютеров. Аппаратное обеспечение каждого “компьютера” – мира, вашего мозга, субквантовых механизмов – локализовано. Каждая его часть находится в определенной точке пространства-времени, здесь, а не там, сейчас, а не тогда. Но программное обеспечение – информация – нелокально. Оно находится здесь, там и везде; сейчас, тогда и всегда.»
Как я понял, из сказанного следует, что эту (практически любую из имеющей во Вселенной!) информацию можно «локализовать» в сознании конкретного мозга-компьютера. Q-чип является устройством, «считывающим» нужное и воспроизводящим его в виде чувственных образов, создающих Q-реальность.
В специальной литературе (доктор Тимоти Лири) существует мнение, что наша нервная система содержит восемь потенциальных контуров, или «уровней», своеобразных «мини-мозгов». Q-реальность возникает с «подключением» восьмого, «нейроатомного» контура, представляющего собой систему квантово-механических взаимодействий, которым не требуется биологическая оболочка. Именно существование этого «контура» породило парапсихологию и прочие «астрально-ментальные» теории, граничащие с обычной мистикой. В отличие от них, Q-реальность базируется исключительно на экспериментальном материале и в этом смысле вполне «научна». Правильно настроенный Q-чип при помощи соответствующей программы создает "очень настоящий сон".
Сам Саргати считает, что это только начало. Q-реальность по его мнению может быть тем связующим звеном, которое объединит парапсихологию и квантовую физику в первую научно-экспериментальную теологию в истории.
Вывод по Пункту 5. Должность Бога, кажется, все еще вакантна.
TIMELINE
QR -90-0
3-1.
«Он сладко спал, он спал невозмутимо под тишиной Эдемской синевы…» Он действительно спал – и читал во сне стихи забытого в его настоящем мире поэта Евгения Винокурова: строчку за строчкой, чуть заметно шевеля губами."…Во сне он видел печи Освенцима и трупами наполненные рвы…" Он не знал об этом – и никто не знал, губы двигались неслышно. «Ленивым взглядом обозрев округу, он в самый первый день траву примял, и лег в тени смоковницы, и руку заведши за голову, задремал…» Но сон был другим и о другом, во сне гремел на стыках знакомый, памятный вагон, дымилась в пальцах папироса с ваткой в фильтре, а напротив зло щерился солдатик в шинели без погон, убитый им первый же день Творения. Солдатику не нравилась Смерть, он возмущался, упрекал, сетовал на Создателя, но тот лишь качал головой, даже не слыша чужих горьких слов. Сотворенный по Образу и Подобию, он создал эту Вселенную из самого себя – и не творению было упрекать Творца. Наследуя Того, Кто когда-то пришел в его собственный мир, он тоже явился сюда – с карманным «Маузером» «номер один» модели 1910 года. Но не спасать и не умирать за других – Мир не нуждался в этом, он и так был совершенным. Когда же тяжелая пуля вошла в живот наглого солдатика, позарившегося на «барские» часы, Мир стал еще лучше, и напрасно теперь убитый упрекал убийцу.
На старой шинели – обгоревшая дыра, чуть ниже нечищенной медной пряжки. Солдатик злился, губы кривились черной бранью, но он лишь улыбался, затягиваясь крепким турецким табаком. Папироса догорала, он бросал окурок в раскрытую, повисшую на стальных петлях вагонную дверь, доставал из кармана кожаного пальто желтую пачку, закуривал сам, предлагал солдатику…
Он заглянул сюда, чтобы просто покурить. Ненадолго. Еще две папиросы – и все. Его ждали, он был нужен…
Я был нужен.
* * *
– Никола-а-а-ай Федорович-и-ич!
На глазах маленьких кадетиков – слезы. Кадет Новицкий и кадет Гримм все понимают, они – люди военные, служивые, можно сказать, ветераны. Но…
– Вы в атаку пойдете! Без патронов, в штыки! А мы…
Патронов действительно нет. Все, что оставалось, ушло на мост – и на прорыв заслона у самой Глубокой.
Смолкли пулеметы.
– Здесь тоже война, – улыбаюсь. – Норденфельд – все, что у нас осталось, мальчики. Трехдюймовки на платформах, пока стащим – бой кончится. Поможете канонирам.
– Мы будем молиться! За вас, за всех!..
Обнимаю одного, второго, прижимаю носы к холодному полушубку.
– Спасибо!
Смотрю на них, машу рукой суровым сосредоточенным парням, застывшим возле орудия. Хлопаю стальной дверью, спрыгиваю вниз.
Оглядываюсь.
По стальной броне – свежие белые буквы. "Сюзанна ждет!" Успели.
* * *
– Господин капитан! Отряд по вашему приказанию…
Обхожу строй. Прибыли вовремя, можно потратить несколько минут на то, чтобы отдышаться, осмотреться, покурить… Нет, с табаком не успеть. Потом, после боя. Все равно нечего, махорка – и та на исходе.
С левого фланга на правый, как тогда, у маленького поселка Лихачевка. Юнкер Тихомиров. Юнкер Плохинький. Юнкер Костенко. Юнкер Васильев. Перед Васильевым должен стоять Дрейман – тот, что предложил «пароль». Не стоит уже – остался возле безымянного рыжего террикона под деревянным крестом. Юнкер Чунихин. Юнкер Петропольский… За ними… Рудкин? Да, Рудкин… Этих хоть знаю, новеньких же, без году неделя, попавших в отряд в последние дни, даже не вспомню при следующей поверке. Простите, ребята…
– Юнкер фон Приц! Какого!..
Такого! Очки в золотой оправе вызывающе блестят, винтовка без штыка криво свисает с плеча. Повоевать решил, очкарик, экс-вице чемпион! Ладно, потом, сейчас не время…
– Юнкер Мусин-Пушкин! Отобрали людей?
– Так точно, десять человек. Пятеро – юнкера-артиллеристы…
Негусто, ох, негусто. Если повезет, если захватим батарею… 6-я Донская казачья, шесть гаубиц – 122-миллиметровые "Крупп"-"Шнейдер", главная сила Бармалея-Голубова, точка опоры хренова Архимеда, решившего перевернуть Тихий Дон …
– Справимся, Николай Федорович! – негромко басит полковник Мионковский. – Не волнуйтесь!
Как не волноваться! Впереди – Глубокая, два полнокровных казачьих полка – наглые, окрыленные успехом, готовые втоптать в кровавый снег маленький отрядик Василия Чернецова. Нас не ждут, на это весь расчет. На внезапность – и на батарею. Гаубицы придется брать холодным штыком. Если бы Хивинский успел…
Прислушиваюсь. Вдали, за станцией – пулеметный лай. "Чар-яр!.." Нет, чудится.
Правее всех – новобранцы, инвалидная команда. Почти половина – действительно больны, после госпиталя, но в строй встали все. Пожилой плечистый офицер делает шаг вперед:
– Полковник Харламов! Просим разрешения участвовать в бою в качестве рядовых. Не подведем.
Киваю, пожимаю широкую ладонь. Потом с чинами разберемся. Сколько их? По списку – одиннадцать…
Двенадцать! Правее всех – Ольга Станиславовна Кленович. Вместо белой накидки – солдатская шапка с трехцветной кокардой. Винтовка с примкнутым штыком смотрит прямо в серый зенит.
– Сестра милосердия Кленович!.. – вздыхаю я.
– Прапорщик Кленович, – без улыбки поправляет она. – 2-я Петроградская школа, Юго-Западный фронт. «Георгий» с «веткой». Я не уйду!
И вновь некогда спорить. Пытаюсь поймать ее взгляд, но зеленые глаза смотрят прямо, на черные дома станции.
Пора! Теперь действительно пора… А это кто?
Вдоль строя семенит бородатый толстяк в валенках и темной рясе. В руке – медный крест. Иже херувимы, паки, паки… Отец Серафим для окормления прибыл! Нашел время…
Хотел гаркнуть, поглядел… Не гаркнул. К кресту тянулись, отец Серафим что-то неразборчиво бормотал, свободная рука без устали благословляла. Мрачный Згривец сорвал с головы мохнатую шапку, склонил голову, приложился к холодной меди, вслед за ним шагнул наш Рere Noёl…
Они не шутят. Это все – взаправду.
Я отошел на середину, окинул взглядом недлинную шеренгу, которую я сейчас поведу в штыковую. Одна рота против двух полков. Надеюсь, тебе хорошо отдыхается товарищ Веретенников? А я еще думал, откуда берутся антикоммунисты?
На миг прикрыл глаза. "Я знаю, что это…"
Я знаю, что это – настоящее.
Когда мы будем на войне,
Когда мы будем на войне,
Навстречу пулям полечу на вороном своем коне…
– Господин капитан!
Отец Серафим уже рядом. Медный крест чуть подрагивает в протянутой руке, маленькие глаза смотрят сурово. Понимаю: спорить нельзя. Не потому, что нет времени. Я уже часть этого мира, я – офицер русской армии Николай Федорович Кайгородов.
Целую крест.
* * *
«…В неге Рая была улыбка на лице светла. Дремал он, ничего не понимая, не ведая еще добра и зла…» Сон был добр. Папиросы в желтой пачке не думали заканчиваться, можно курить вволю, угощать сердитого солдатика – и не слишком торопиться. Он и сам подобрел, даже улыбался, слушая упреки убитого им человека. Не возражал, не спорил. Мир – это он сам. Его собственная совесть воплотившаяся в любителя чужих часов, старается что-то доказать. Пусть попробует, ему есть что ответить. Только зачем? Совесть это тоже он – тот, кому осталось жить несколько недель, в лучшем случае месяцев. На самом деле меньше, скоро от боли перестанут спасать даже самые сильные лекарства. Это – его Мир, и не взбесившемуся «импу» из компьютерной «стрелялки» предъявлять претензии.
Солдатик так не считал – возмущался, дергал небритым лицом вздымал к вагонной крыше палец с грязным ногтем. «Имп» честно следовал программе, он пришел убить и ограбить того, у кого ногти были чистые. Не дали – и компьютерная нежить не могла успокоиться.
Он понял. Не мертвец говорил с ним. Мир пришел в его сон, чтобы объясниться. Чужак, бабочка-пылинка, стал слишком опасен.
– Я только приступил, – ответил он Миру. – Посмотрим, кто кого!
Солдатик умолк, отступил на шаг, прижался спиной к холодной стене тамбура. Так-то!
Папироса – гармошкой. Зажигалка, австрийская IMCO, согрелась в ладони.
Щелк!
* * *
– Ровнее, ровнее! Не расстраивать ряды!.
Снег по колено – не побежишь, не спрячешься. Можно лишь идти вперед, волоча неподъемную ледяную «мосинку» и с тоской вспоминая вороненную сталь верного АКМ. Эх, сюда бы дюжину биороботов – хотя бы качестве носильщиков. А еще лучше – обычный БТР-60 ПБ, самому – в водительское кресло, фольклориста Згривца – за пулемет. «Владимиров» – не «Максим», это аргумент посерьезнее!
Рядом сопит вице-чемпион фон Приц. Будущему разведчику все-таки легче – его винтовка без штыка. Почти целый фунт выгадал, умник!..
Из строя Принца я все-таки выдернул. Нечего, пусть рядом идет.
– Как дела, Сергей?
– Готовлюсь мощным толчком бросить тело вверх, ухватиться руками за горизонтальный сук в трех метрах от земли и в полете развернуться винтом на 180 градусов, господин капитан!
Обиделся!
Глубокая позади, там нас никто не встретил. На пустых улицах – трупы в шинелях без погон, воронки от снарядов, возле самой станции что-то еще догорает. Ни Чернецова, ни Голубова. Все верно, все – как в единственно правильной Истории. Бой идет южнее, у оврага, именно туда я направил «Сюзанну», она отвлечет, позволит подойти незаметно…
Кадетики, маленькие Гавроши… Это я молюсь за вас.
– Николай Федорович! Николай…
– Вижу!
А это тоже – согласно Истории? Наметом, не разбирая дороги, прямо на нас – в лохматой казацкой шапке, на невысоком коньке-тарпаныше, тоже лохматом. Летит, летит, летит…
Тасанке Уитке. Crasy Horse. Неистовая Лошадь.
– Кайгородов! Капитан Кайгородо-о-о-ов! Кайгородо-о-о-о-о-о-ов!
Неистовая Лошадь не может остановиться, взвивается на дыбы, тяжело опадает копытами в глубокий снег. Лохматая Шапка отчаянно машет рукой:
– До капитана Кайгородова!..
– Я здесь! Не стреляйте, не стреляйте!..
Бегу. Снег не мешает, расступается, тает под подошвами. От лошадиного бока несет горячим потом.
– Микола Федорыч! Поручик Хивинский прислали…
Из-под лохматой шапки – острый веселый взгляд.
– Есть батарея! В шашки взята. А чтоб вы не сумлевались, господин поручик велели передать… Это самое… Чар-яр!
"Чар-яр!" – шепчу я в ответ, все еще не веря, – "Чар-яр! Чар-яр!"
* * *
– Знаешь, на чем погорели остальные? – сказал он Миру. – Те, что хотели тебя изменить? У них были планы. Но в плане не учтешь всего, ты слишком велик и сложен. У меня нет плана – даже пакистанского, в трех мешках. Но зато я знаю твое расписание, понял? По неделям, по дням, даже по часам. У меня очень опасная работа – знать. Так что давай, катись себе из Прошлого в Будущее – а я рядом буду!
Солдатик дернулся, скривился, провел грязными пальцами по черной дыре в шинели, но внезапно расправил плечи.
Неровный оскал, желтые кривые зубы.
– Давай!
* * *
Донской Ахиллес сверкал голой пяткой – левой. Правая нога оставалось в сапоге, сам же бесстрашный герой – на брошенной прямо в снег шинели. Вид Пелеев сын имел весьма встрепанный.
– Филибер! – выдохнул он, даже не подняв головы. – Меня разбили! Представляешь? Мы…
– Ни хрена, – не слишком вежливо перебил я. – Полная победа. Не ранен?
Ахиллес с подозрением осмотрел пятку, нерешительно ткнул пальцем. Отдернул руку.
– Все, пора к коновалу. Или сразу – к Наполеонам. Зови, Филибер, санитаров! Я же видел: каблук – начисто. Боль до печенок пробила, все в крови, двинуться не могу…
Я закусил губу. Так и было – в той, настоящей Истории. Потому и не ушел. Потому и погиб.
Поглядел в серое январское небо, поймал взглядом синий – эдемский! – просвет в облаках. Тебе захотелось измениться, Мир? Или не захотелось – пришлось, когда пробило до печенок? Подтолкнули, развернули, перевели стрелки, заставив вносить коррективы прямо на ходу…
То ли еще будет!
– Разрешите!
Моего плеча коснулось что-то мягкое. Шапка – солдатская с трехцветной кокардой. Прапорщик Кленович, вновь обернувшись сестрой милосердия, склонилась над павшим.
– Санитары пришли, – без особых сантиментов прокомментировал я.
Ее рука осторожно дотронулась до ахиллесовой пяты, повернула… Отпустила.
– Обувайтесь, больной!
– Сапог его высокоблагородию! – гаркнул я. – Быстр-р-ро!
Вокруг засуетились, я и вдруг понял, почему так растеряны те, к кому мы, наконец, прорвались. Они видели, всё видели – пулеметная очередь сбила командира с ног, кто-то помог, разрезал окровавленное голенище, даже попытался перевязать… Обувайтесь, больной!
– Вот! Вот! Василий Михалыч, как раз размер ваш. Еще теплый!..
Обряд обувания Ахиллеса и решил пропустить. Отвернулся. На меня смотрела Ольга Станиславовна Кленович. Улыбалась.
– Мы действительно победили, капитан Филибер?
– Ага! – согласился я и поглядел прямо в зеленые глаза.
– Филибер! Что с Донской батареей? Да отвлекись ты!..
Раненый Ахиллес сгинул, обернувшись полковником Василием Михайловичем Чернецовым. Но это еще не повод отводить взгляд.
