Текст книги "Рыцарь"

Автор книги: Андрей Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

* * *

Но на «пару часиков» не получилось. После морса и легкой закуски (ничего больше, благодаря иммануиловскому супчику, впихнуть в мой желудок было уже попросту невозможно) меня потянуло в сон. Тибо давно храпел на лавке. Вряд ли ему удалось нормально выспаться после этой сумасшедшей драки с Луи – это я в отключке валялся, а он-то меня еще и сюда вез... Я решил дать ему выспаться, а заодно и себе тоже. Про запас.

Вечером нас ждала обещанная курица и долгая размеренная беседа с Сантье. Сами хозяева, кстати, есть курицу не стали. По религиозным соображениям.

Поскольку уезжать уже было поздно, мы остались на ночь. Когда Сантье подложил мне в кровать свою дочку, поначалу я стал всячески отказываться. Сантье извинился и предложил другую, помладше. Младшей было лет двенадцать, поэтому я моментально переменил решение и согласился на старшую.

Не скажу, чтобы девка, вернее бывшая девка, была высший класс. Но подержать в руках было что.

Так что дело пошло. Особенно когда она перестала трястись и осознала, что благородный рыцарь и ей тоже намерен доставить удовольствие.

В общем, потрудились на славу. Будем надеяться – не зря. Родит к следующей весне рыцарчонка внебрачного...

Сьеру Андрэ будущее отцовство было по барабану. Лене Малярову – тоже. Надежды питала сама девка.

* * *

...После завтрака приперлись два клоуна с унылыми рожами и принялись меня «обрабатывать»: охмурять в их «правильную» веру. Иммануил проповедовал намного профессиональнее. А вот Тибо эту ботву кушал ложкой.

Я дал ему подзатыльник и скомандовал:

– Поехали отсюда.

Тибо вздохнул и безропотно поплелся седлать лошадей.

Я решил, что мое вживание в роль феодала-эксплуататора проходит вполне успешно.

* * *

По дороге я размышлял. Если Иммануил прав и я – Андрэ де Монгель, а Ленька Маляров – моя персональная галлюцинация, то какие из этого выводы? По словам господина Всезнайки-проповедника, Андрэ де Монгель был натурой деятельной и решительной. Ничего себе решительность: болтаться по дорогам в поисках приключений! Глуша встречных негодяев и развлекая встречных красавиц... Кстати, от красавицы я бы сейчас не отказался... В общем, мне такая жизнь нравится. Но чего-то не хватает. Дамой сердца обзавестись, как Родриго?

Глава одиннадцатая

Часа через четыре мы прибыли в город. Город назывался Безье. От Эгиллема ничем особенным не отличался. Разве что был раза в три больше. И вонял, соответственно, в три раза сильнее.

Внутри тоже ничего необычного не было. Ничего необычного для местного жителя. Типичная средневековая архитектура.

Мы обосновались в заведении «Иерусалимский лев». Первым делом я распорядился подогреть воду для мытья, Тибо посмотрел на меня совсем удивленно.

– Вы ж ведь в Эжле мылись, ваша милость, – пробормотал он.

– Ну и что?

– А потом у этого... у эн Бернарда.

– Ну и что?

Тибо заткнулся. С вещами, смысла которых он не мог понять, он, как и положено хорошему слуге, смирялся.

* * *

...Мы ужинали в общем зале. Я наконец рискнул попробовать местное пиво и еще раз убедился в том, что пиво я не люблю. Эль с медом куда лучше.

В зале было многолюдно и шумно. Кто-то приходил, кто-то уходил... Две девочки нетяжелого поведения поочередно клеились к посетителям, пока не пристали к шумной компании молодежи, занимавших сразу два стола, сдвинутых вместе. Молодые люди горланили похабные песни и поминутно произносили тосты. Временами, их пробивало на торжественность. Тогда все остальные присутствующие могли услышать песню религиозного или патриотического содержания. Иногда на латинском языке.

– Школяры, – пренебрежительно отозвался о них Тибо.

Разнообразие было внесено потасовкой между тремя школярами и парой мужиков, таскавших на поясе здоровенные железные клещи. Разгореться драке не дали трактирные вышибалы, посредством дубинок вынесшие бузотеров на улицу, где как раз начался дождь. Страсти тут же остыли. Былые противники в один голос завопили, что больше не будут.

Через некоторое время дверь постоялого двора распахнулась, впустив двоих. С первого взгляда становилось ясно, что это большие шишки. Во-первых, по тому, что они держались крайне надменно, поглядывая вокруг с выражением плохо скрытого отвращения. Во-вторых, по тому, что у обоих под плащами имелись мечи.

– ...В этом свинарнике? – проворчал один из них.

– Лучше уж здесь, чем под одной крышей с этим папским стервятником, – буркнул второй. – Видеть его больше не могу.

Этот был светловолос и чисто выбрит. Его спутник, напротив, имел темно-каштановые волосы и короткую, аккуратно подстриженную бородку.

Пришедшие разместились за приглянувшимся столом (им поспешно освободили место) и потребовали вина. Самого лучшего.

Пришедшие скинули плащи. У первого под плащом обнаружилась длинная рубаха с большим красным крестом. Как на карете «скорой помощи». У второго – черный колет.

Оба были чем-то раздражены, а первый – тот, что с крестом, – откровенно зол. Опорожнили кувшин. Содержимое второго гостю с крестом не понравилось и кувшин полетел в хозяина.

– Что это за кислятину ты нам принес, собака?!

Вышибалы, что характерно, остались на своих местах, а хозяин с извинениями побежал за вторым кувшином.

В паузах, когда школяры переставали орать, я пытался прислушаться к разговору вновь прибывших. Несколько раз прозвучало имя Роже. Я вспомнил, что так звали местного босса. В разговоре проскальзывало еще несколько имен, но чаще прочих – Верочелле. Легат Верочелле. Упоминалось это имя обычно вкупе с ругательствами...

Я попивал медовуху и время от времени поглядывал на этих двух рыцарей. Они меня заинтересовали. Особенно тот, который с красным крестом. Не оставляло ощущение, что этот прикид я где-то уже видел. Кажется, в каком-то кино.

Белый плащ, красный крест... Про крестоносцев, кажется, было кино-то.

Тамплиер, всплыло откуда-то. Храмовник.

Тамплиер, значит? Что-то в моей голове щелкнуло...

* * *

...пронзительное голубое небо. Безжалостное солнце. Впереди – тень громадной стены. Солнце, песок и пот. Мы не видим крепости, к которой идем, прячась за большими деревянными щитами. В щит, который несут мои соседи, попадает горшок с зажигательной смесью. Щит загорается. Пламя перекидывается на одного из солдат. Тот падает в песок и катается по нему, пытаясь сбить пламя. Щит падает. Второго солдата прошивает стрела. Рыцарь, шедший за ними, прыгает к нам и укрывается за щитом, который несут мои люди. Он одет в грязный белый плащ с красным крестом. Я знаю его. Его зовут Ги де Эльбен.

Мы движемся дальше. Уже приготовлены лестницы, крючья и скаты. Справа, заслоняя солнце, движется башня. Дела на башне не очень хороши – один бок ее уже горит.

Внезапно мимо нас проносится человек на огромном черном жеребце. На нем черненый испанский доспех, но шлема нет. У него гордое лицо и рыжие волосы. Стрелы сыплются вокруг, но его не задевают.

– Ричард... – цедит Ги. – Проклятый кретин! Комедиант! Хоть бы ему наконец-то размозжили башку!..

* * *

...Возникшая перед мысленным взором картина растаяла... Я вытер пот со лба. Что это?.. На мгновение я ощутил все то, что ощущал тот человек в пустыне... Усталость. Упорство. Злобу. Напряжение... Но я снова был в мирном трактире, где шумели пьяные школяры.

Я уставился на тамплиера и залпом осушил свой кубок.

Тамплиер (точно, Ги де Эльбен!), видимо, что-то почувствовал, потому что повернулся в мою сторону и тоже уставился на меня. Его глаза расширились:

– Андрэ! Дьявол! Это действительно ты или мне померещилось?

– А ты как думаешь?

Мы поднялись одновременно.

– Клянусь святым Мартином, это все-таки ты!

– Я, я, давайте к нам! – Я сделал приглашающий жест в сторону свободной скамейки.

– Здравствуйте, господин де Эльбен, – вежливо произнес Тибо.

Тамплиер ощерился:

– А-а, ты еще жив, толстячок. И брюхо вдвое больше отъел. Как думаешь, если с тебя сальце снять, на скольких боровов хватит?

Тибо со смущенной улыбкой погладил собственный живот. Ги уселся.

– Андрэ, позволь представить тебе Годфри де Фраго, рыцаря графа Раймона... Годфри, это Андрэ де Монгель, крестоносец и мой давний друг.

– Ну, за встречу.

– За встречу.

Его спутника звали сьер Годфри.

– Вот уж не думал, что встречу тебя здесь, – сказал Ги, вытирая губы.

– И я не думал.

– Как отец-то твой? Здоров?

Я постарался сохранить спокойное выражение на лице, в то время как мысли мои бешено неслись вскачь. Почему Ги интересуется здоровьем моего отца? Может быть, старый граф де Монгель чем-то болен и Андрэ об этом рассказал Ги де Эльбену? Или это просто дань вежливости?.. Ладно, попробуем сыграть вслепую. Рассказывать всем и каждому, как меня сильно ударил по голове Гийом де Бош, мне уже порядком надоело.

Я коротко кивнул.

Разговорились. Я старался врать поменьше и побольше налегать на известные мне факты. Упомянул о турнире в Арле. Благодаря нескольким дням, проведенным в замке барона Бернарда, а также нерегулярным допросам Тибо, я уже приблизительно знал, что там было. Упомянул войну за Эгиллем. Это сообщение де Эльбена изумило.

– За какого дьявола тебе это понадобилось? – спросил он.

– Захотелось размяться, – коротко ответил я. Ги кивнул. Это было единственное правдоподобное объяснение, почему сын графа Монгеля влез в склоку между баронами чужой страны, да вдобавок еще действуя едва ли не как простой рыцарь одного из них.

В свою очередь сьер Ги и сьер Годфри поведали мне, что привело их в Безье и, в частности, в этот трактирчик. История была прелюбопытнейшая.

Граф Раймон Тулузский, которому было глубоко наплевать на религиозные воззрения своих подданных, пытался и с подданными по этому поводу не ссориться, и с Папой Римским не конфликтовать. Хотя прадедушка Раймона и был героем первого крестового похода, Раймон все-таки предполагал, что терпение римской курии к потомкам героического прадедушки не безгранично. Вместе с тем открыто выступить против еретиков, которых в его землях было не меньше, чем католиков, он тоже не хотел. Причины были. Папаша Раймона, которого тоже звали Раймон (только не номер шесть, а номер пять), пару раз попытался расправиться с еретиками самым простым способом – огнем и мечом. Но еретики тут же обращались за помощью к испанскому королю, признавая себя его вассалами. Поэтому Раймон номер 6 выбрал срединный путь: то разорял какой-нибудь католический храм, то шел войной на чересчур наглого еретика. И храмами, и еретиками он занимался примерно в равной пропорции. Чтобы никому не было обидно.

Однако если его подданных такая политика в общем устраивала, то Папу Римского отношение Раймона к Святой Апостольской Римской Церкви с каждым годом устраивало все меньше. Дряхлый Целестин III не уставал присылать в Лангедок своих легатов, облеченных самыми высшими полномочиями, для искоренения вольнодумства. И если с местными епископами и архиепископами, которые более-менее представляли себе расстановку сил, еще можно было как-то договориться и поладить (хотя, надо отдать должное, Раймон шестой был на ножах и с ними тоже), то поладить с легатами было гораздо сложнее. Легаты, например, не понимали, почему граф Раймон не может просто взять и перебить всех еретиков. Объяснять легатам, сколько тут еретиков, было нельзя – это грозило очередным интердиктом. Сиречь – отлучением от Церкви.

Кстати об интердиктах. Раймон уже пережил несколько интердиктов, и лично его отлучение не волновало. Но, мысля стратегически, он все-таки старался интердикта избежать. Во-первых, половина его подданных еще оставалась католиками. Во-вторых, на жизнь и имущество отлученного покуситься может кто угодно. Посему отлучение ставило Лангедок в положение весьма неудобное, поскольку отнюдь не все соседи были мирными и доброжелательными.

Раймону приходилось вертеться ужом, чтобы поладить и с собственными вассалами, и со своими городами, и с Папой Римским, и с кучей заинтересованных сторон, начиная от английского короля Ричарда и кончая кастильским королем Альфонсо.

Поэтому, не выступая открыто против центров ереси – таких, как Альби, Аженуа или Монсегюр, – Раймон плакался в жилетку папским легатам и уверял, что это вовсе не он, а какие-то еретики и рутьеры сожгли такие-то и такие-то монастыри. Он, конечно, пытался, но...

Поначалу ему верили и соглашались подождать, пока он сам наведет порядок. Но могущественному графу Раймону почему-то никак не удавалось изловить проклятых еретиков и рутьеров. Вся эта бодяга тянулась не один год, пока наконец у папской курии не возникло подозрение, что Раймон водит их за нос. Для того чтобы курия могла выпустить пары, Раймон предоставил легатам возможность собственноручно погонять еретиков. Гипотетически правами на подобные мероприятия легаты располагали и без разрешения графа, но многого ли стоит право изловить и наказать преступника, если в распоряжении судий нет ни следователей, ни свидетелей, ни тюремщиков, ни конвоиров? Граф Раймон оных личностей легатам предоставил. В минимальных, конечно, масштабах. Так чтобы свести на нет все предприятия по искоренению.

Когда легат со своим сопровождением направлялся в какую-либо местность, еретики либо делали вид, что они верные католики, либо временно сбегали из этой местности куда-нибудь подальше. Оставались самые фанатичные и принципиальные. А этих, как считал граф Раймон, и сжечь не помешает. Умные сеньоры вроде того же Роже Безьерского просто сматывались из города, когда к нему подъезжала процессия во главе с легатом. Не то чтобы Роже опасался, что его могут сжечь в собственном городе, нет! Но открыто ссориться с легатом он тоже не хотел. А открыто становиться на его сторону, озлобляя против себя жителей Безье или Альби, тем более.

Легаты кипели от негодования... Да что толку? Как отыскивать еретиков, если на тебя враждебно смотрит весь город и никто, решительно никто, не хочет быть свидетелем и доносить на своих соседей? Нет, иногда кое-какая мелочевка попадалась им в лапы, но... Ясно же, что именно мелочевка.

Отправляя с папскими легатами солдат, Раймон распорядился, чтобы посланников Папы сопровождали также и люди более высокого звания. Легат должен был проникнуться мыслью, что граф Раймон Тулузский целиком и полностью на стороне Папы. На деле же выходило так, что рыцари часто «пасли» легата и заранее предупреждали владетелей тех земель, куда легат намеревался отправиться. Свои официальные карательные функции они выполняли, лишь если легату все-таки удавалось отыскать еретиков. А это случалось нечасто.

Сьер Ги, сьер Годфри и еще несколько других сьеров как раз состояли в свите нового легата, Пабло Верочелле. Ги оказался там, поскольку занимал какой-то пост в местном тамплиерском командорстве. С легатом он путешествовал вторую неделю и уже успел возненавидеть. Как и остальные лангедокские рыцари. Причин было несколько. Во-первых, Пабло был итальянцем, а итальянцев сьер Ги считал низшей нацией. Во-вторых, мало кому из сопровождавших легата рыцарей нравилась та работа, которой им приходилось заниматься. Не потому, что сами они были еретиками. Напротив, тот же сьер был абсолютно убежден, что со всеми некатоликами следует поступать «как мы с тобой – помнишь? – поступали с ними в Палестине». Но воплощать эти идеалы в жизнь и исполнять в родной Европе, как он выразился, «обязанности шпиона и палача» казалось ему несовместимым с рыцарским достоинством. Насчет «шпиона и палача» – это было преувеличение. Справедливости ради надо отметить, что ни Ги, ни остальные сопровождавшие легата рыцари ничем подобным, разумеется, не занимались, поскольку для этого в распоряжении Верочелле имелись люди более низкого звания. Рыцари в свите легата присутствовали исключительно для придания этой свите определенного веса. Но даже и такое положение безумно их раздражало, и в первую очередь – сьера Ги, которому война за веру вообще виделась в принципиально ином свете. Недаром же он был крестоносцем.

В очередной раз полаявшись с легатом, Ги и Годфри решили отвести душу и расслабиться в каком-нибудь трактирчике. Причина же данной размолвки была проста: когда эта бравая компания приехала в Безье, то виконт Роже, вовремя предупрежденный о появлении легата, свалил из собственного замка, оставив дома еретичку жену, которая, усмехаясь в лицо легату, твердила: «Извините, но в отсутствие мужа я вам ничем помочь не могу» и оказывала пассивное сопротивление всем попыткам Верочелле проявить свое религиозное рвение.

По слухам, Роже отправился в Альби, и Верочелле кинулся за ним туда же. В Альби магистрат с сожалением сообщил Пабло, что виконт Роже только что отбыл обратно в Безье. Надо ли говорить, что, с проклятьями прибыв в этот город во второй раз, неуловимого виконта они не обнаружили? Легат был в ярости, топал ногами, брызгал слюной и требовал, чтобы рыцари немедленно отправились на поиски Роже.

«Он прячется где-то здесь, в городе! Я это чувствую! – вопил Верочелле. – Ваш долг перед Богом и Папой – немедленно разыскать его!»

Рыцари спорить не стали, а отправились пьянствовать в город. Пить, находясь под одной крышей с «этим дьяволом» (по выражению Ги), было невозможно, ибо он мог в любой момент ворваться в трапезную и отравить все удовольствие своими воплями о «долге».

– ...Клянусь Иисусовой кровью, – говорил Ги, наливая нам всем еще по одной. – Клянусь святейшей Иисусовой кровью и девственностью непорочной Девы Марии, не иначе как сам Господь возбудил в нас с Годфри желание промочить горло в этой вшивой дыре!.. Андрэ!.. Сколько ж мы не виделись, а?.. Четыре года!

– И куда же теперь намыливается господин легат? – поинтересовался я.

– А дьявол его знает!!! – взревел Ги, бухая по столу кулаком, в результате чего два пустых кувшина опрокинулись и покатились по столешнице. Тамплиер уже порядочно набрался. – Клянусь Пресвятой Девой Марией, один только дьявол и разберет, что на уме у этого итальяшки! Будет ползать тут как крыса, все выискивать, вынюхивать, в каждую навозную кучу совать свой грязный итальянский нос! Лично я так считаю, что если ты хочешь постоять за веру – езжай в Палестину, парься там под солнышком, покупай за золото падальщину – потому как жрать больше нечего, – вот тогда посмотрим, какой ты христианин!

– Падальщину? За золото? – На лице Годфри появилось выражение крайней брезгливости. – Да не может быть!..

– Не может?.. – процедил Ги. – А вот постоял бы ты под Акрой, когда с одной стороны тебя рвет Саладин, а с другой – со стен плюются греческим огнем, когда вонючие шлюхи перезаразили сарацинскими болезнями половину лагеря, когда все срут кровью, а свежатину видят разве что во сне, потому как уже третий год стоим под этим городом, дьявол его разбери, а благородный король Ричард, гореть ему в аду, обменивается любезностями с Саладином – вот тогда бы ты иначе заговорил, что может быть, а что не может!..

– Хорошо, хорошо, – замахал руками Годфруа де Фраго, обеспокоенный вспышкой своего товарища, – да я верю, верю...

Но остановить храмовника так просто уже было нельзя.

– «Верю!» – передразнил он. – Легко попивать винцо и рассуждать, что могло быть, а что не могло! И клянусь Богородицей, нам выпала еще не самая тяжелая доля, потому как тем, кто тащился посуху через Сирию с Барбароссой, пришлось куда хуже. Все немцы – чванливые говнюки, но в выдержке им не откажешь. Один мне рассказывал, что когда они перлись через пустыню и пить было нечего, потому как вонючие турки отравили все колодцы, так они пили собственную мочу!

– Не понимаю, – поморщившись, сказал Годфруа.

– Ага! Бог мой, какие же они все-таки твердые ребята! Вот что меня восхищает в немцах, так это их выдержка! Помнишь, Андрэ, как этот коронованный содомиец втоптал в грязь австрийское знамя? Обмениваться стихами с Саладином он мог, а как речь дошла до переговоров по делу – так вы бы посмотрели на этого любителя мальчиков, на этого английского комедианта! Я вообще не понимаю, как Леопольд тогда сдержался. Я бы на месте Леопольда сразу бы Ричарду башку снес! Нет, немцы – самый выдержанный народ. – И Ги уважительно прищелкнул языком.

– И все-таки в храбрости Ричарду не откажешь, – заметил я, вспомнив ту картину, которая нарисовалась перед моим внутренним взором вскоре после появления тамплиера в трактире.

Ги презрительно махнул рукой.

– Да кому она нужна, его храбрость? Храбрость нужна тебе, мне, какому-нибудь оруженосцу, копейщику, лучнику, наконец! А предводитель войска, вместо того чтобы разъезжать на коне впереди всех, подумал бы лучше, как бы так это войско сорганизовать и двинуть, чтобы чертову эту Акру взять наконец с Иерусалимом в придачу!

– Нуу... – потянул Годфруа. – Вот тут я с тобой, любезный мой Ги, не согласен! Предводитель должен являть собой пример для солдат. А если он будет прятаться за их спинами и осторожничать, то какой же из него предводитель?

– Да при чем тут прятаться за спинами! – заорал Ги. – Головой думать нужно!

– А вот я считаю, что личная храбрость...

Тут некоторая часть их спора выпала за пределы моего восприятия, поскольку я вдруг осознал, что человек, о котором мы говорим, не кто иной, как Ричард Львиное Сердце. Тот самый Ричард Львиное Сердце, который в фильме «Робин Гуд» боролся с Маленьким Джоном. Выходит, Андрэ был знаком с самым знаменитым – после Артура – английским королем и даже воевал с ним рядом... Блин, круто!

– ...Андрэ, помнишь Акру? Мы там два года – клянусь Богом, два года! – просидели, пока этот мужеложец Ричард с твоим Филиппом грызлись между собой и выясняли, на ком там Ричард должен жениться, а на ком не должен!.. Я вот не понимаю, зачем этому англичанину вообще понадобилась жена. У него на женщину, наверное, и не встанет. Женился бы на Филиппе – и зажили б душа в душу, и ничего бы делить не пришлось.

– Ты моего Филиппа не трогай!

– Ладно, ладно... Не обижайся. Хотя, честно говоря, твой парижский скряга ничем Ричарда не лучше. Два сапога пара. А помнишь, как они между собой Кипр поделить не могли?

– Помню, как же... А это что такое? – Сьер Годфри развернулся в сторону стола, за которым сидели школяры. – Про вас, господа.

Ги прислушался к нестройному, но прочувственному пению. Я тоже. С каждым новым куплетом лицо де Эльбена все больше наливалось кровью. Песенка была, мягко говоря, легкомысленной. Повествовалось в ней о том, как некий рыцарь отправился в крестовый поход, оставив дома красавицу жену. Пока он в заморской земле воевал за Гроб Господень, его дама наставляла ему рога сначала с соседом, который не без задней мысли оказал этому рыцарю денежную помощь для поездки в Палестину, потом с епископом, который тоже не без задней мысли вдохновил рыцаря на эту поездку, а потом с конюхами, у которых никаких задних мыслей не имелось, но зато имелись иные достоинства, передние, и куда более впечатляющие, чем у незадачливого рыцаря. Однако чем закончилась эта увлекательная история, мне дослушать не дали.

Сьер Ги, лицо которого сделалось и вовсе фиолетовым, зарычал, вскочил устремился к компании школяров. Но успел, прежде чем встать, натянуть на правую руку латную рукавицу.

Не говоря ни слова, он выбил табуретку из-под одного из певцов, оказавшегося у него на пути, сшиб с ног другого и со всего маху обрушил кулак на деревянную столешницу. Столешница была мощной, основательной, делавшейся, можно сказать, на века. Один человек ее и поднять-то с трудом мог. Но кулак крестоносца, утяжеленный вдобавок металлической броней, оказался вещью еще более основательной. Столешница треснула посередине, развалилась на две части и с жутким грохотом упала на пол. Несколько школяров, пытавшихся выскочить из-за стола, попадали с табуреток на пол. Другие остались на своих местах и, открыв рты, изумленно смотрели на то, что осталось от стола. Я положил руку на рукоять меча. Пьяных школяров было вчетверо больше, чем пьяных нас, и если дело дойдет до драки, то в трактирной тесноте табуретки окажутся оружием ничуть не худшим, чем обоюдоострые клинки...

Я недооценивал положение благородного рыцаря в этом мире.

– Вы, крысы чернильные! – заорал Ги де Эльбен. – Философы поганые! А ну пошли все вон!!!

Тут он пнул в живот школяра, пытавшегося подняться с пола, и перевернул второй столик, погребя под его содержимым ту часть веселой компании, которая еще оставалась на своих местах.

К моему удивлению, школяры и не думали огрызаться. И не дали сьеру Ги превратить их в бифштексы, выместив свою ярость.

– Есть только три сословия, существование которых определено Богом, – заявил он. – Это те, кто молятся, те, кто воюют, и эти... ну, те, которые пашут. А горожане, занимающиеся умничаньем и вольнодумством, – прыщи на заду свиньи. Я так считаю.

* * *

Разошлись мы уже за полночь. Взяв с меня слово, что до завтра я никуда не уеду, а если все же решу посреди ночи перебраться в какой-нибудь другой трактир, то обязательно потом сам разыщу их, Ги и его спутник покинули «Иерусалимский лев» и направились в сторону цитадели. А я направился в свою комнату и, не раздеваясь, повалился в постель.

То, что пить много, – вредно, известно всем. Наверное, поэтому под утро мне и приснился очень неприятный сон...

* * *

...Я снова в высоком зале с колоннами. Трудно дышать. Воздух одновременно и холоден, и горяч.

В конце зала – возвышение, вокруг которого стоят люди в темных рясах наподобие монашеских. Длинные капюшоны скрывают лица.

Я отталкиваю кого-то, обхожу чью-то спину...

На возвышении совокупляются двое. Женщина – внизу, ее руки прикручены веревками к железным скобам. Ряса мужчины – судя по всему, он один из этих «монахов» – поднята до середины туловища. Из горла вырывается хриплое рычание. Он двигается в бешеном темпе.

Потом... Что-то происходит. Мужчина начинает меняться. Спина и ноги покрываются темной шерстью, лицо, доселе скрытое капюшоном, вытягивается вперед, руки превращаются в когтистые лапы, которые рвут кожу женщины. Он двигается, как животное.

Рот женщины широко раскрыт. Кажется, она кричит, но здесь царит безмолвие. Ни боль, ни отчаянье, ни громкие крики не в состоянии его разорвать. Как будто бы она кричит в вакууме.

В момент экстаза получеловек-полузверь перегрызает ей горло. Впивается зубами в грудь. Рвет кожу и мясо.

Он поворачивает окровавленную морду к зрителям, по-прежнему неподвижным. Несмотря на то что человеческого в нем почти не осталось, мне вдруг кажется, что я знаю его. Его лицо – это...

Лицо кажется знакомым. Я вглядываюсь...

Нет. Не может быть.

Я отворачиваюсь.

Один из «монахов», мой сосед, берет меня за руку. Ладонь – хрупкая и нежная. Это рука женщины.

Хотя я не успеваю разглядеть ее лица, у меня возникает чувство, что я уже встречался с ней когда-то...

Проснувшись, я долго лежал без сна. Во рту был вкус крови.

* * *

На завтрак трактирщик порадовал нас с Тибо овсянкой, связкой колбас и изюмом.

А после завтрака приехал Ги де Эльбен, и мы отправились в резиденцию виконта.

Следующие несколько дней я провел в Безье. Познакомился с местной верхушкой. Был представлен виконтессе Аделаиде. Она производила впечатление очень сильной и одновременно – утонченной женщины. Кроме того, она была потрясающе красива. Роже можно было только позавидовать. Я даже выдал что-то в этом роде – в виде комплимента. Похоже, виконтессу мои слова позабавили.

Поначалу с господином Пабло Верочелле познакомиться не удалось, поскольку как раз в день моего появления в резиденции Роже он, пребывая в сильнейшей злобе, оттуда уехал, перебравшись в местное епископство. Впрочем, я не слишком переживал по поводу того, что наше знакомство не состоялось.

Рассказывать о днях, проведенных в Безье, особенно нечего. Пили, разговаривали, играли в кости. Выражали свое восхищение госпожой Аделаидой, рассыпали любезности ее придворным дамам. Годфруа ухаживал за какой-то дамой и навевал на нас скуку однообразными стихами, которые он сочинял и зачитывал вслух нам с Ги, желая узнать о своих стихах наше мнение. Несколько раз Ги просил меня сочинить что-нибудь для Годфруа, чтобы только тот отстал и успокоился, но каждый раз мне удавалось отшутиться. Стихи, блин... Я очень сомневался, что бессознательные навыки сьера Андрэ распространяются так далеко. Не хотелось даже и пробовать, чтобы ненароком не опозориться.

Вся эта веселая жизнь продолжалась до тех пор, пока однажды утром, встретив Ги во дворе цитадели, я не обратил внимание на его мрачный вид.

– Опять эта итальянская крыса развонялась, – уловив повисший в воздухе вопрос, сквозь зубы процедил тамплиер. – Хочет, чтобы мы изловили каких то мужиков. Придется ехать. У-у, ненавижу...

– Так не езжай.

– Надо. Вон, когда в Кастре были, тоже наплевали и не поехали. Так итальянец послал солдат. А деревенские приняли их за рутьеров. А народец здесь решительный. Половину солдат перебили, пока разобрались. Ясно, что никаких еретиков не обнаружилось. Нет, надо ехать.

– Далеко ехать-то?

– Да нет, – ответил Ги, – не очень. В какую-то там Общину... То есть не в общину, а деревня так называется – какая-то там Община...

Тут у меня в животе возникло очень странное ощущение. Ощущение было такое, будто бы я ненароком проглотил холодного морского ежа.

– В Севеннскую Общину?

– Во-во, – натягивая перчатки, Ги искоса поглядел на меня, – слышал, что ли?

– Слышал... И кого вам надо взять?

– Старосту, двух-трех селян побогаче, а также всех, без разбору, кто открыто сознается в ереси... Ну и, само собой, «чистых» проповедников – если застанем их там, конечно. Говорят, что они там часто появляются и живут подолгу.

– И больше никого?

Ги снова искоса на меня посмотрел:

– Нет. А что такое?

– Да понимаешь... Там поблизости живет один человек, который оказал мне большую услугу. Он... он спас мне жизнь. И мне бы очень не хотелось, чтобы его трогали.

– Он в деревне живет? – спросил Ги.

– Нет. Но недалеко.

– Ну тогда все в порядке. Полагаю, что легат удовлетворится и теми, кого поймает в деревне. Главное, чтобы твой человек сидел тихо и из дому не высовывался... Он еретик? Я тебя правильно понял?

– Ну не то чтобы совсем еретик...

Ги вздохнул и покачал головой:

– Не узнаю я тебя, Андрэ. Просто не узнаю.

– Да вот так уж, – пробормотал я. Тамплиер еще раз покачал головой, отправился в конюшню.

– Я еду с вами! – крикнул я ему вслед. Ги не возражал.

В деревню я прибыл заранее, опередив легата и компанию. Оставив Принца внизу, по узкой тропке среди кустарников и лопухов, добрался до пещерки отшельника. Никого. Вышел на минутку? Или снова бродить по чудесной стране Тулузской отправился? Хотелось бы надеяться, что верно последнее предположение. Я побродил по округе, никаких следов святого еврея-Всезнайки не обнаружил и, успокоившись, вернулся в деревню. Что господин легат учинит с пойманными в Севеннской Общине катарами, волновало меня мало. Что мне катары, что я катарам?