Текст книги "Мне не больно"

Автор книги: Андрей Валентинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Сзади шумно дышал Ерофеев, и Ахилло мельком подумал, каково сейчас молчать общительному майору. Уж его бы воля, он покрыл бы неведомую нечисть по всем правилам, в три этажа да по полному ранжиру…

Шорох стал тише. Где-то вдали раздался долгий безнадежный стон, и тут на закрытые веки упал бледный неровный свет.

– Можете открыть глаза, – спокойно произнес Гонжабов. – Прошли.

Ерофеев помянул Христа, Богородицу, Крест Животворящий и Пресвятую Пятницу. Облегчив душу, он полез за папиросами. Михаил тоже с немалым удовольствием вдохнул показавшийся знакомым и родным никотиновый дым.

– Не радуйтесь, – предупредил бхот. – Это – не худшее.

– Эх, жаль, спирт в рюкзаке остался, – вздохнул майор. – Слышь, Гонжабов, что это было?

В голосе Ерофеева уже не было и следа насмешки над суеверным тибетцем, скорее в нем сквозил плохо скрываемый страх.

– Не скажу. Это нельзя называть по имени, да и имя вам неведомо. Те, кто охранял пещеру, знали свое дело…

– Ну ты точно как баба, Гонжабов! Одни, мать твою, местоимения: «он», «они», «те», «эти»! Вот посажу тебя отчет писать!

Послышался негромкий смех:

– Меня плохо учили русскому. Когда я выступал на Исполкоме Коминтерна, люди Запада тоже были недовольны…

– «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и не встретиться им никогда, – с удовольствием процитировал Ахилло, – лишь у подножия Престола Божия в день Страшного Суда…»

– Пушкин, что ли? – хмыкнул майор. А бхот неожиданно заинтересовался:

– Сказано мудро. Из какой священной книги эти слова?

– Редъярд Киплинг, бард империализма, – охотно пояснил Михаил, англичанин, жил в Индии…

Гонжабов кивнул:

– Он прав. Время для такой встречи настало, Суд уже скоро…

– Ох, ребята, доболтаетесь, – пообещал Ерофеев. – Ты, Гонжабов, с какого года в партии? С двадцать первого, кажется? Ну куда товарищи смотрели? А еще коминтерновец! Суд ему Страшный подавай!

Бхот внезапно обернулся:

– Ты, упрекающий меня! Твой дед был деревенским колдуном, отец твоей жены – жрец бога Христа, твои дети освящены его именем. Рассказал ли ты об этом? Или то, что можно русскому, нельзя бхоту?

Ерофеев даже отшатнулся:

– Да откуда ты, мать твою… Чего мелешь? Дед был не колдуном, а знахарем – травами лечил! И Варькин батя сан давно снял… Да кто тебе сказал об этом?

Гонжабов улыбнулся. Ерофеев шумно вздохнул и почесал затылок:

– Ладно, припек! Хотя, между прочим, Варька детей без меня крестила… Ну, Гонжабов, тебя бы в контрразведку!

– Я работал там.

– Коллега. – Майор усмехнулся и махнул рукой. – Ладно, мир! А ты чего это про меня да про меня. Вон, про капитана скажи!

Бхот бегло взглянул на Ахилло:

– Тебе не в чем его упрекнуть. Когда настанет Суд, он даже не услышит Зова. Он не только слеп, но и глух…

Нельзя сказать, чтобы подобная фраза понравилась Михаилу. Впрочем, заводиться он не стал, тем более что отдохнувший майор скомандовал поход, и Ахилло оставалось рассуждать о судьбе атеиста на Страшном Суде про себя.

Снова потянулись темные галереи, изредка перемежавшиеся небольшими освещенными площадками. Пару раз Ахилло замечал глубокие ниши в стенах, один раз пришлось спускаться по лестнице, у подножия которой наблюдательный майор разглядел в тусклом свете очередной папиросный окурок. Их враги, сумев благополучно миновать препятствия и ловушки, по-прежнему опережали отряд майора.

Тьма постепенно сменялась серым сумраком. Повеяло свежим ветром, пыли, хрустевшей под ногами, стало заметно меньше. Очередная галерея была шире и выше, в стенах темнели глубокие отверстия, похожие на окна, за которыми, правда, был не день, а черная тьма.

Гонжабов остановил отряд. Он прислушался, а затем быстро прошел вперед, к самому концу галереи. Вернувшись, он на минуту задумался.

– Ждите здесь, – наконец распорядился он, – может, получится…

– Ты куда? – неуверенно позвал Ерофеев, но бхот, не обращая на его слова ни малейшего внимания, вновь направился к выходу. Майор крякнул и, сделав знак Михаилу, поспешил следом.

Здесь было заметно светлее. Выглянув наружу, Михаил так и замер: галерея привела их в огромный круглый зал, освещенный льющимся откуда-то сверху бледным дневным светом. Здесь уже поработали люди – поверхность стен была выровнена, по углам возвышались мощные квадратные колонны, а в центре находился серый четырехугольник с углублением посредине. Это место походило на храм, хотя бог, которому здесь поклонялись, оставался незрим.

Ерофеев толкнул Михаила, указывая куда-то в глубь зала. Ахилло присмотрелся и кивнул: этого он не разглядел с первого раза. В полутьме можно было различить темные силуэты – один, второй, третий. Огромные скульптуры из сплошного черного камня стояли вдоль стен. Слабый свет не давал различить подробности, и Ахилло невольно потянулся вперед.

– Да стой ты! – Лапища майора потянула за плечо. – Лучше на Гонжабова глянь!

Бхот стоял посреди зала, лицом к черным фигурам: руки разведены в стороны, голова откинута назад, стоял недвижно, словно превратившись в камень.

– Гимнастику делает, – хмыкнул Ерофеев, – во псих!

– Медитация. – Ахилло тоже улыбнулся, вспомнив читанное в детстве о тайнах Востока. Майор недоверчиво покосился на него:

– Один хрен! Слышь, может, мы зря здесь торчим?

И тут он охнул, как-то даже подавшись назад. Между руками бхота проскочила яркая белая искра. Еще секунда – и перед неподвижной фигурой Гонжабова засветилась бледным огнем сплошная полупрозрачная стена. Бхот по-прежнему не двигался, лишь голова еще больше запрокинулась назад и кисти, казалось, чуть подрагивали.

Внезапно все кончилось. Гонжабов медленно выпрямился и устало опустил руки.

– Циркач, – прокомментировал Ерофеев, – еще бы пламя из ноздрей пустил…

Гонжабов не спеша возвращался. Подойдя к порогу, где его ждали майор и Ахилло, он коротко кивнул:

– Можно идти…

Ерофеев хмыкнул и, закинув карабин за спину, шагнул в зал. Ахилло последовал за ним, преодолевая соблазн хотя бы на минуту свернуть в глубину таинственного храма. Бхот неслышно шел последним.

– Ты чего это делал? – Майор обернулся к Гонжабову. – Просто так, что ль, пройти нельзя? Факир нашелся!

– Они прошли просто так… Погляди вперед! Майор – повернулся – и застыл на месте. На каменном полу лежало тело, безжизненно раскинув руки. Десантный комбинезон, кавалерийский карабин, знакомые немецкие ботинки…

– Мать моя! – Ерофеев нагнулся над трупом и покачал головой. – Ну и плохо же мужик помер!

Михаил был привычен к подобному – за годы службы в Большом Доме приходилось видеть всякое, – но все же ощутил приступ тошноты. Майор был прав, немецкий разведчик умер плохо. Кисть правой руки оторвана напрочь, белокурые волосы слиплись от крови, вместо лица осталось какое-то кровавое месиво, а из раскроенного черепа вытекал темно-желтый мозг. Что-то, обладавшее невероятной силой и жестокостью, рвало на части человеческое тело, превращая его в окровавленные клочья. Михаил неожиданно пожалел врага: такой смерти нельзя желать никому.

– Они пытались пройти, – пояснил бхот, – а он остался, чтобы прикрыть остальных… Ерофеева передернуло:

– И чего? Эта… дрянь… все еще здесь?

Гонжабов кивнул. Майор затравленно оглянулся и быстро зашагал дальше, прочь от окровавленного трупа. Ахилло тоже невольно оглянулся, и вдруг ему показалось, что из глубины зала послышался какой-то шум. Одна из черных статуй дрогнула…

– Дуем отсюда! – позвал Ерофеев. – Ну его к бесу!

За порогом страшного зала остановились. Ахилло достал пачку папирос, майор щелкнул зажигалкой.

– Вопрос первый, – Михаил заставил себя усмехнуться, – как мы вернемся назад? Вопрос второй – как прошел сюда гражданин Валилов?

– Первый вопрос отметаю как провокационный, – тут же отреагировал майор. А вот насчет Валилова – и вправду… Чего-то тут не так. Ты как думаешь?

– Думаю, здесь он не шел. К этому Голубому Свету есть другой ход, и пастух прекрасно знал это. Похоже, когда оползень открыл вход в пещеру, он испугался, что тайна будет раскрыта, и поспешил сообщить первым. А может, награду думал получить…

– И сгинул, – закончил Ерофеев. – Видать, свои же убрали… Чего скажешь, Гонжабов? Вновь легкое пожатие плеч:

– Далеко бы он не прошел. Другой ход должен быть, но гадать ни к чему.

– Это верно! Пошли!

Майор решительно затоптал окурок и зашагал дальше. Проход стал еще шире и внезапно сменился ступенями широкой лестницы. Ахилло почувствовал что-то странное. Он взглянул наверх: лестница была залита ровным голубым сиянием…

– Синий свет! – Ерофеев тоже заметил это. – Точно! Ну, кажись, пришли! А ну-ка, к бою!

Он передернул затвор карабина, вглядываясь в полутьму. Лестница кончалась небольшой площадкой. Они поспешили наверх. Ступени казались бесконечными, но вот и они остались позади. Ровная площадка вела к широкой двери, высеченной в глухой скале…

– Тихо! Не высовываться! – Майор осторожно прокрался вдоль стены и заглянул в проход. – Ух ты! Капитан, дуй сюда!

Ахилло подошел, быстро заглянул внутрь – и застыл…

За дверью был зал, большой, круглый, с гладкими, словно полированными, стенами и высоким потолком, уходящим куда-то в неведомую высь. Живой колышущийся свет заполнял все пространство. Казалось, воздух горит голубым огнем, но огонь этот был холодный, поглощающий, а не дающий тепло.

В центре зала темнело большое круглое отверстие с ровными гладкими краями. Свет шел оттуда, поднимаясь огромной ровной колонной. Пламя больше походило на водопад, только падающий снизу вверх, свет был плотный, переливающийся, по его поверхности пробегали белые искры, светящаяся колонна время от времени неслышно подрагивала. Зрелище завораживало, заставляло забыть и о времени, и о цели прихода. Хотелось просто смотреть – и дышать легким, чуть наэлектризованным воздухом, так не похожим на спертый дух подземелья.

– Нашли-таки! – удовлетворенно заметил майор, с трудом отрывая взгляд. Ну чего, Гонжабов, это то самое?

– Да, – бхот был, казалось, совершенно спокоен – удивительное зрелище оставило его равнодушным, – кровь Бранг Сринмо… Много веков назад великий Бог Кунтузампо поверг ее с небес и затоптал в землю. Из ран до сих пор льется кровь. Она испаряется и голубым светом уходит в небеса…

– Ну да, кровь… – Ерофеев покосился на бхота, но не стал поднимать опасной темы о суевериях и мистике. – А чего мне в отчете написать?

– Это какой-то неизвестный вид энергии, – предположил Ахилло, по-видимому, его источник где-то очень глубоко под землей. Может, это древний вулкан…

– Ладно, Тернем разберется, – подытожил майор, – напишу, чего видел… Подойдем поближе? Как, Гонжабов, не опасно?

Бхот прислушался:

– Опасно. Но здесь оставаться тоже не стоит. Нас уже видят…

– Типун тебе, – откликнулся майор и перешагнул порог.

Пол под ногами был гладким, ноги скользили. Михаилу даже показалось, что под ними не камень, а что-то иное, подобное толстому стеклу.

Вокруг было пусто, только слышалось легкое гудение, идущее из светящегося колодца. Ахилло взглянул вверх и заметил под самым потолком вырубленное в камне изображение огромной, раскинувшей крылья хищной птицы…

– Стой! – услышал он голос Ерофеева. – Кажись, война отменяется…

Посреди зала, неподалеку от колодца, откуда вырывалось холодное синее пламя, неподвижно лежали два тела в десантных комбинезонах. Оружие валялось рядом, но, странное дело, стволы карабинов оказались расплющены, словно попали под паровой молот.

Первый труп – высокого крепкого парня – лежал на животе. Вначале трудно было понять, что именно вызвало смерть, но когда тело слегка приподняли, голова откинулась назад так, что стало ясно: парню сломали шею – сильным ударом, не оставившим на коже заметных следов.

Второй труп лежал на боку: невысокий худой мужчина с характерным скуластым лицом и узкими раскосыми глазами. На лице бхота застыла гримаса ужаса, рука мертвой хваткой вцепилась в собственное горло…

Гонжабов присел рядом с мертвым соплеменником и осторожно провел руками по воздуху, не касаясь тела. Затем встал и покачал головой:

– Ты чего, знал его? – осведомился майор, обыскивающий между тем карманы первого мертвеца.

– Да. Ему было доступно многое… Да примет его великий Яма, владыка преисподней…

– Опять завел шарманку! – скривился Ерофеев. – Изменник он, Гитлеру, продался, гад! Во, капитан, смотри!

В кармане мертвеца оказалась внушительного вида бумага с печатями и размашистыми подписями: Михаил подошел поближе: документ, подписанный Ежовым, содержал просьбу ко всем советским учреждениям оказывать помощь спецгруппе НКВД.

– Если фальшивка, то сделано неплохо, – заметил Ахилло. – Я бы поверил.

– Что значит «если»? – возмутился майор. – Ясное дело, фальшивка! Но ты прав, я бы и сам поверил… Слышь, капитан, а вдруг это и не гансы? Во история будет! Как раз на двадцатилетие Октября!

– Да, костей не соберем, – кивнул Михаил. – Хотя какой с нас спрос: мы шли, на нас напали…

– Во-во! – Ерофеев неодобрительно покачал головой. – Да кто нас спрашивать будет? Нам еще надо доказать, что и этих не мы порешили… Ладно, Гонжабов, ты как? Будешь измерения проводить? Все-таки эксперт!

Бхот усмехнулся:

– Нет, не буду.

– То есть как? – не успокаивался майор. – Доложим гражданину Тернему, а потом Выяснится, что это одна видимость, без всякой пользы!

– Пользы? – Гонжабов оглянулся, узкие глаза потемнели. – Этим двоим уже показали… пользу. Сейчас покажут и нам. Смотри!

Он поднял руку, указывая куда-то вверх. Ерофеев удивленно поднял взгляд, ничего не понимая.

Ахилло тоже ничего сразу не заметил, но затем стал различать что-то напоминающее полупрозрачный купол. Казалось, их накрыла легкая, еле заметная синяя сфера.

Михаил осторожно подошел к ее краю. Ничего не изменилось, но в ушах послышалось еле различимое жужжание. Он протянул руку – пальцы ощутили тепло.

– Чего там? – окликнул его майор, но Ахилло, не отвечая, поднял с пола один из искореженных карабинов, попытавшись просунуть приклад через невесомую поверхность купола. Жужжание усилилось, и тут приклад начал чернеть. Запахло горелым, Михаил едва успел бросить карабин – приклад уже дымился.

Все еще не веря, Ахилло скомкал оказавшийся в кармане бумажный рубль, бросив его прямо на голубую поверхность. Вспышка – и обгоревший клочок бумаги медленно упал на пол…

– Мы в ловушке, – стараясь говорить как можно спокойнее, сообщил Ахилло. Кондрат, не подходи ближе!

Майор не послушал. Косо взглянув на дымящийся карабин, он осторожно подошел к голубой сфере с другой стороны, медленно занес ногу и с криком отскочил – носок сапога дымился…

– Похоже на высокое напряжение, – растерянно проговорил Ахилло, наблюдая, как Ерофеев, высказываясь во всю ширь души, сдирает с ноги сапог. – Но я такого… Но это же здорово! Защитное поле!

– Хрен там защитное! – Майор наконец-таки снял сапог и теперь разбирался с портянкой. – Накрыли нас, как мышей в мышеловке! Посмотри, капитан, прохода нигде нет?

Ахилло обошел кругом, но сфера была без единого зазора. Поднимаясь от ровной поверхности пола, она смыкалась прямо над головами.

Гонжабов стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Похоже, бхота забавляла реакция его спутников.

– А ты чего? – повернулся к нему майор. – Небось знал заранее, вражина!

– Ты хотел увидеть пользу? – усмехнулся бхот. – Ты увидел. Что еще ты желаешь узнать?

Ерофеев лишь зарычал, безнадежно окинув взглядом еле заметно мерцавшую сферу, и обратился к Ахилло:

– Че делать, капитан, посоветуй!

– Меньше дышать, Кондрат. – На Ахилло накатила мрачная ирония. – Вдруг это поле воздух не пропускает?.. А вообще-то можно вступить в переговоры. Думаю, за нами наблюдают.

Ерофеев недоверчиво покосился сперва на Михаила, затем на столб голубого света, бесшумно уходящий ввысь, подумал и, оправив куртку, шагнул поближе к центру площадки. Прокашлявшись, он расставил пошире ноги и гаркнул:

– Внимание! Я – старший лейтенант государственной безопасности Ерофеев! Предлагаю немедленно прекратить безобразие и выходить без оружия! Повторяю! Уберите защитное поле и выходите!

Сухой смешок: смеялся Гонжабов.

Майор покрутил головой, прислушиваясь, но в зале стояла тишина, нарушаемая лишь легким шипением, доносившимся из глубины колодца.

– Мужики! Да прекратите же! – воззвал майор. – Свои мы! Отключите эту дрянь!

– …Нет…

Голос раздался словно ниоткуда. Ничто не нарушило тишину, слово родилось прямо в сознании. Ахилло быстро огляделся, но никого не увидел. Правда, глаза различили то, что он пропустил раньше: напротив входа, через который они проникли в зал, находилась узкая, высеченная в скале лестница, уводившая куда-то вверх. Именно там мог прятаться невидимый наблюдатель.

Ерофеев крутнулся на месте и полез в нагрудный карман:

– Эй, товарищи! У меня предписание оказывать нам содействие! Сам товарищ Молотов подписал! Мы свои! Эти, которые сюда пришли, были немецкими шпионами…

Майор немного подумал, затем вздохнул, прокашлялся и продолжил:

– За то, что прикончили их, спасибо! А теперь выпустите нас!

Ответа не было. Голубая сфера все так же мерцала, светилась уходящая ввысь колонна, эхо гасло в пустоте рукотворной пещеры.

Несмотря на опасность, Ахилло на миг ощутил нечто напоминающее злорадство. Самоуверенный, казалось, всесильный майор, не боявшийся даже Большого Дома и присных его, явно растерялся и был близок к панике. Правда, Михаил постарался тут же прогнать это чувство: все-таки они с Ерофеевым – в одной связке, к тому же его самого начало угнетать бездействие. Рука потянулась в карман, где лежали папиросы.

– Ваше преподобие, у вас тут курить можно?

– …Курите… – Голос вновь возник прямо в сознании, и Ахилло не без смущения подумал, что неизвестный вполне может читать его мысли.

– Сударь, не соблаговолите ли показаться? – Михаил говорил негромко, догадываясь, что его прекрасно слышат. – Это невежливо по отношению к трем усталым путешественникам!

– Шутишь? – буркнул майор. – Хороши шутки…

– В сказке «Аленький цветочек» в подобной ситуации гостям предлагались яства и пития. Нам бы это не помешало…

– …Вам они не понадобятся. – Ответ был настолько ясен, что Ахилло невольно вздрогнул: шутить с ними не собирались. Майор взъярился:

– Ну ты! Хочешь нас прикончить, так кончай сразу! А то спрятался, как крыса, и еще глумишься!

– …Я не звал вас сюда…

Ерофеев и Михаил переглянулись. Похоже, переговоры не давали результатов. Майор на всякий случай сделал шаг к краю сферы, протянул руку – и тут же отдернул:

– Жжет, стерва! Эй ты, там! Ты чего, не веришь, что мы свои? Слушай, хрен с тобой, оставляй нас здесь и позвони в Симферополь, я тебе телефон дам! Только не забудь вернуться!

– …Я знаю, кто вы… – голос возник вновь, и на Этот раз в нем не было бесстрастия – неизвестный говорил с горечью и печалью. – Я слышал ваши разговоры и узнал о вас достаточно, майор Ерофеев! Те, другие, тоже говорили по-русски и тоже хотели добраться сюда…

– Да они шпионы! – крикнул Ерофеев без особой уверенности в голосе.

– …Ты не ошибся, они прибыли из Германии. Но и они, и вы хотели одного. Что ж, они уже побывали здесь и увидели, что желали. Теперь – ваша очередь. Я не буду убивать вас, но вы уснете и будете спать, пока хозяин Голубого Света не возвратится.

– Это ж сколько?.. – только и пробормотал Ерофеев, у которого, похоже, не осталось сил на споры.

– Долго! И я не знаю, сумеете ли вы проснуться к концу срока. Но вы сами виноваты!

– Мы приказ выполняли! – вздохнул майор. – Правительственный, приказ! Ты чего, враг народа? Не понимаешь? Свет этот для нужд страны требуется! Неужели не ясно?

– Вы не сумеете использовать Голубой Свет для добра. Им можно лечить, им можно спасать умирающих, но вам он нужен для другого. Не будем спорить. Вы выполняете свой долг» я – свой.

– Вражина, – вздохнул Ерофеев и вдруг, выхватив пистолет, стал посылать пулю за пулей в светящуюся поверхность сферы. Зал наполнился грохотом, гулко перекатывалось эхо, но ни одна из пуль не вырвалась наружу. Яркие огоньки вспыхивали и гасли: защитный купол испарял свинец.

– Мать твою… – Майор опустил оружие и скрипнул зубами. – Эх, надо было мою роту взять! Вместе б мы показали…

Ответа не было. Похоже, неизвестный столь же мало боялся роты Ерофеева, как и. его самого. Михаил думал о другом: выход должен быть! Ерофеев напрасно терял хладнокровие, надо постараться затянуть разговор, вывести неизвестного из равновесия…

– …Слушайте, кто вы? – крикнул он. – Для колдуна вы слишком невежливы!

– Ваш спутник знает. Мой предок был оставлен, чтобы охранять Голубой Свет от таких, как вы. Я – не один. Предатель хотел получить награду, но уже поплатился. Напрасно ты называешь меня колдуном. Каждый обороняется тем оружием, которое имеет…

– Вражина… – безнадежно повторил майор, сжимая в руке бесполезный пистолет и в сотый раз оглядывая пустой зал. – Ничего, наши до тебя все равно доберутся! С Советской властью не потягаешься!

– …Я не враг Советской власти. Это власть народа. Мы хотели рассказать о Голубом Свете и объяснить, как его можно использовать. Но теперь у власти вы – те, кто народ расстреливает. Вы уйдете – через десять лет, через полвека. Тогда, может, мы поделимся тайной. Но до того путь таким, как вы, сюда закрыт. Вам не победить!

– Ты забыл обо мне!

Голос прозвучал неожиданно – резкий, злой, полный уверенности и силы, появившись тоже в сознании. И Михаилу потребовалось несколько секунд, чтобы понять, кто вступил в спор.

Говорил Гонжабов. Он стоял все в той же позе, маленький, худой, со скрещенными на груди руками. Губы не двигались – лишь в их уголках залегла недобрая усмешка:

– Ты надеешься на старого шута Кунтузампо, но он давно оставил Землю. Посмотрим, справишься ли ты с посланцем Шинджи!

Руки Гонжабова медленно поднялись вверх, тело напряглось, голова запрокинулась назад. Несколько секунд прошли в полном молчании, даже подземный шум, казалось, стих. Но вот бхот выпрямился, между рук сверкнуло белое пламя, и внезапно по всей поверхности сферы пробежали черные пятна. Голубой купол дрогнул, завибрировал. Чернота расползалась, обтекая мерцающее свечение. Запахло озоном, послышался резкий хлопок, как будто лопнул воздушный шар…

Купола – как не было, бесформенные клочья голубой оболочки медленно таяли в воздухе. Гонжабов опустил руки, вновь скрестив их на груди.

Ерофеев шумно вздохнул, затем быстро повернулся к Ахилло:

– Капитан! Беги к выходу, прикрою!

– Не спеши! – На этот раз бхот говорил нормально – своим обычным голосом.

– Ты ведь хотел познакомиться с Хранителем?

Майор секунду подумал, а затем вынул из кобуры парабеллум. Михаил тоже достал оружие, но без всякой охоты: он вдруг понял, что оно не понадобится. Кроме того, Михаилу почему-то совсем не хотелось стрелять в неизвестного. Достаточно и того, что они уйдут с миром…

На всякий случай майор все же отошел подальше, заняв позицию неподалеку от черного отверстия, ведущего в галерею. Ахилло встал рядом. Теперь оба они находились за спиной Гонжабова. Тот не двигался.

– Эй! – позвал Ерофеев. – Гражданин Гонжабов! Может, уйдем, ну его!

– Нет… – еле слышно донеслось до них. – Нет…

Ерофеев чертыхнулся, но тут же умолк. Вдали послышался звук шагов, кто-то спускался по каменной лестнице. Майор вздрогнул и поднял руку с пистолетом, но ладонь Ахилло тут же сжала ствол. Ерофеев взглянул удивленно, но оружие все же опустил…

Человек был высок и широкоплеч. Несмотря на нелепый наряд – старый ватник и шапку-треух, – в нем чувствовались сила и гордое достоинство. Он был безоружен, большие сильные руки сжимали лямки сброшенного с плеч полупустого рюкзака и сухой ореховый прутик с пожелтевшими листьями.

Гонжабов ждал, не двигаясь. Неизвестный спустился вниз, на секунду задержался возле бесшумно уносившейся вверх голубой колонны, затем шагнул вперед.

– Мать честная! – ахнул майор. Ахилло невольно улыбнулся:

– Здравствуйте, товарищ Семин! Мы вас не обманули, в пещере действительно есть погребение. Правда, не палеолит, но тоже интересное…

– Да, тавры. Седьмой век до… – Теперь директор школы говорил нормальным, немного усталым голосом. – Очень интересная находка… Добрый вечер, товарищи…

– Т-ты… Вы… – Майор помотал головой, словно увидев призрак. – Товарищ Семин, да е-мое! Да вы чего? Да вы же партийный!

Семин улыбнулся, правда, улыбка вышла невеселой.

– Ваш «профессор» из Ташкента, кажется, понял все сразу. А вы все же ошиблись: у вас карта Генерального Штаба. Она секретная, археологам такие не выдают, даже копии снимать запрещают.

Он бросил рюкзак на пол и медленно повернулся к неподвижному Гонжабову. Тот поднял голову и внезапно, приложив сложенные ладони к груди, поклонился.

– Я готов, – Павел Иванович легко взмахнул ореховым прутиком, словно в его руке была шпага, – можешь начинать!

– Постойте, товарищ Семин! – Майор уже пришел в себя. – А ну бросьте эту дурь! Побазлали – и будя! Будем считать, что вышло недоразумение. Пошли в Перевальное, оттуда в Симферополь позвоним…

На лице директора школы вновь промелькнула невеселая усмешка:

– Правда? Вы не пошлете меня в ваш истребительно-трудовой лагерь? И мою семью не отправят в ссылку?

– Ты вот чего… – Ерофеев на секунду задумался. – Вижу, ты не зря про своего деда-шамана скрывал. Хрен с тобой, скрывай и дальше. А так как ты человек, вижу, верующий, да еще верующий во всякую хрень, то с тебя спрос другой. Только язык больше не распускай да фокусы свои дурацкие брось. Че, Михаил, не будем его твоим орлам сдавать?

– Ни в коем случае! – Ахилло внезапно почувствовал огромное облегчение. Мы сообщим, что товарищ Семин героически истребил отряд немецких диверсантов… Всем – медали и пряники к празднику…

Павел Иванович покачал головой:

– Я не желал и не желаю вам зла, товарищи. Вы – слепые, но тот, кто послал вас, к сожалению, зрячий. Вы даже лучше, чем мне казалось. Только сейчас решаете не вы… Ты, тибетский заброда, покажи, чему научили тебя твои бесы!

Ахилло рванулся вперед, но тело уткнулось в невидимую упругую стену. Рядом ругнулся майор, потирая ушибленный локоть. Гонжабов поднял правую руку и легко двинул кистью – Семин пошатнулся, но тут же выпрямился и взмахнул прутиком.

В глаза ударила яркая белая вспышка, и почти тут же ее сменила глухая чернота. Когда Голубой Свет вновь наполнил зал, бхот стоял все там же, а его противник отступил на шаг, держа перед глазами открытую ладонь. Сломанный прутик бессильно валялся под ногами.

Руки бхота начали медленно сходиться, наконец сомкнувшись над головой. Семин резко выбросил ладонь вперед, но тут же вскрикнул и опустил руку.

– И это все, чему научил тебя Кунтузампо? – В голосе Гонжабова звучало торжество. – Мои бесы учат лучше!

Он дернул рукой, Семин пошатнулся, новый взмах – и из рассеченного лба хлынула кровь.

– Стой, Гонжабов! – Ерофеев бессильно ударил рукой в невидимую стену. – Ты чего надумал, гад?

Ахилло застыл, не зная, что предпринять. Он вспомнил схватку у входа на Караби – невидимые удары, сбивавшие с ног… Похоже, бесы в самом деле кое-чему научили обитателей неведомого тибетского монастыря…

Гонжабов вновь поднял руку, но Павел Иванович внезапно выпрямился, выбрасывая вперед открытую ладонь. Бхота качнуло, новое движение Гонжабов упал на бок, но тут же вскочил, ударяя рукой по воздуху. Семин поднял ладонь, защищаясь, но в этот миг правая рука тибетца резко рванулась вперед, худые смуглые пальцы сомкнулись…

Короткий крик. Семин схватился за грудь и начал медленно оседать на пол. Гонжабов стоял на месте, неспешно вращая кистью, словно пытаясь что-то ухватить и сжать. Ватник, накинутый на плечи Семина, распахнулся, из-под порванной на груди рубашки текла кровь…

– Отправляйся к Шиндже! – презрительно бросил бхот. – Скажи, что Нарак-цэмпо кланяется ему! Запомни это имя, чтобы повторять его в преисподней!

Семин опустился на колено, пытаясь схватить что-то невидимое, вонзившееся в сердце. Гонжабов вновь сжал скрюченные пальцы, его противник застонал и упал навзничь, прижимая руки к окровавленной груди.

И тут Ахилло почувствовал, что невидимая стена исчезла. Не теряя времени, он оттолкнул бхота и бросился вперед. Ерофеев опередил его, первым склонившись над раненым…

– Мать честна…

Ахилло лишь вздохнул. Сквозь разорванную грудь белели ребра, кровь лилась потоком, и было странно, что человек все еще жив. Белые губы шевельнулись:

– Я… сделал что мог… Другие сделают больше…

– Я задушу твоего щенка! – Гонжабов уже стоял рядом, на Смуглом лице застыла гримаса ненависти и злобы. – Я перебью твоих родственников до седьмого колена!

– Я вернусь! – В глазах умирающего внезапно мелькнула усмешка. – Я вернусь, Нарак-цэмпо! Мы еще встретимся…

Лицо Семина пожелтело, голова слегка дернулась. Ерофеев опустил руку, сжимавшую запястье раненого:

– Кончился…

Михаилу было не по себе. То, что случилось, – неправильно. Они не должны были допустить такое…

– Глажданин майол! Заключенный Гонжабов пликаз выполнил!

Сквозь нелепое паясничание Нарак-цэмпо прорывалось жуткое в этот час торжество: от бесстрастия того, кого учили молчанию, не осталось и следа…