Текст книги "Аргентина: Кейдж"
Автор книги: Андрей Валентинов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Глава 6. Камень Безупречный
В логове тигра. – Анжела. – Желтый лист сентября. – «Нашу пляску начинаем...» – Рыболов. – В гостях у брата. – Настоящая черная песня. – «И на каторжных страшных понтонах огни!» – Вот он! – Летающий ранец. – В час небывало жаркого заката.
1
Мэтр Антуан Робо, многозначительно подкрутив усы, улыбнулся в полный белый оскал.
– Теперь вы в моем логове, мадемуазель! В логове тигра, а значит в моей абсолютной и бесконтрольной власти. О, как жажду я вонзить в вашу покорную плоть свои клыки, мадемуазель! Предвкушаю и заранее радуюсь. О, трепещете ли вы? О, мадемуазель, стали ли водой кости ваши?
К сожалению, опять не зарычал, но в целом Мухоловке понравилось. Парижане, не во грех им, народ скупой и по мелкому прижимистый. Директор же «Paradis Latin» не только прислал за ней личный «ситроен», но встретил в фойе при полном параде, расфуфыренный не хуже циркового шпрехшталмейстера. В глазах – огонь и блеск, хоть спички поджигай.
Вместо ответа Анна, сбросив с плеч плащ, шагнула к перилам роскошной лестницы под красным ковром, взялась покрепче.
...Три-четыре!.. Grands battements en cloche! Один! Другой! Третий!..
Для того и платье подобрала покороче, на грани приличия. Обувь же ей сшили по особому заказу. С виду туфли, но работать можно, как в «балетках».
Трость брать не стала – первый раз за эти страшные месяцы.
Вернулась, плащ подняла.
– Ossa soddisfatti? Кости – ничьего?
Мэтр протянул ладонь, пожал крепко.
– Я и не сомневался, мадемуазель Анна. Кабаре в полном вашем распоряжении, вас проведут и все покажут. Но вначале позвольте вопрос.
Оглянувшись, отступил на шаг, взмахнул руками, словно дирижер перед оркестром.
– Часть той бездарной мазни, которую навязывает мне уважаемый мсье Альдервейрельд, хочу повесить прямо здесь, чтобы посетителей пробила дрожь. Но...
Прищурился хитро.
– Есть аргументы и против. Подкиньте-ка мне еще один «за», мадемуазель Анна! Защитите интересы партнера! О, защитите их так, как может только прекрасная женщина!..
И причмокнул полными губами, вероятно, намекая на долгий искренний поцелуй. Мухоловка, оценив накал страсти, усмехнулась:
– Questi ebrei, мэтр. Ев-ре-и! Эти художники – все они. Газеты пишут: Hitler rafforzera la persecuzione. Давить, душить дальше. Евреи Парижа сюда andare? Приходят тоже, да? Novita! Актьюально! Газеты тоже пишут... Will scrittura. Будут писать. Mossa audace! Вы – смьельчак, мэтр Робо!
Тигриные глаза потемнели. Мэтр надвинулся тяжелой горой.
– Мое условие, мадемуазель – язык. Дам полгода, чтобы выучили. Потом – должность моего помощника. По всем вопросам, не только по сцене. Я же не слепой, мадемуазель Анна!.. Или полгода – слишком много для такового талантливого человека, как вы?
Мухоловка перед горой не дрогнула.
– Мне надо подумать, мэтр. Давайте сначала сделаем номер, хорошо?
По-французски – чисто и почти без родного южнонемецкого акцента. Мэтр Робо очень неглуп. Уважим человека!
* * *
О трости пожалела после того, как несколько раз пробежалась по сцене. Хотела исполнить brise, но вовремя остановилась. Силы кончились, вернулась боль. Анна с трудом добрела до стула и не присела даже, упала, вцепившись пальцами в равнодушное дерево. Черный полог опустился, скрывая мир, перед глазами мелькнул равнодушный отблеск старого серебра. Filo di Luna, дорога между мирами, не хотела отпускать. Мертвый воскресный день никак не кончался.
«Я здесь и не здесь, я везде и нигде. Я тенью скольжу по прозрачной воде...» И никто не в силах помочь. Даже ее рыцарь, ее Квентин. Да и помнит ли он?
Выдохнула, пытаясь отогнать боль от сердца...
Аплодисменты.
Не поверила, поэтому и веки разлепила не сразу.
Двое...
Молодые, еле за двадцать, трико, легкий грим на лицах. Красивые, живые...
– А нам сказали, что вы – какая-то итальянка, – улыбнулась красивая и живая. – Мы уже скандалить собрались, даже наметили, чего сломать в первую очередь.
– Что сейчас мешает? – не думая, поинтересовалась Анна, хорошо еще, не по-немецки. Молодые и красивые переглянулись.
– Masha мешает. «Щелкунчик», Императорская опера, – негромко пояснил парень. – Мой отец танцевал партию Принца. А я бегал за сценой и всем надоедал. Как хорошо, что вы живы, госпожа Фогель!
Красивая девушка вскинула правую руку вверх, скрестила пальцы.
– Мы не выдадим вас. Omerta! Так, кажется, у итальянцев?
И боль прошла. Анна Фогель, легко встав, протянула ладони:
– Фамилию забудем. Зовите по имени. А вы...
– Бабетта и Каде к вашим услугам, – отрапортовал сын Принца. – «Побледнев, сказал Каде: моя милая Бабетта, странно это, странно это, странно это, быть беде». Анна, вы должны обязательно узнать, куда вы попали.
Мухоловка окинула взглядом пустую сцену. Будущий номер она уже видела, пусть пока еще смутным, неясным контуром. Тарантелла. Sposa, l’amor nuovo, demonico...
– Думаю, прямиком в логово к тигру.
Милая Бабетта внезапно оскалилась, совсем по-тигриному.
– Если бы! Это серпентарий, Анна. И есть тут одна очень опасная Змея...
2
Белый город, черный джаз... Черно-белое безумие первой в жизни любви, ослепляющей, чарующей, обреченной. Дешевые гостиничные номера, запах пыли, вкус ее пота, матрацы без простыней, их переплетенные, сцепленные – не оторвать – тела. Черное, белое, черное, белое...
О, когда ты рядом со мной, бейби,
Мне не нужен, не нужен никто, кроме тебя!
Ария саксофона в прокуренном баре, нож с выкидным лезвием в правом кармане, топот чужих ног в ночном переулке. «Беги, Анжела, беги!» Первая кровь из раны в плече, мамин испуганный взгляд, бинты – красное на белом. «Ничего, я споткнулся о камень...» Главное, что Анжела жива, значит, можно и самому жить дальше. И снова – грязный полосатый матрас, простыня из ее сумки, белоснежная и хрустящая, с легким запахом хлорки. «Не волнуйся, Кейдж! Нам не нужны эти дурацкие резинки. Вы, умные белые, не знаете об уку-хлобонга, а мы, глупые черные, знаем. Так что мой мужчина может без опаски обтирать свой топор. Да не смущайся ты, Кейдж! Господи, ну когда же ты наконец подрастешь?»
Ему – только четырнадцать, ей – целых шестнадцать. Когда это случилось у них впервые, Кейдж больше всего боялся заплакать. Анжела, все понимая, впилась губами в губы, оплела руками. «Что же я наделала, красивый белый мальчик! Что же я наделала!..» Ее запах сводил с ума, мир, содрогнувшись в такт их телам, свернулся кольцом, оплетая случайную кровать, на которую они упали. Белое, черное, белое, черное...
Когда ты слышишь, как я плачу и горюю, бейби,
Ты знаешь, как болит, как болит у меня внутри...
Он играл для нее джаз – белый, кажунский, пальцы, обретя свободу, носились по клавишам, черно-белым, как они сами, нарушившие все запреты, преступившие все, что только можно преступить. «Если узнают, убьют – и меня, и тебя, Кейдж. Бог создал нас разными...» А он не думал о Боге, перестал ходить на исповедь и невольно вздрагивал, когда вновь и вновь переплетались цепочки их нательных крестов. «Как думаешь, Кейдж, в аду тоже все раздельно: котлы для белых, котлы для черных?» Мятые доллары постепенно заполняли жестяную коробку из-под печенья. «В Нью-Йорке мы сможем жить не прячась, Анжела. Еще немного, еще пару лет. Пусть мне исполнится восемнадцать». Белое, черное, белое, черное...
Ты знаешь, что мне не нужен никто, кроме тебя, бейби,
Да, никто, совсем-совсем никто, кроме тебя!
Он мечтал о Нью-Йорке, городе свободы, считал месяцы, подрабатывал, где мог. Она, старше и мудрее, не спорила со своим мужчиной, но как-то сказала: «Big Easy подарил нас друг другу, Кейдж. Не торопи судьбу, потом поймешь, что это – лучшие дни нашей жизни!» А вокруг плескались волны его Серебряного века, счастливые до боли годы Нового Орлеана. Первая бритва, первые царапины на щеках, первые похороны зарезанного в уличной драке друга. И джаз, джаз, джаз – всюду, на улицах, в ресторанах, на набережных, даже на кладбище. Мама болела, деньги из жестяной коробки уходили на лекарства, он стискивал зубы и снова шел работать. «Ты очень похудел, Кейдж! И знаешь, ты стал совсем взрослым. Теперь ты можешь называть меня «бейби», я не обижусь!» Она сбрасывала платье одним рывком и очень смеялась, когда он никак не мог справиться с пуговицами на брюках. А потом они падали, и мир снова исчезал. Белое, черное, белое, черное...
Все говорят, что мы оба сошли с ума, бейби.
А мне все равно, если ты здесь, если ты здесь, рядом со мной!
Анжела умерла от самой обыкновенной простуды. В страшные дни Великого наводнения она помогала соседям спасать вещи, доставала и делила мокрый кукурузный хлеб, искала, куда пристроить чудом уцелевшего уличного щенка. На кашель не обратила внимания, не до того. «Не волнуйся, Кейдж, это пустяки, вечером выпью таблетку». Больницы были переполнены, черных клали рядом с белыми, врачи сбивались с ног, а простыни были не хрустящими, а мятыми и влажными. «Не плачь, Кейдж, любимый, просто вспоминай иногда! Это было, и это останется с нами. Я забираю свою половину». На цинковых столах морга тела лежали тоже вперемежку. Белое, черное, белое, черное...
Серебряный век остался лишь в памяти. В Нью-Йорк Кристофер Жан Грант уехал один – через полгода, похоронив маму. Надо было жить дальше, и он честно жил. С девушками встречался часто, но и расставался очень быстро, иногда на следующее же утро, проснувшись в чужой кровати. «Не смотри вперед, – сказал ему как-то Эрнест Хемингуэй. – И назад не смотри. И там, и там только призраки».
Я сказал тебе: Ты знаешь, как я люблю тебя, бейби!
Моя любовь к тебе никогда, никогда не умрет...
* * *
– И ничего я такого не говорю! – отрубил Максимилиан Барбарен. – Я только про мотоцикл. Если надо, отгоню, куда скажете, хоть в Тулузу. Возьму только за бензин.
И отвернулся. Кюре согласно закивал:
– Конечно, конечно! Наш гражданин мэр слишком хорошо воспитан, чтобы выгнать вас, Кретьен, из города пинком под зад. И как воспитанный человек он мягко намекает.
Барбарен вспыхнул:
– Клевета! Ничего я не...
И погас, даже не договорив. Отец Юрбен наполнил глиняные рюмки.
– Прошу, дети мои!.. Я, грешный, намекать не буду, прямо скажу. Чужую трусость не вылечить собственной храбростью. Родится лишь злоба. Но это не причина расстреливать храбрецов перед строем. Не так ли, гражданин мэр?
Автомеханик, он же слесарь, молча взяв рюмку, отхлебнул, поставил обратно на стол. Наконец хмуро взглянул на гостя.
– Не хватало еще! Мы – свободная Франция. Как Кретьен решит, так и будет.
Репортер «Мэгэзин» пожал плечами.
– Работу я еще не закончил. Допишу, тогда и решать стану.
С отцом Юрбеном они встретились в пустом гулком соборе. Крис зашел туда непривычно рано, едва допив утренний кофе. Больше идти и некуда.
* * *
– Вы теперь такой же отверженный, как и я, – сказала ему Натали Кабис. – Наши смельчаки только и болтают, что призрак приходил именно к вам, Кретьен. Теперь вы – наше главное зло. Если кинут в окно камень, не удивляйтесь.
Кейдж открыл было рот, но хозяйка подняла руку.
– Не вздумайте говорить глупости! И не беспокойтесь. В доме два ружья, и оба заряжены.
Пока обошлось. Более того, прямо к завтраку явились ранние гости – хмурый доктор и слегка растерянный Мюффа-младший. Эскулап осведомился о самочувствии и крепко пожал руку, а голубоглазый Поль-Константин, скороговоркой сообщив, что брата вызвало начальство, спросил, все ли здесь в порядке, а потом намекнул: мсье Гранта «если чего» всегда рады видеть у них дома. Мама не против и ружье уже зарядила.
На улице от Кейджа отворачивались. Не все, но многие, остальные же смотрели насквозь, не видя. Поздороваться решились единицы, на одной руке пальцев хватит, чтобы пересчитать. Небо хмурилось, по городу гулял сырой ветер, а в воздухе все еще витал запах ночного страха.
В соборе Крис долго сидел на скамье, глядя на огромное деревянное распятие, а потом кюре повел его к себе, где уже поджидал гражданин мэр.
* * *
– Как верно учит Карл Маркс, причиной всех революций являются факторы материальные, прежде всего экономические, – наставительно молвил отец Юрбен, наливая очередную рюмку. – Особенно тяжелое, поистине невыносимое положение трудового народа... Прошу, прошу!
Мэр не возразил, но рюмку взял с таким видом, словно ему накапали ацетона.
– Я это к тому, что господа санкюлоты, приехавшие из Тулузы в Авалон, думали прежде всего о своем невыносимом положении и очень хотели его исправить путем выноса некоторых материальных ценностей. Потому и графский дом подожгли – следы грабежа спрятать...
– Это были не революционеры, а провокаторы! – перебил Бар-барен. – И нечего обобщать! Я тоже книжки читал. Между прочим, местные не грабили. Ну, вначале, а потом, когда из графского подвала бочку с вином выкатили... Я же говорю – чистая провокация!
– Конечно, конечно. И к старому собору идти не хотели. Их штыками подталкивали, верно?
Крис слушал в оба уха, понимая, что разговор о делах давних ведется не просто так.
– И что интересно, Кретьен, этот городской собор не тронули, только двери заколотили. В нем грабить было нечего. В старом же, возле которого графский дом стоял, имелось немало ценного. Кое-кто считал, что там спрятана сама Чаша Господня. Заблуждение, конечно, однако санкюлоты на всякий случай решили проверить. В алтаре хранился серебряный ковчежец, на котором был крест очень древней формы, именуемый в некоторых исследованиях «крестом Грааля». Вероятно, это и стало причиной слухов...
– Ничего ценного в ковчежце не хранилось! – вновь перебил Барбарен. – Это дело разбирали в Тулузе, в Революционном комитете. В книжке отчет напечатан. В той шкатулке был обычный поповский хлам!
Отец Юрбен мягко улыбнулся.
– Гражданин мэр! Будьте сдержаннее в словах! Я же не именую ваших санкюлотов бесславными ублюдками, по которым плакал Ад? Очень надеюсь, уже не плачет... В ковчежце хранились мощи двух местночтимых святых. Грабителей это обстоятельство весьма разочаровало. Вначале они разрубили ковчежец на части, принялись их делить, а потом увлеклись – и перестреляли друг друга. В Тулузе им хотели устроить торжественные революционные похороны, но потом передумали и просто закопали рядом с бойней. Вы не находите эту историю очень поучительной, tovarishh?
В ответ – лишь сердитое сопение. Кюре повернулся к Крису, взглянул сурово.
– Когда построили часовню, мсье Брока предложил горожанам прийти и покаяться, попросить прощения, снять с души грех. А возле часовни посадить небольшой парк в память о погибшей молодой женщине. Они отказались. Я не решаюсь их судить, Кретьен, лишь говорю о том, что было.
Кейджу вдруг подумалось, что эти двое немолодых, повидавших жизнь людей чего-то ждут от него. Удивился, а потом и огорчился донельзя. Что может он, чужак в чужой стране?
«...Я, Боже, хрупок, как стекло, пред страшной яростью Твоею!»
3
Она стояла возле чугунной ограды, в свете фонаря, и гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер в очередной раз пожалел, что согласился на встречу. Не из-за конспирации, гори она огнем, из-за себя самого. Утром простились, а он уже и соскучиться успел?
Успел...
Взял ее под руку, оглянулся на горящие окна Главного почтамта.
– Пойдемте, Ингрид!
В прошлый раз шли в сторону станции метро, на этот раз – наоборот. Без особой цели, в никуда. Харальд снял маленькую комнатушку возле Нордбанхофа, надеясь за несколько дней найти постоянное жилье. Где теперь квартировала баронесса, он решил пока не узнавать. Надежнее будет. Говорить ни о чем не хотелось, и они молча шли по укутанному в вечерний сумрак Берлину. Осень, на влажном асфальте – первые желтые листья сентября...
– Чувствую себя нелепо, – внезапно проговорила девушка. – Из-за вас, Харальд. Назначили меня командиром, а командовать некем. Даже вопросы задавать нельзя. Так ведь?
Разведчик ответил честно:
– Пока – да. Вы еще мало что умеете, Ингрид. Вас посадили в самолет, ткнули носом в приборы и даже не объяснили, где штурвал. Начинайте учиться, прямо сейчас.
– Вы были на почтамте, Харальд. Рассылка приходит раз в неделю, срок не вышел. Что случилось?
Он остановился, погладил светлоглазую по плечу.
– Правильный вопрос. Поэтому отвечу.
Достал из кармана плаща конверт, положил на ладонь.
– Фамилия другая, та, что в моем запасном паспорте. Обратный адрес – Стокгольм, и тоже – Главный почтамт. У меня умная жена. Но даже если перехватят...
Достал из конверта маленький листок, кивнул в сторону ближайшего фонаря.
– Пройдемте туда.
Сам смотреть не стал, отдал не глядя.
...Четыре черточки – домик, еще две – острая скатная крыша. Окошко – неровный прямоугольник, сверху похожая на гриб труба с волнистой струйкой дыма. На небе два толстых закрашенных овала – тучи, из-за которых выглядывает лучистое оранжевое солнышко. А возле домика – не пойми что. Ручки, ножки, огуречик...
Ингрид смотрела долго, потом отдала. Улыбнулась.
– У вас и дочь умная. А я не решаюсь пока никому писать. Потом вы объясните, как это лучше сделать.
Харальд спрятал рисунок в конверт, и они пошли дальше сквозь сырую осень.
* * *
– Сводки мы составляем, чтобы о нас узнали. А еще чтобы напугать врага, сбить с толку. Но этого мало, Харальд!
– С чего-то требуется начать. Пока занимайтесь своими аристократами. Вы правы, Ингрид, они – не бойцы, но у них есть готовая структура, легальное прикрытие. И контакты – с такими же родовитыми по всей Европе. А еще наш Ефрейтор старается их лишний раз не беспокоить. Вот вам и фундамент. Работайте не спеша и даже не пытайтесь на что-нибудь намекать своим новым знакомым. А если вам кто-то станет мешать, скажите мне.
– Не мешают, но уже намекают. И не новые, а старые. У дяди был приятель, тоже, представьте себе, рыцарь. Зеленый Орден, если полностью – Орден рыцарей Зеленого листа. Это филиал мальтийцев, Ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Сынок дядиного приятеля когда-то пытался за мной ухаживать. Это я очень вежливо изъясняюсь, на самом деле – чуть не затащил в постель. Сегодня встретились, он весь в черном, «сигель»-руны только что не на заднице, наглый, слюна на паркет капает. Очень не прочь продолжить. И как мне поступить?
– Рассудить и взвесить, Ингрид. Будет слишком легок, вы его отфутболите. Слишком тяжел – им займусь я.
– А если в самую меру? Извините, я не нарочно. С детства привыкла ехидничать, защитная реакция, вероятно. На мужчин очень действует, почти все разбегаются... Но эта скотина может и донести.
– К сожалению, не только он. Мы воюем с гидрой, которую зовут Служба безопасности рейхсфюрера СС. Она очень чуткая, заденем одну голову, другие поймут все сразу. Обычный срок существования подпольной группы – два-три месяца.
– И что делать?
– Отдать приказ, товарищ Вальтер Эйгер.
– Теперь мне, вероятно, следует спросить, какой именно? Кому – уже догадалась.
– Приказ о нанесении превентивного удара. Наиболее уязвимое место вражеской армии – ее командующий. Убивать его не стоит, нового назначат. Но вот напугать, сбить с толку, а еще лучше – перевербовать...
– Но против армии нужна другая армия, Харальд. У нас ее нет.
– Отдайте приказ, товарищ Эйгер. Я найду армию.
* * *
Возле чугунной ограды, в свете фонаря... Женщина смотрит мужчине в глаза.
– Я вдруг поняла, что стала взрослой. Это ведь не шутка, правда? Я прикажу – и ты выполнишь. Как на войне, настоящей? Но тогда и отвечать тоже мне! За все, что может случиться?
– Привыкай.
Желтый лист сентября острым зубцом бьет по ее плащу. Рикошет...
4
Abballati abballati
Fimmini schetti e maritati!
– Проходка... Pas emboites... На месте, Марек, на месте! Проходка... Пе-ре-скок! Проходка... Голову выше, плечи ровнее... Pas emboites... Размер 6/8, не забывайте. Перескок! Снова проходка...
Нашу пляску начинаем,
Всех красоток приглашаем!..
– Положение ноги «у колена» – и подскок! Стойте!.. Еще раз... Отдышусь...
– Хватит на сегодня, – негромко проговорил партнер, и Анна поняла, что действительно хватит. Насчет «отдышусь» солгала, чтобы не поминать вечную спутницу – боль.
Какой-то миг они стояли недвижно, лицом к лицу, его рука – на ее талии, вторая, как и положено перед подскоком, вверх. Партнер попался идеальный. Воск – бери и лепи.
Марек ждал, и она негромко выдохнула:
– Хватит, вы правы.
Показалось или нет, но капитан корабля убрал ладонь слишком быстро, словно боялся обжечься. Удивилась: для нее все, что происходит в маленькой, отгороженной фанерой каюте, всего лишь очередной урок, пусть и не совсем обычный. Рука в руке, рука на плече, на талии – часть фигуры, не больше. Взглянула исподтишка. Что не так, heer kapitein?
Марек был красив и спокоен. Успокоилась и она. Переждав боль, улыбнулась.
– Для первого раза – неплохо, даже хорошо. Если не считать того, что вы танцуете краковяк.
– Польку, – не моргнув, отозвался партнер. – Нас в школе учили. А разве нет? По-моему, один в один.
И моргнул. Анна чуть не схватила его за ухо, но вовремя спохватилась. Руку бы не обжечь...
– Это лишь sposa, самое начало. Потом поймете, в чем разница... К следующему разу, Марек, на вас должно быть трико и... Пожалуй, придется войти в расходы. Патефон – и пара пластинок. Мне петь не трудно, зато вам трудно слушать.
Партнер взглянул без улыбки:
– Вы превосходно поете, Анна.
Abballati abballati
Fimmini schetti e maritati!
Рассмеялась она, опуская занавес. Марек понял и отступил на шаг. Вовремя! Корабельные склянки ударили три раза.
– Гертруда, – без особой нужды пояснил капитан. – Вы переодевайтесь, а я встречу – и сбегаю в магазин, куплю что-нибудь к чаю... Трико и патефон, запомнил!..
Дверь негромко хлопнула, выпуская быстроногого, и Анна Фогель наконец-то смогла упасть на стул. Боль, боль, боль... Как ни пыталась скрыть, но и Марек заметил. Развалина. Калека!..
Секретный агент Мухоловка согласно кивнула. Именно, именно! В эту точку и бить, давить – без пощады и перерыва. Heer kapitein у нас очень сильный, а поэтому добрый...
Извини, Марек, работа!
* * *
Пока приходила в себя, стаскивала трико, умывалась и одевалась, быстроногий Марек наверняка уже добежал до магазина, малявка же, привычно освоившись за столом, явно начала скучать.
– Очень хочется курить, синьорина Анна, – сообщила она, едва поздоровавшись. – Но – нельзя, плохой пример подам. Хорошо, что вы здесь не курите, Каю легче держаться.
То, что гостья дружит с табаком, Герда конечно же поняла сразу. Но, странное дело, Мухоловке показалось, что не о курении вовсе речь.
– Сегодня Кай очень красивый. И вы, синьорина, очень красивая.
...Нет, не показалось!
Сестра-Смерть присела к столу и, уже не скрываясь, поглядела в лицо Гертруде Веспер. У доброго капитана растет очень умная дочь. Нет, не растет, выросла уже.
Тогда лови подачу, малявка!..
– Твой отец не сегодня красивый, а всегда. Он – настоящий мужчина, от него пахнет так, что в глазах мутится. Ему никого соблазнять не надо, достаточно пальцами щелкнуть.
Ответный удар силен и точен:
– Да. А еще он добрый. Иногда это очень плохо, синьорина Анна.
Мухоловка поняла, что нажила врага. Сама виновата, недооценила малявку. С такой работать – только в полный рост. И слабость искать, она обязательно есть, Гертруда – все-таки ребенок.
Извини, девочка, сейчас будет больно.
– Ты правильно все понимаешь, Герда. Но не все знаешь. Я не смогу соблазнить твоего отца, даже если очень-очень захочу. А почему, ты скоро поймешь. Мне было семнадцать лет, и я ушла на войну. Недалеко, на соседнюю улицу...
* * *
– Про... Простите...
На лице – ни кровинки, словно пудры не пожалели. В глазах – пусто, закушены губы. Как будто у гроба стоит.
– Я не знала, не могла знать! Синьорина Анна!..
Мухоловка не стала дальше мучить, обняла, прижала к груди.
Взрослых никогда не жалела, но Герде только десять, на целых семь лет меньше, чем было ей самой. Только бы Марек сейчас не пришел!..
– Не буду просить, чтобы ты молчала, Герда. Поступай, как сочтешь нужным. Ты уже взрослая.
Девочка ответила очень спокойно:
– Я давно уже взрослая, только не все видят. А о том, что вы рассказали, Каю знать нельзя. Никому нельзя.
Отошла к подоконнику, выглянула.
– Это папа. Сейчас... Я улыбнусь.
Прижала ладони к лицу, вдохнула, затем опустила руки.
Улыбнулась.
5
Ветер гнал обрывки серых туч над серой водой, в низкий берег били маленькие острогривые волны, трава потеряла цвет, скрывшись под засохшей грязью. Над руинами беззвучно кружили черные птицы, улетали и возвращались, то сбиваясь в густой темный рой, то вновь рассыпаясь по небу. Нежданный, слишком ранний холод впивался в пальцы.
– Вижу, что вернулись, – без всякого выражения проговорил рыболов, даже не повернув головы. – Но являться ко мне на доклад не стоило. Все уже сказано, юноша.
Манекен в черных адских очках по-прежнему восседал в кресле, с удочкой без наживки и поплавка. Только теперь на его плечи было наброшено старое, в заплатах пальто.
– Вами сказано, – уточнил Кристофер Жан Грант. – На ваш вопрос я еще не ответил, мсье Брока. Это – одна из причин, почему я вернулся.
* * *
Репортер предполагает, располагает босс. Кейдж даже не думал, что в Авалане, не деревне, но и не городе, имеется почтовое отделение. А таковое было, о чем засвидетельствовал лично его начальник, явившийся в дом мадам Кабис, дабы вручить американскому гостю телеграмму на хрустящем желтом бланке. Крис первым делом взглянул на обратный адрес. Тулуза... Тулуза?!
Никакой ошибки не было – Великолепная Лорен телеграфировала именно оттуда. Босс, даже не парижский, а главный, из Большого Яблока, предписывал мистеру Гранту срочно ехать в Лавеланет за материалом о тамошних велосипедистах для специального спортивного выпуска. Кейдж вначале изумился такой прозорливости, но потом вспомнил, что сам все поведал в письме, оставленном для Мисс Репортаж.
С боссом не поспоришь. Крис, наскоро собравшись, сбегал к Аметистовой башне и положил записку у входа в четвертое измерение, придавив ее для верности камнем. Потом поймал попутку...
На все ушло два дня. Репортаж был отправлен телеграфом прямиком в редакцию, а Кейдж потратил несколько свободных часов в местном краеведческом музее и библиотеке. Потом сидел в неуютном номере отеля и писал. Вычеркивал, ставил вопросительные знаки на полях, бросал прямо на пол испорченные листы. Коридорный, подбодренный обещанием чаевых, отыскал старую Библию в растрескавшемся кожаном переплете и торжественно вручил постояльцу.
На следующее утро, изрядно продрогнув в пути (ехать пришлось в кузове грузовика), Кристофер Грант вновь ступил на влажный булыжник Авалана. Первый же встреченный им прохожий поспешил отвернуться.
* * *
– «Вы слыхали, юноша, о Господнем милосердии?» По-моему, дословно, мсье Брока. Если желаете услышать ответ, я готов.
По изуродованному лицу эльзасца промелькнула брезгливая усмешка, рука в кожаной перчатке сжалась в кулак.
– Вы что, теолог? Не лезьте в это дело, мсье репортер. Не по вашим плечам ноша.
– Зато по вашим, мсье Брока. Вы же и дали ответ, но не полный. «Бог от них отступился», верно? Вы также сказали «вина», но не уточнили какая. Я, конечно, не теолог, только в воскресную школу ходил, однако Новый Завет не учит мести до седьмого колена. Да упокоит Господь душу несчастной графини, но не ее кровь всему причиной. Этих людей карает не Иисус Христос.
Черные стекла очков потухли, разжались пальцы в черной коже.
– Рискнете уточнить, мсье Грант?
– «И сказал Моисей Аарону: возьми кадильницу и положи в нее огня с жертвенника и всыпь курения, и неси скорее к обществу и заступи их, ибо вышел гнев от Господа, и началось поражение. И взял Аарон, как сказал Моисей, и побежал в среду общества, и вот, уже началось поражение в народе. И он положил курения и заступил народ»[53
[Закрыть]]. Книга Числа, мсье Брока. Кто-то по неосторожности сдвинул крышку Ковчега Завета. Авалан – не Синай, Ковчега здесь никогда не было. Зато было и есть нечто иное.
Удочка упала прямо на истоптанную траву. Рыболов сбросил клетчатый плед и медленно встал.
– Сейчас, как я понимаю, последуют сказки о Чаше Грааля?
Кейдж покачал головой.
– И Чаши здесь никогда не было. Дело даже не в том, как Грааль выглядит. Чаша, котел, блюдо, тарелка – лишь крышки над истинным Граалем – Ковчегом Нового Завета. Если по-ученому, то «капорет». В декабре 1793 года кто-то сдвинул такой капорет с места. Те, что были рядом, санкюлоты из Тулузы, погибли сразу, а от остальных Бог отступился. Потому горожане и не стали каяться в убийстве графини. Знали: бесполезно, не в том их вина. «И вышел огонь от Господа и сжег их, и умерли они пред лицем Господним»[54
[Закрыть]]. Здесь людей сжигает страх, медленно, поколение за поколением.
Брока шагнул ближе, покосился недобро.
– И что за капорет был в Авалане? Тоже раскопали, сыщик?
– Меня иногда называют «хорьком», мсье, – улыбнулся потомок кажунов. – Я не обижаюсь, если просто, без уточнений. Раскопали без меня, причем очень давно. Архангел Михаил во главе ангельского войска ударил на Люцифера и его легионы. В битве архангел выбил огненным мечом зеленый самоцвет из короны Врага. Lapis Exilis, Камень Безупречный – Изумруд Сатаны! Именно его вынесли из Монсегюра. И не спрашивайте меня, верю ли я легендам. Не верю, мсье Брока. Но это – единственная непротиворечивая версия, если снова по-ученому... Я ответил?
Рыболов долго молчал, а затем проговорил нехотя, словно против собственной воли.
– Я держу вас на холоде, мсье Грант. Это не слишком прилично. Пойдемте в мою башню. Редко кого приглашаю, но приходят ко мне еще реже.
6
«Все вы, Шадовицы, колдуны, с вами знаться – нечистому поклоны класть. Не приходи больше...»
Гордым рос Гандрий, младший брат. Прогнала – не пришел, хоть и плакать хотелось. Пока из дому не уехали, при встречах с соседкой здоровался, однако глядел насквозь, словно перед ним не девушка – стекло. Долго не отпускала его Катарина, первая любовь. В Берлине, где девицы табунами по асфальту каблучками цокали, Гандрий поначалу дичился, знаться ни с одной не хотел. После уже, в югенбунде, подружился с фабричной девчонкой, верным камрадом, и то больше с тоски – и чтобы Хорстом Весселем не посчитали.
Старший, Отомар, не терялся. Молодой да симпатичный, при сцене – без наживки удить можно. Гандрий не завидовал, но удивлялся. Зачем брату столько?
– А их всего только две, – сказал как-то Отомар. – Та, что ищу – и все остальные.
Гауптштурмфюрер СС Харальд Пейпер шагнул за порог и, прежде чем осмотреться, принюхался. Так и есть! Духи, причем непростые, не обычная «шинель» с прилавка. Ох, брат, брат!
