Текст книги "Секретные объекты «Вервольфа»"

Автор книги: Андрей Пржездомский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Смертельную тоску и тревогу испытывало немецкое население Кёнигсберга, готовящееся ощутить на себе «зверства восточных варваров», – фашистская пропаганда вовсю живописала о том, как «большевики» насилуют женщин, убивают детей и стариков, грабят и разрушают все вокруг. «Перед лицом азиатских орд немцы, с молоком матери впитавшие дух тевтонов, должны или отстоять свою родину, или умереть в бою», – призывала нацистская пропаганда.

Паника уже давно охватила осажденную восточнопрусскую столицу. Тысячи людей с январских дней прорыва русских к морю пытались выбраться к спасительному порту Пиллау через узкую горловину южной части Земландского полуострова, запруживая шоссейные и грунтовые дороги, занимая любые сохранившиеся строения и лесные массивы. Все это перемешивалось с войсками, растерянными и деморализованными, понимающими, что дни кёнигсбергской группировки сочтены и очень скоро наступит апофеоз «героической обороны» – Красная Армия начнет генеральное наступление и штурм Кёнигсберга. В то, что «форпост на Востоке» устоит, верили только либо потерявшие разум фанатики, либо не видавшие еще крови юнцы с фаустпатронами да престарелые «ветераны Первой мировой», надеявшиеся своими «фольксгеверами» [142]142
  Volksgewehr (нем.) – тип винтовки, выпускавшейся в конце Второй мировой войны в условиях тотальной мобилизации в гитлеровской Германии, представляющей собой упрощенный до примитивности вариант карабина К-98.


[Закрыть]остановить семь советских армий. Регулярные пятничные чтения по радио передовиц Геббельса из еженедельника «Дас Райх» вызывали у людей уже не уверенность, а раздражение и скрытую злость.

Шестисотметровый пролив, разделяющий полуостров, на котором находился порт Пиллау, и северную оконечность косы Фрише Нерунг [143]143
  Балтийская коса в Калининградской области.


[Закрыть], был запружен десятками судов. Часть из них была в полузатопленном положении, некоторые лежали на боку на дне пролива, загромождая акваторию и мешая перемещаться военным кораблям и транспортным судам. Время от времени раздавался вой сирены воздушной тревоги, сразу вслед за этим рев бомбардировщиков Пе-2 и разрывы бомб. Немецкие зенитки вяло огрызались. Почти повсеместно на этом участке фронта в воздухе господствовала советская авиация.

Петляя между обломками судов по воде, затянутой мазутными пятнами, залив пересекал небольшой военный катер с тремя пассажирами на борту – высоким шатеном в камуфлированном костюме без знаков различия и двумя эсэсовцами с автоматами.

Это был начальник «Оперативной группы Б» оберфюрер Бёме с охраной. Он только что прибыл в Пиллау и должен был через полчаса встретиться с гаулейтером Восточной Пруссии Эрихом Кохом в его теперешней резиденции Нойтифе [144]144
  Поселок Коса, расположенный на Балтийской косе в Калининградской области.


[Закрыть]на косе Фрише Нерунг.

Каких-нибудь четыре часа назад в управление СД в Кёнигсберге пришла радиограмма, предписывающая Бёме срочно прибыть к гаулейтеру на доклад. Последний раз он виделся с Кохом на совещании в бункере у крайслейтера Вагнера, расположенном под Домом труда [145]145
  Дом труда – место пребывания фашистской организации «Германский трудовой фронт», а также штаб-квартира крайслейтера Вагнера в Кёнигсберге.


[Закрыть]на улице Росгартен [146]146
  Улица Клиническая в Калининграде.


[Закрыть]. Тогда они обсуждали проблемы организации обороны в городе. Кох был задумчив и немногословен. Зато Вагнер прямо-таки сыпал цитатами из выступлений фюрера и доктора Геббельса. Гаулейтер, не выдержав, остановил не в меру многословного коллегу и предложил перейти к обсуждению конкретного плана размещения огневых и фугасных зарядов для подрыва объектов.

Теперь Бёме спешил к гаулейтеру, который расположился со своим штабом в бункере в непосредственной близости от резиденции. Оберфюрер недолюбливал Коха за его высокомерие и пристрастие к роскоши. «Сам вышел из простых железнодорожников, а дорвавшись до власти, стал жить, как вельможа», – с раздражением думал Бёме. По роду своей деятельности Бёме знал, что Коха не любил и его шеф – рейхсфюрер Гиммлер. Когда-то, еще до прихода Гитлера к власти Кох «путался» с левонацистской группой Отто Штрассера [147]147
  Штрассер Отто(1897–1974) – нацистский функционер, сторонник леворадикальных националистических идей, противник Гитлера. Эмигрировал из фашистской Германии в Чехословакию.


[Закрыть], за что чуть было не оказался жертвой террора в «ночь длинных ножей» в 1934 году. Но потом ему удалось все-таки завоевать доверие Гитлера, и он, простив Коха, назначил его гаулейтером Восточной Пруссии. Однако Гиммлер и особенно аппарат СД так и не смогли избавиться от недоверия к Коху, считая, что он в трудную минуту может предать фюрера.

Из мемуаров Эриха Коха «Краткий очерк политической карьеры», написанных им в польской тюрьме.

Июнь 1951 года

«…Летом 1933 года Гитлер вызвал автора этих строк в Мюнхен и заявил ему в присутствии Гесса и Фрика буквально следующее: „Кох, „старый господин“ (он имел в виду Гинденбурга) заявил, что если я назначу вас обер-президентом провинции Восточная Пруссия, то он подаст в отставку. Он (Гинденбург) перед лицом людей своего круга не может назначить обер-президентом радикального социалиста, такого, как вы. Однако я прошу вас дать мне время подумать. Вы никогда не были моим другом, но зато всегда были другом моего самого большого врага – Грегора Штрассера [148]148
  Штрассер Грегор(1892–1934) – нацистский функционер, руководитель фракции НСДАП в рейхстаге, сторонник леворадикальных националистических идей, активно выступал против Гитлера. Убит своими соратниками во время массовой резни в так называемую «ночь длинных ножей».


[Закрыть]. Вы никогда не пользовались ни моей помощью, ни моей протекцией. Все, что создано в Восточной Пруссии, создано целиком вами, без моей помощи. Вы будете обер-президентом Восточной Пруссии, только дайте мне время. „Старый господин“ уступит. Я знаю, что, если вы принесете мне присягу, то вы будете ей верны“…

Это дословное высказывание Гитлера. Я сразу же его записал…»

У причала пассажиров катера ждал «опель», раскрашенный в грязно-коричневые цвета камуфляжа. На этой стороне было полно войск, переправившихся из Пиллау и готовящихся к обороне. Повсюду выкапывались окопы, делались завалы из остовов сгоревших автомобилей, обустраивались долговременные огневые точки. Пункт приема раненых, оборудованный во дворе сгоревшего дома, был переполнен. Сновали санитары с носилками, медсестры помогали передвигаться ходячим, перед палатками на земле лежали десятки тел с белеющими повязками, не то еще живых, не то уже скончавшихся от ран людей. И среди этого прифронтового хаоса бродили оборванные фигуры в гражданской одежде – перебравшиеся на эту сторону кёнигсбержцы, рассчитывающие найти спасение на косе и теперь блуждающие в поисках временного пристанища и пищи.

Поселок Нойтиф был уже частично разбит бомбовыми ударами советской авиации. Несколько домов горело, и никто, конечно, не собирался их тушить. Колонна грузовиков стягивалась к старой крепости, расположенной на берегу моря чуть в стороне от поселка. Там шли интенсивные приготовления к долговременной обороне: завозились боеприпасы, вооружение, запас продовольствия, минировались подступы к капонирам.

«Опель», подпрыгивая на рытвинах, образовавшихся на некогда безукоризненно ровной дороге, беспрепятственно выехал из поселка. Патруль полевой жандармерии, увидев автомобиль, вытянулся, приветствуя высокого посетителя. Дело в том, что «опель» принадлежал штабу гаулейтера и все охранники знали, что если машина едет в сторону резиденции, то она, скорее всего, везет кого-то на доклад к Эриху Коху.

Проехав мимо аэродрома с громадными ангарами, разбитыми во время последних бомбардировок, и обломками сожженных «фокке-вульфов» и «мессершмиттов», автомобиль свернул на узкую бетонную дорогу. Здесь уже не было ни души, так как патруль никого не допускал в район резиденции без спецпропусков. А их имели только немногочисленная обслуга, высшие чины НСДАП, ну и, само собой разумеется, отдельные руководители СД и гестапо.

Проехав по прямой дороге около пяти километров, автомобиль остановился перед глухими металлическими воротами. Резиденция гаулейтера была окружена высоким деревянным забором, покрашенным в темно-зеленый цвет. Повсюду на высоких шестах с оттяжками была развернута маскировочная сеть – штаб гаулейтера тщательно маскировался, чтобы, не дай бог, его не заметили с воздуха. Пока, по-видимому, советские летчики ничего не знали о резиденции. Бомбы ложились в районе аэродрома, в поселке, у старой крепости. Здесь же не было ни одной воронки.

Охрана в маскировочных костюмах проверила документы у вновь прибывших, небрежно козырнув оберфюреру Бёме. «Совсем обнаглели, – с раздражением подумал он. – Если они охраняют гаулейтера, то уже не считают для себя обязательным с должным уважением относиться к старшим по званию». Охрану здесь нес взвод СС, подчиняющийся непосредственно Коху.

Ворота открылись, и автомобиль въехал на площадку перед домом. Здесь уже стояли несколько черных лимузинов, один крытый грузовик, десяток мотоциклов с колясками.

Дом был одноэтажный, с широкими двустворчатыми окнами, имеющими аккуратные ставни-жалюзи. Несколько ступенек вело к широкой двери с навесом, опирающимся на четыре граненые колонны. Черепичная крыша с мансардой, примыкающий к дому гараж с плоской кровлей из гофрированного железа, несколько хозяйственных построек поблизости – вот и вся резиденция. Для любящего роскошь и помпезность Коха это было несколько странным. Бёме, всякий раз бывая здесь с докладами, испытывал чувство удивления: «Скромно живет наш гаулейтер. Совсем не так, как раньше, в Гросс-Фридрихсберге».

Сопровождающие оберфюрера охранники, спросив разрешение, ушли в караульное помещение, а Бёме, поднявшись по ступенькам, уже собрался открыть тяжелую дверь. Но стоявший рядом рослый эсэсовец с автоматом, указав рукой куда-то в сторону, проговорил:

– Господин оберфюрер, пройдите, пожалуйста, в бункер. Гаулейтер ждет вас там.

Бёме прошел под натянутой между деревьев маскировочной сеткой метров двадцать в указанном направлении и оказался у металлической двери в бетонном коробе спуска в бункер. Охранник услужливо открыл ее перед оберфюрером, и тот, придерживаясь рукой за перила, стал спускаться по довольно крутой лестнице в глубь подземелья.

Преодолев небольшой тамбур с вешалкой, Бёме оказался в просторном помещении, освещенном мягким электрическим светом. Деревянное покрытие стен создавало иллюзию легкости конструкции, как будто это не бункер, а какое-то легкое бунгало где-то в предгорьях Альп. На стенах висели несколько картин с сюжетами охоты и большая карта Восточной Пруссии с аккуратными шелковыми шторками.

Из-за стола поднялся адъютант Коха – двухметровый громила со шрамом на правой щеке – гауптштурмфюрер СС Гюнтер Ленц. Когда-то, будучи студентом Кёнигсбергского университета, он был одним из боевиков штурмового отряда Ремпа, громившего еврейские магазины и совершавшего налеты на рабочие кварталы Кёнигсберга. Потом служил некоторое время в четвертом моторизованном полку НСКК [149]149
  NSKK (сокр.) – National-Sozialistisches Kraftfahr-Korps (нем.) – Национал-социалистский автомобильный корпус – гитлеровская военно-спортивная молодежная организация.


[Закрыть]. Где «подобрал» его Кох, точно никто не знал, но уже на протяжении нескольких лет он был бессменным адъютантом гаулейтера.

– Добрый день, господин оберфюрер. Подождите немного, гаулейтер сейчас вас примет.

Бёме опустился в глубокое кресло, протянул руку к газете, лежащей на журнальном столике, но взять ее не успел. Дверь кабинета открылась, и на пороге показался сам гаулейтер.

Гаулейтер был невысокого роста, плотный, с широким лицом и уже обозначившимся вторым подбородком. Острые карие глаза, высокий лоб, темная, едва седеющая шевелюра с небольшими залысинами, массивный нос, придающий лицу несколько простецкое выражение. И, конечно же, знаменитые усики, известные каждому кёнигсбержцу. Вопреки обыкновению Кох был одет не в привычный френч с белой рубашкой и галстуком, на котором красовались петлицы с двумя золотыми дубовыми листиками, увенчанными орлом с распростертыми крыльями, а в камуфляжную блузу с толстой шнуровкой, как какой-нибудь фельдфебель из гренадерской дивизии.

– Дружище Бёме, приветствую вас! Как добрались? Не попали под бомбежку? Проходите. – Кох слегка подтолкнул его в спину. – У меня здесь один гость. Нам нужно поговорить втроем.

Бёме прошел в кабинет.

В стороне от большого письменного стола на диване сидел седовласый мужчина в строгом темно-синем костюме. Рядом с ним на диване лежал набитый бумагами портфель. При появлении Бёме он встал с дивана и, сделав шаг навстречу оберфюреру, произнес:

– Рад встрече, господин Бёме. Как давно мы с вами не виделись.

Оберфюрер Бёме сразу узнал посетителя гаулейтера. Это был доктор Альфред Роде, директор художественных собраний Кёнигсберга, выдающийся ученый-искусствовед, имеющий мировую известность специалист по янтарю.

Первая мысль, мелькнувшая у Бёме, была: «Зачем он здесь? Он же совершенно штатский человек и никакого отношения к подготовке города к обороне не имеет!» Но тут же сообразил: «Кох наверняка неспроста сводит нас вместе в своем кабинете. Есть нечто такое, что для Коха не менее важно, чем оборона города…»

Бёме вгляделся в лицо доктора Роде. Оно было сосредоточенным и казалось несколько взволнованным. По всему было видно, что только что у них с гаулейтером шел какой-то чрезвычайно серьезный разговор. Роде нервно теребил ручку портфеля, передвигая ее из одной стороны в другую, как будто выполнял при этом только одному ему понятную работу.

«Нервничает! – подумал оберфюрер. – Сейчас, может быть, и я занервничаю…»

– Садитесь, господа. – Гаулейтер указал рукой на диван, а сам сел в кресло, стоящее рядом. – Я вызвал вас сегодня для того, чтобы вместе обсудить совершенно секретный вопрос. Не менее секретный, чем те, которыми вы занимаетесь, оберфюрер.

Кох сделал паузу. Провел рукой по густым волосам, потер ладони одна о другую, как бы раздумывая, с чего бы ему начать.

– Господа, положение вы знаете. Русские у стен Кёнигсберга. Наши героические солдаты дерутся, как тигры, отражая удар за ударом. Все, от мальчиков из гитлерюгенда до стариков фольксштурма, встали на защиту нашего города. Мы уверены, и об этом я доложил фюреру, что героические усилия нашего народа и наших солдат отбросят врага от стен Кёнигсберга. Именно отсюда начнется перелом в битве с большевистскими ордами. Перед нами пример Фридриха Великого…

«Интересно, а сам он верит в то, о чем говорит? – подумал Бёме. – „Перелом“, „пример Фридриха“. Безумие! Он не хуже меня знает, что не только городу-крепости, но и всей кёнигсбергской группировке осталось сопротивляться не более двух-трех недель! Иначе бы зачем он дал указание готовить целый поезд для отправки сотрудников гауляйтунга в Саксонию? Железнодорожники уже сформировали этот состав, и он стоит в двух шагах от полицай-президиума в тупике на Северном вокзале».

Кох же, как бы убеждая самого себя, продолжал:

– …Наша оборона неприступна. Наши солдаты тверды, как гранит. Но с трусами и предателями мы будем беспощадны. Расстрел на месте – вот наш ответ тем, кто сомневается в наших силах, кто не уверен в нашей победе!

Кох, видимо, почувствовав неуместность пафоса своей речи, вдруг осекся, как-то даже сник немного. Потом, собравшись с мыслями, продолжил уже более спокойно:

– Господа! Но мы должны с вами думать не только о судьбе города. Здесь, на этом клочке восточнопрусской земли остаются несметные богатства наших музеев и рыцарских замков, ценнейшие художественные собрания, боевые реликвии Пруссии и трофеи рейха. К сожалению, мы не смогли все вывести в глубь Германии. Коварный враг перерезал сообщение по суше, оставив нам единственную возможность – эвакуировать ценности морем или с помощью авиации. Но вы сами представляете себе, что и тот и другой вариант опасны, если не сказать хуже – практически невозможны. В небе господствуют русские самолеты, а на море хозяйничают русские корабли и подводные лодки…

Бёме почему-то вспомнилась речь Коха восемнадцатого октября прошлого года, когда в Кёнигсберг приехал Гиммлер для того, чтобы обратиться к вновь созданным частям фольксштурма. Гром оркестра, заклинания о неминуемой победе германского оружия, крики «хайль» – все это напоминало тогда шабаш ведьм на Броккене [150]150
  По народному немецкому преданию, в Вальпургиеву ночь (30 апреля) ведьмы и колдуны собираются на Броккене – одной из горных вершин Гарца – и устраивают там шумные гуляния.


[Закрыть]. Кох был особенно говорлив. Может быть, ему хотелось продемонстрировать свою решимость и преданность фюреру. Он буквально визжал, призывая новоиспеченных ополченцев «не щадить ни своей собственной крови, ни крови врага», «последовать героическому примеру борцов за свободу времен битвы народов под Лейпцигом», уверял, что «ни один вражеский солдат не ступит на священную землю Восточной Пруссии». Многим, но только не Бёме, тогда еще казалось, что русские не смогут прорваться к стенам Кёнигсберга. Руководители спецслужб, как всегда, оказываются наиболее информированными и избавленными от иллюзий людьми.

– Вы меня слушаете, оберфюрер? – Голос Коха вернул Бёме из прошлогодних воспоминаний.

– Так точно.

– Я говорю о том, что вывезти ценности из города морем или по воздуху мы уже не сможем. Поэтому перед вами… – Кох сделал паузу и поправился: – …перед нами стоит задача исключительной важности – обеспечить размещение сокровищ в надежных тайниках. Я разрешаю использовать все пригодные для этого укрытия, в том числе те, которые строились для размещения баз «Вервольфа», а также предназначались для проведения агентурной работы в городе на случай его захвата русскими. Дело это наисекретнейшее! Никто, кроме вас, господин Роде, и вас, господин оберфюрер, не должен об этом знать…

– Но, господин гаулейтер, для работ такого масштаба надо будет привлечь множество людей, – возразил Бёме.

Доктор Роде, как бы соглашаясь с точкой зрения оберфюрера, кивнул.

– Много людей? Привлекайте! Но делайте это… Как это у вас говориться в полиции? – Кох щелкнул пальцами и слегка улыбнулся. – «Втемную». Да! Делайте это «втемную». Вам помогут военные, вам окажет содействие гестапо. Я скажу крайслейтеру Вагнеру – и он тоже сделает все необходимое. Главное, чтобы круг лиц, знающих об этих объектах, был очень узким. Вы, Бёме, делать это умеете.

– Господин гаулейтер, разрешите? – Бёме, чувствуя, что сказанное занимает Коха ничуть не меньше, чем оборона города, решился задать вопрос.

– Да!

– Во-первых, мне нужно точно знать, о каких ценностях идет речь и где они сейчас находятся. Во-вторых…

– Подождите! Сразу решаем по первому вопросу. – Кох, повернувшись к доктору Роде, сказал – У господина профессора все есть: полные списки вещей, схемы их размещения, вероятные маршруты эвакуации… Речь идет о предметах, которые согласно моему распоряжению были укрыты в подземных бункерах и бомбоубежищах нашего города и в его окрестностях сразу после августовского налета вражеской авиации…

– Но, господин гаулейтер, часть из них не без нашей помощи была вывезена в прошлом году в глубь Германии, – не замедлил вставить Бёме. Но, почувствовав, что этим уточнением перебил Коха, смутился. – Простите, гаулейтер!

Кох не привык, чтобы его перебивали. Даже друзья из числа «старой гвардии». Не говоря уже о том, что это было совсем непозволительно в служебных отношениях. Поэтому Кох слегка поморщился и резко сказал:

– Оберфюрер Бёме, я знаю, что говорю. И веду с вами речь не о тех ценностях, которые находятся в безопасном месте в рейхе. О них позаботятся… Я говорю об экспонатах и трофеях, за которые сейчас отвечает доктор Роде. А они, как вам известно, остались здесь, в городе…

– Простите, гаулейтер!

Кох резко встал. От некоего подобия добродушия, которое проявил Кох при появлении Бёме, не осталось и следа.

– Бёме! Я хочу сказать, что вы головой отвечаете за то, чтобы достояние рейха не попало в руки русских. Пусть оно будет погребено под руинами или похоронено на морском дне. Но оно ни в коем случае не должно достаться большевистским варварам!

– Так точно, гаулейтер. А то, что находится на складах в Метгетене?

– Часть по моему указанию была отправлена в рейх, часть мы разместили тут неподалеку – на двух подземных объектах в Пиллау.

– Господин гаулейтер, я могу быть свободен в выборе объектов для укрытия ценностей?

– Абсолютно, Бёме! У вас в руках все объекты «Вервольфа», все склады СС и СД. Вы знаете все, что связано с оборудованием подземных коммуникаций в интересах обороны города. Действуйте!

– Мы очень внимательно, господин гаулейтер, изучим возможности каждого объекта для размещения ценных предметов и выберем те из них, которые, по нашему мнению, будут наиболее надежными. Но я хотел бы спросить…

– О чем? – Кох насторожился.

– Я хотел бы спросить, разрешаете ли вы рассматривать в качестве объектов укрытия подземные сооружения Королевского замка?

Кох поднял брови.

– Вы считаете, что это потребуется?

– Господин гаулейтер, я полагаю, что некоторые предметы, хранящиеся у господина Роде, имеют такие габариты, что перевозка их в другое место будет слишком опасной.

– Какие, например?

– Ну, положим, Янтарный кабинет.

Оберфюрер Бёме посмотрел на доктора Роде, ожидая поддержки.

– Я согласен, господин гаулейтер, – проговорил до сих пор молчавший Роде. – Янтарный кабинет, упакованный в ящики еще в прошлом году, лучше не перемещать по городу, а спрятать где-то в самом замке или поблизости от него. Если это, конечно, возможно. Он и так изрядно пострадал от…

– Хорошо! Можете использовать и замок! Но учтите, именно вы оба будете отвечать за то, чтобы ни одна живая душа не узнала об этом! Делайте, что хотите! Вы, Бёме, можете забросить любую дезинформацию, но только сделайте так, чтобы русские шли по ложному следу и искали там, где ничего найти невозможно. Вы же умеете это делать!

– Так точно, господин гаулейтер!

– Так, что еще?

– Господин гаулейтер, а ваша гросс-фридрихсбергская коллекция?

– А об этом, Бёме, не волнуйтесь. О судьбе моих коллекций я позаботился сам.

Было видно, что Кох крайне недоволен упоминанием о его личной коллекции. Лицо его побагровело, глаза сузились и зло смотрели на одного из руководителей кёнигсбергской СД.

Доктор Роде, почувствовав смену настроения гаулейтера, попытался загладить бестактность, допущенную Бёме:

– Господин гаулейтер, разрешите, мы обговорим с господином оберфюрером все детали, связанные с укрытием ценностей, и после того, как определимся по каждому вопросу, доложим вам наши предложения…

– Доктор! Да нет у нас времени определяться! Вы что, ничего не понимаете? Русские не сегодня завтра будут в городе, и все ваши коллекции пойдут прахом! «Определимся по каждому вопросу», «доложим», – передразнил Кох. – Да вы должны бегом бежать обратно в город и за три-четыре дня сделать все, чтобы ценности рейха не попали в руки большевиков!

Таким Коха не доводилось видеть Бёме никогда. Даже в самые трудные дни, когда у него случались большие неприятности, ни после возвращения Коха из Берлина, где Гитлер устраивал ему очередную головомойку, ни после двадцатого июля, когда было совершено покушение на фюрера, ни после прорыва русских и блокирования Кёнигсберга. От напыщенной речи, с которой Кох начал разговор, не осталось и следа. Перед ним был издерганный, близкий к истерике человек, осознающий неотвратимое приближение краха своей власти, своей карьеры, возможно, самой жизни.

Доктор Роде с удивлением, даже с испугом смотрел на Коха. Его обычно сосредоточенное лицо выражало высокую степень волнения – лоб покрылся испариной, губы нервно поджаты, глаза, увеличенные стеклами в простенькой коричневой оправе, тревожно следят за гаулейтером. Только сейчас Бёме обратил внимание на неряшливый вид доктора искусствоведения – на съехавший галстук в мелкую полоску, несвежий воротник рубашки, мятый костюм, замызганные, давно не чищенные ботинки.

Оберфюрер Бёме давно знал доктора Роде, правда, поначалу только заочно. Еще в конце двадцатых годов, работая в одном из полицейских ревиров города, он наткнулся на книгу под названием «Кёнигсберг», которая очень понравилась Бёме своей обстоятельностью и оригинальностью. Потом ему не раз попадались книги Роде о янтаре, о коллекциях Королевского замка в Кёнигсберге, а в середине тридцатых, когда Бёме работал уже в полицай-президиуме, ему довелось посетить вернисаж восточнопрусских художников, устроенный в Выставочном зале рядом с башней Врангеля. Именно тогда он обратил внимание на молодого человека в очках – организатора выставки, которого все уважительно называли «доктор Роде».

Еще раз в поле зрения Бёме Альфред Роде попал уже накануне войны, летом тридцать девятого. Тогда по агентурным сообщениям, поступающим в возглавляемый Бёме третий отдел Главного сектора СД в Кёнигсберге, было установлено, что некое неизвестное лицо, занимающееся проблемами искусствоведения, завербовано и привлечено к сотрудничеству польской разведкой, имевшей свою резидентуру в восточнопрусской столице. Поначалу подозрение пало именно на доктора Альфреда Роде, занимавшего пост директора Художественных собраний Кёнигсберга. У него было много контактов с учеными из разных стран, в том числе из Польши. Именно поэтому контрразведка и приступила к его активной оперативной проверке, в ходе которой была глубоко изучена и фактически вывернута наизнанку вся жизнь уже известного ученого.

Однако вскоре выяснялась полная непричастность Альфреда Роде к шпионажу в пользу Польши, и один из сотрудников, занимавшийся этим делом, попросил у Бёме разрешения на конфиденциальную встречу с ученым. В ходе обстоятельной беседы сотрудник СД намекнул доктору Роде на то, что каждый гражданин, будь то простой рабочий слесарных мастерских или маститый ученый, обязан помогать в выявлении и разоблачении врагов рейха. Роде, естественно, не спорил, но и не проявлял готовности к сотрудничеству, постоянно подчеркивая, что наука отнимает у него все свободное время. Правда, при этом он вскользь упомянул о своем знакомстве с гаулейтером, о чем, впрочем, в СД уже знали. Именно по этой причине Бёме не решился дать санкцию на вербовку доктора Роде и в дальнейшем контакты с ним продолжались на уровне доверительных отношений.

Доктор Альфред Роде был замкнутым и скромным человеком, пользовавшимся исключительным уважением и большим авторитетом у сотрудников Прусского музея, Общества древностей и многих других знавших его музейных работников. В 1938 году он вступил в нацистскую партию, что, безусловно, способствовало его блестящей карьере ученого в годы гитлеровского режима. Но в СД и гестапо было известно, что ученый придерживается либеральных взглядов, водит дружбу с некоторыми «подозрительными элементами». Его отношения с известным кёнигсбергским художником Эмилем Штумппом, уже во время войны арестованным гестапо, чуть было не стали причиной освобождения доктора Роде от должности.

Все это оберфюрер Бёме вспомнил, наблюдая за испуганной реакцией доктора искусствоведения на резкость Коха. Чтобы как-то сгладить возникшую напряженность, он сказал, обращаясь к гаулейтеру:

– Господин гаулейтер! Через четыре дня я доложу вам об исполнении приказа. Мы решим с господином Роде все вопросы, связанные с укрытием культурных ценностей. Если возникнут непредвиденные проблемы, прошу вас разрешить связаться с вами или обратиться к вашему заместителю господину Гроссхерру…

– Ни в коем случае, Бёме! Только со мной! Я полностью доверяю моему заместителю и товарищу по партии, но не надо его отвлекать от решения возложенных на него задач по подготовке города к обороне. Кроме того, мы уже договорились с вами, что все вопросы, связанные с укрытием ценностей, остаются между нами. Не будем отягощать ответственность других знанием того, что им совершенно не нужно. Желаю успехов!

Кох протянул руку, давая понять, что разговор окончен. Доктор Роде, а затем оберфюрер Бёме молча пожали ее и пошли к двери.

Дорога до Кёнигсберга заняла более двух часов, включая переправу через пролив у Пиллау и преодоление многочисленных пробок. Трижды бронеавтомобиль оберфюрера Бёме проскакивал опасные места, буквально уворачиваясь от неминуемой бомбежки. Самолеты с красными звездами на крыльях безраздельно господствовали в воздухе. Они наносили удары по скоплениям войск, техники, по складам, вереницам машин на дорогах и наспех замаскированным огневым точкам, превращая все это в сплошное месиво искореженного металла, чадящей черным дымом резины и кровавых ошметков, покрывающих землю. Но первоклассное броневое чудо техники, изготовленное на заводах германских фирм «Магирус» и «Даймлер-Бенц», именуемое «специальная машина 232», в котором ехали в Кёнигсберг Бёме и Роде, беспрепятственно добралось до города.

По дороге Бёме, сидя вместе с доктором в задней части бронеавтомобиля, специально переоборудованной для двух пассажиров, ознакомился с «Перечнем ценных предметов», подготовленным Роде для доклада Коху. Это была папка-скоросшиватель в мягкой кожаной обложке, в которой насчитывалось не менее сорока листов машинописного текста, напечатанного через один интервал. В верхней части первого листа от руки было написано «Конфиденциально. Только для гаулейтера Э. Коха». По-видимому, эта пометка была сделана доктором Роде, подпись которого и стояла в конце длинного перечня.

Чего тут только не было! Живописные полотна выдающихся художников, изделия из золота и серебра, старинное оружие и доспехи, редкостные экспонаты знаменитого Пруссиа-музеума и Художественного собрания Кёнигсберга, иконы и церковная утварь из православных храмов, изделия из слоновой кости и янтаря, уникальные средневековые рукописи и книги. Казалось, что вся география представлена в этом перечне – Германия и Польша, Россия и Украина, Белоруссия и Литва, Франция и Голландия, Япония и Индия…

Против каждого наименования указывалось число ящиков или коробок, а иногда просто количество предметов, а рядом карандашом доктором Роде была сделана надпись об их местонахождении в настоящий момент, например: «Западное крыло замка, подвальное помещение № 4» или «Бункер ПВО [151]151
  ПВО(сокр.) – противовоздушная оборона.


[Закрыть]№ 12, помещение № 9». И так далее.

Оберфюрер Бёме, знакомясь с документом, нашел упомянутый в разговоре с Кохом Янтарный кабинет из России, стоящий в перечне под номером 179. Почерком доктора Роде после перечисления количества ящиков было написано: «Северное крыло замка, подвальное помещение № 101». Бёме обратил внимание также и на запись о восьми ящиках, в которые была упакована Серебряная библиотека герцога Альбрехта, уникальное собрание книг XVI века по теологии в изумительных серебряных и позолоченных переплетах с превосходной чеканкой. Она тоже находилась в каком-то «бункере № 34».

Когда машина уже подъезжала к Кёнигсбергу и за окном замелькали ближние пригороды, оберфюрер Бёме договорился с доктором Роде о том, что они встретятся через пару часов на Лёнсштрассе для обсуждения всех необходимых вопросов, связанных с выполнением поручения гаулейтера.

– Жду вас на «Вилле W», дорогой доктор Роде. Времени у нас действительно очень мало. Не забудьте захватить все необходимые бумаги. До исхода ночи мы должны с вами четко определить новые места хранения ценностей… – Как бы спохватившись, Бёме поправился: – «Груза специального назначения».

Роде несколько удивленно взглянул на оберфюрера.

– Да, да, господин доктор. Теперь мы будем называть все ваши экспонаты и прочие ценности «грузом». Так проще и безопаснее. Давайте не будем привлекать ничье внимание к нашей затее. Договорились?

– Хорошо, господин Бёме. Я понял.

– Машину я за вами пришлю. До встречи.

Бронеавтомобиль притормозил на площади Адольф-Гитлер-платц [152]152
  Площадь Победы в Калининграде.


[Закрыть], там, где выезд со стороны Хуфена преграждала высокая баррикада, затем повернул в сторону полицай-президиума. Здесь Бёме распорядился, чтобы искусствоведа доставили на автомобиле на улицу Ланге Райе [153]153
  Улица Барнаульская в Калининграде.


[Закрыть], где в двух комнатах полуразрушенного здания бывшего Геолого-палеонтологического института размещались оставшиеся в городе сотрудники доктора Роде и некоторая документация, вывезенная ими из Королевского замка после памятной бомбежки в августе прошлого года. Сам же Бёме отправился на «Виллу W».