Текст книги "Врачеватель. Олигархическая сказка"

Автор книги: Андрей Войновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава четвертая

Первое, что увидел Пал Палыч, открыв глаза, идеально побеленный потолок. «А ведь не случайно свет называют белым», – подумалось ему. Но, повнимательнее приглядевшись и заметив на «белом свете» некоторые разводы с шероховатостями, слегка расстроился: «Так это всего-навсего потолок. Значит, я, судя по всему, где-то в больнице. Но не дома. Это точно».

Слегка повернув голову, увидел над собой стеклянную капельницу с прозрачным раствором, перманентно пускавшим пузыри. Проследив глазами путь стекания жидкости по тонкой трубке вниз, добрался до своей руки, в вену которой была введена игла. «А вот это уже лишнее», – сказал он себе и другой рукой спокойно вытащил иглу из вены. То же самое произошло с наклеенными на виски, предплечье и грудь электродами, служившими, вероятно, в качестве датчиков. Освободившись от обилия проводов, Пал Палыч без малейших усилий поднялся с кровати, свесив с нее босые ноги. И движение сие – разве что немного скрипнула кровать – было им проделано с такой необычайной легкостью, словно каких-нибудь десять минут назад он прилег немного отдохнуть, даже не успев толком задремать. Затем, опустив голову, уставился на свою грудную клетку, на которой с момента его рождения никогда не было, что называется, креста. А сейчас он был. Вырезанный из эвкалипта, с причудливым орнаментом, на обыкновенной хлопковой веревочке.

Положив крестик на ладонь, Пал Палыч глубоко задумался, просидев так несколько секунд, не шелохнувшись, не отрывая взгляда от ладони: «И что? Прожил почти полвека в своем дурном, но очень событийном анекдоте, который, впрочем, так далек от логики и понимания нормального, простого человека, под вечер приходящего домой с рутинной, опостылевшей работы к унылой, вечно недовольной, уставшей от убогости жене. И вот он ритуально надевает у порога свои законные протертые до дыр вельветовые тапки, целует мимоходом обиженных вниманием и ласкою детей, проходит в ванную, где много лет назад, словно ирония, от стенки откололся кафель в изящном шахматном порядке, – тогда простой, нормальный человек включает в ванной воду до упора, на полную катушку, чтобы, не дай-то Бог, его рыданья мог услышать кто-то из домашних, садится на пол и, закрыв лицо руками, зло шлет проклятия жестокостям судьбы.

Лишь формы разные, но суть одна: мы с ним похожи, как две капли, и смысл проблем один и тот же. И он и я с рожденья и до смерти пред Богом одинаково равны. Я только миллиарды в гроб с собой не положу, а он не сможет заработать их при жизни. Ибо не создан, не рожден для риска. Он расплатился бедностью за трусость… А я? Богатством за уныние души?..

Да, впрочем, истина проста. Мы с ним похожи тем, что одинаково пусты и бездуховны. Ведь только мысль, несущая в себе любовь, способна созидать и придавать гармонию творцу».

– Мой Боже! Я же тебя видел! – застегивая пуговицы пижамы, вслух произнес Пал Палыч, глядя на потолок с улыбкою ребенка. – Когда к тебе приходят после этой суеты, твое сияние не знает укоризны. Вокруг тебя всегда одно тепло и в бесконечность уходящее прощенье. А твой, как свет звезды, неповторимый юмор?.. Не это ль есть любовь? Недаром говорят: от Бога.

Так он просидел еще какое-то время, погруженный в свои мысли и воспоминания, а когда решил осмотреться, его взгляд встретился с обезумевшими от страха глазами Эльвиры, вероятно, уснувшей в большом, стоящем в углу палаты кожаном кресле и недавно разбуженной звуком еле слышно скрипнувшей кровати.

Да, да. Это была та самая Эльвира, которая поздним февральским вечером приехала к нему домой с ошеломляющей новостью.

– Здравствуй, Эльвира Тарасовна Касперчак, в девичестве Зусман. Ты чего тут делаешь, феминистка?

– Я!.. Я, Пашенька!.. – Эльвира никак не могла прийти в себя, отчего собственный язык плохо ее слушался, а нижняя челюсть часто ударялась о верхнюю. К тому же у нее перехватило дыхание, и она, будучи человеком крайне эмоциональным, в довершение всего была готова органично хлопнуться в обморок. Говоря иными словами: за Эльвиру Тарасовну становилось страшновато.

Видя такое состояние своей старой знакомой, Пал Палыч хотел, было, встать с кровати и подойти к ней, чтобы хоть как-то немного успокоить, но подобные действия с его стороны вызвали у Эльвиры куда более странную реакцию: с вытаращенными слезящимися глазами, безадресно помахав рукой перед своим носом, она громко промычала что-то совершенно невразумительное, зачем-то при этом запрокинув ноги на оба подлокотника, плавно сползая по спинке кресла.

Дабы легко возбудимой мадам Касперчак, в девичестве Зусман, не сделалось еще хуже, Пал Палычу пришлось незамедлительно ретироваться на прежнее место. Немного подумав, он лег обратно в свою больничную койку, тихо сказав ей: «Ты, Эльвирочка, успокойся, а я пока полежу. Когда придешь в себя, позови меня! Хорошо? Не волнуйся, я спать не буду».

«Да, видно, долго я отсутствовал, – подумал про себя Пал Палыч, – раз такие реакции на мое пробуждение. Ладно, полежим еще немного. А то ведь и впрямь скорую вызывать придется».

– Паша!.. – донеслось наконец из дальнего угла палаты. Боясь сделать лишнее движение, Пал Палыч осторожно повернул голову в сторону Эльвиры, по-прежнему оставаясь, будто в гробу усопший, неподвижно лежать на кровати.

– Пашенька!.. – госпожа Касперчак сделала еще одну попытку обратиться к нему, при этом часто всхлипывая и шмурыгая носом. – Ты меня спрашивал, что я здесь делаю? А я дежурю, Паша. Мы тут график дежурств установили. Сегодня как раз моя очередь. Вот… Пашенька, а как ты себя чувствуешь?

– Да, по-моему, этот вопрос мне, скорее, впору задать тебе.

– Нет-нет, я уже все… Я уже нормально.

– Скажи, встать-то мне теперь можно? А то с тобою все бока отлежишь.

– Конечно, Пашенька. Ты меня прости. Просто так неожиданно.

– Ну, за неожиданность и ты меня тоже прости.

Не без удовольствия, во второй раз встав с кровати, внимательно посмотрел на Эльвиру. Да, можно было сказать, что она уже оправилась от шока, но, как ему показалось, еще не до конца.

– Я не знаю, Эльвира, ну, хочешь, ущипни ты меня, что ли?

Касперчак едва заметно улыбнулась.

– Слава Богу! Наконец-то нормальная человеческая эмоция, – весело отреагировал на ее улыбку Пал Палыч.

В ответ Эльвира даже рассмеялась.

– Правильно, родная. Чем пугаться – лучше рассмеяться. Кстати… Телевизор вижу, хотя зачем он мне здесь? А вот зеркало… Может, я, действительно, со стороны ничего кроме испуга и не заслуживаю?

Он поискал глазами зеркало. Найдя его в углу над раковиной, подошел и без всяких эмоций посмотрел на свое отражение.

– Да нет, вроде без особых изменений. Может, даже посвежел чуток, – сказав это, вернулся к своей кровати и, лихо перемахнув через спинку, изящно приземлился на пятую точку.

– Эльвира, – глядя на нее открытыми и ясными глазами, с неподдельным спокойствием в голосе произнес Пал Палыч, – раз уж мое возвращение на эту грешную землю по графику совпало именно с твоим дежурством, значит, это не случайно. Согласна? Значит, ты должна мне рассказать все, что я о себе пока не ведаю. С момента, как понимаю, моей отключки, до того кошмарного мгновения, когда я тебя, как слон, так беспардонно разбудил, вставая с кровати.

Он еще раз оглядел палату.

– Так, судя по убранству, это ЦКБ. У меня такое ощущение, что за это время немало утекло воды. Сколько я был в коме? Ну или просто спал? Скажем так.

– Почти два месяца, Пашенка, – снова начав всхлипывать, ответила она.

– Не надо, Эльвира, успокойся, – совершенно безмятежным тоном сказал Пал Палыч, и Эльвиру Тарасовну почему-то сразу покинуло возвращавшееся к ней беспокойство.

– Все, Паша, я уже абсолютно спокойна.

– Ну тогда скажи мне, какое сегодня число и месяц?

– А… Сегодня как раз Чистый четверг, – затараторила феминистка, – завтра, соответственно, Страстная пятница, а через два дня уже Пасха. Представляешь, в этом году наша Пасха совпала с иудейской и католической. О! И с твоим днем рождения, кстати. Тоже одиннадцатого апреля. Как необычно, правда?

Переварив в себе Эльвирину конкретику и без особого труда высчитав сегодняшнее число, Пал Палыч спросил ее со вздохом:

– Так что со мной случилось?

– Как? А разве ты не знаешь?.. Боже! Идиотка, что я говорю?!

На сей раз рассмеялись оба.

– Эльвира Тарасовна, вы удивительное создание природы. О вас нужно писать трактаты. И все же, дорогая моя, соберитесь и поведайте мне эту занимательную историю про мое, так сказать, временное отсутствие.

– О, Господи! Даже не знаю с чего начать, – она снова занервничала. Было видно, что эмоции ее переполняют, но от этого насквозь публичная особа – вылитый коккер-спаниэль – выглядела еще более трогательной. – Ну, короче, Пашенька, тебя убили, но не совсем. Однако ты все-таки не умер.

– Поясни, пожалуйста, поподробнее, – Пал Палыч не смог сдержать улыбки.

– А что тут пояснять? Тебя, Паша, застрелили, но пуля прошла мимо. Как это называется?.. Навылет, вот. У тебя под пижамой должен остаться шрам. Ты можешь посмотреть. Я разрешаю.

Пал Палыч не обратил внимания, как после очередного перла Эльвира Тарасовна зажала себе рот рукой. Он без лишней суеты расстегнул шелковую пижаму и чуть ниже левого плеча увидел практически зарубцевавшийся небольших размеров шрам в форме звездочки. Остроголов поднял голову и с некоторым удивлением посмотрел на Эльвиру.

– Так вот и я говорю, твое ранение, Паша, убить тебя никак не могло. Ты умер совсем от другого. То ли болевой шок вызвал сердечную недостаточность, то ли наоборот, но, в общем, что-то случилось с сердцем, и оно остановилось. Паша, только мы все почему-то уверены, что врачи сами толком ни черта не поняли в причине твоей смерти, – интригующе и таинственно закончила она свою фразу.

– Ну хорошо, а почему ты все время говоришь о моей смерти, если я пока еще здесь? – не переставал улыбаться Пал Палыч, слушая Эльвирино повествование.

– Да в том-то и дело, Пашенька, что медицина зафиксировала не клиническую, а биологическую смерть, и тебя мы похоронили.

– То есть как? – улыбка сошла с лица Пал Палыча.

– Ну, я неправильно выразилась. Конечно, тебя сначала отправили в морг, а уже потом…

– Подожди, подожди. Не все сразу. Давай, родная, по порядку. Я тебе буду задавать вопросы, а ты мне будешь на них спокойно отвечать. Идет?

– Я согласна, Пашенька.

Пал Палыч тщательно оглядел свой «девственный» живот, лишенный признаков какого-либо хирургического вмешательства патологоанатома.

– Мне что, не делали вскрытие?

– Нет. Лариска встала на дыбы… Н у, в смысле, грудью… Не разрешила, одним словом.

– Постой. Насколько я знаю, ни один патологоанатом не возьмет на себя ответственность давать заключение без вскрытия.

– Паша, ну ты как маленький ребенок, ей-Богу! – ее удивленные глаза напоминали кубические аквариумы, где плавало много красивых рыбок, возмущенных наивностью Пал Палыча. – С финансовым благополучием твоего семейства в этой стране возможно все. Как заказали, так и сделали. К тому же Лариска орала как полоумная: «Не дам его резать!» И все. Прямо как чувствовала.

– Ну, допустим, Лариска молодец… А на какой день меня похоронили?

– Кажется, на третий. Как всех. Стоп! Или на четвертый?.. Ой, Пашка, прости. Я уже что-то не помню.

– Да не переживай ты так, Эльвира. Поверь, в данной ситуации это не важно. Но согласись, в любом случае я уже должен был вонять на всю Ивановскую.

– Почему? Совсем не обязательно. Сейчас такие средства, Паша, закачаешься! Я закурю?

– Кури.

Эльвира прикурила сигарету.

– Кстати, в этом вопросе я теперь очень даже подкованная.

– Верю. Я вообще поражен твоими глубокими познаниями в области медицины.

– Зря смеешься. Мне сами врачи рассказывали. Я лично с одним из них очень долго беседовала. Есть какая-то спиртоглицериновая смесь с формаклоном…

– С формалином.

– О, точно! С формалином. Так ее хватает от пяти до десяти суток. Представляешь? И потом не забывай, это же ЦКБ. Здесь температура в камерах плюс четыре – плюс шесть, как в домашнем холодильнике.

– И что?

– А то, что при такой температуре происходят «замедленные жизненные процессы». Микроорганизмы… Ой, нет, постой!.. Или клетки, что ли?.. Не помню точно. Ну, неважно. Так вот они, как не размножаются, так и не умирают. Понимаешь? К тому же, Пашенька, думаю, в морге за тобою ухаживали похлеще, чем за королем Иордании, чтобы ты у нас выглядел настоящим свежачком… Ой, Паша, прости! – Эльвира снова зажала рот рукой.

– Прощаю, не переживай, – продолжал улыбаться Пал Палыч. Забавную историю ты мне рассказываешь. Только все-таки это никак не вяжется с моей биологической смертью. Ну да ладно. А как же вы меня похоронить-то умудрились?

– Паша, ну я же говорю: я неправильно сказала. Сначала была панихида. Тебя отпевали, потом привезли на кладбище, а когда уже после прощания хотели закрыть крышку… Ой, мамочка, до сих пор мурашки по коже! Ты вдруг как вздохнешь, да так громко!.. Как будто застонал. Аж приподняло тебя! Можешь себе представить, что тут началось?

– Да уж, представляю, – провел по лицу рукой Пал Палыч.

– Боюсь, Паша, что не представляешь!

– Что-нибудь еще случилось на моих похоронах? – тяжело было выслушивать эту, по сути, жуткую историю, сохраняя серьезный вид. Да еще имея напротив себя, в лице Эльвиры Тарасовны, такого потрясающего рассказчика.

– Хватит ржать, как сивый мерин! – в сердцах воскликнула она, хотя Пал Палыч этого делать вовсе и не собирался. – Я не шучу! С Лариской очень плохо! Она после этого совсем с ума сошла. Свихнулась окончательно. Понимаешь? Она у нас теперь в «Кащенко»! – Эльвира сделала глубокий вдох своей пышной грудью, чтобы немного успокоиться. – Правда, условия замечательные. Уход отменный, ничего не могу сказать. Она тоже в отдельной палате, как и ты, так что на этот счет можешь быть абсолютно спокоен, – на этот раз очередной собственный перл остался ею незамеченным. – Мы сделали все возможное, чтобы ей там было комфортно, хорошо и уютно. Главное, ты не должен сейчас волноваться, Паша.

На каком-то подсознательном уровне Пал Палыч ясно ощутил, что в данную минуту самое оптимальное для него – просто тупо посмотреть на потолок. Что он, собственно, и сделал. Сидел на своей кровати, задрав голову вверх, и мерно покачивался взад-вперед, оставаясь внешне абсолютно спокойным.

– Скажи, Эльвира, – после некоторой паузы возобновил разговор Пал Палыч, – а Сережа знает о том, что с нами произошло?

– Ты о сыне?

– А о ком же еще?

– А как, по-твоему, Сережка может не знать, если он прилетел на следующий день после того, как тебя застрелили?

– Так Сережа в Москве?

– Да он только час назад, как от тебя уехал. Сережка вообще у нас молодец! Он и тебя и мать по два раза каждый день навещает.

– А где он сейчас? В Жуковке?

– Нет. Там ему почему-то не нравится. Он на Котельнической живет. И то говорит: «Временно. Слишком пузато». Хочет в квартиру бабки с дедом переехать. «Там, – сказал, – мне легче дышится». Представляешь?

– Конечно, представляю! Потому что моя кровинушка.

Пал Палыч встал с кровати и направился к входной двери палаты. Подойдя, открыл ее и, выглянув в коридор, увидел двух здоровенных охранников, стоявших по обе стороны от двери. В одном из них он узнал Николая, который не хотел выпускать Пал Палыча за ворота без санкции вышестоящего начальства в ту памятную февральскую ночь.

Увидев Остроголова, здоровенный добряк ничего лучше не смог придумать, как, по-детски удивленно вытаращив глаза, откозырять, вытянувшись по струнке.

– Пал Палыч, вы проснулись? Честь имею! Ура!

Эта неприкрытая искренняя радость большого человека настолько поразила Пал Палыча, что он бросился обнимать своего старого знакомого.

– Здравствуй, Коля-Николай! Здравствуй, дорогой! А ты меня все охраняешь? И не надоело тебе?

– Никак нет, Пал Палыч. Служба есть служба.

– Эх ты, служака! – после этих слов он повернулся к другому охраннику и поприветствовал его кивком головы.

– Добрый день, Пал Палыч. С выздоровлением, – улыбнувшись, ответил ему тот.

Пал Палыч жестом попросил его подойти к нему поближе.

– Вот что, ребята, два таких гарных хлопца для охраны моей скромной персоны – это перебор. В общем так, максимум через полчаса нужна машина и одежда. И чтоб ни одна живая душа – особенно в белых халатах – об этом ни-ни.

– Пал Палыч, – сказал второй охранник, – отсюда без шума так просто не выехать.

– А мозги у нас на что? Кстати, не познакомились. Паша.

– Костя.

Они пожали друг другу руки.

– Официально отсюда я могу выйти и вечером, да уж больно время дорого, ребята.

– Придумаем, Пал Палыч, – глядя на своего напарника, ответил Коля-Николай. – Вы пока идите к себе в палату, а мы вас позовем.

– Есть, господа офицеры. Жду отмашки.

Пал Палыч вошел в палату и сразу же наткнулся на вновь испуганные глаза Эльвиры.

– Что, Эльвира, пока я отсутствовал минуту, опять случилось что-то непоправимое?

– Нет-нет, Пашенька, все нормально, просто ты опять так неожиданно, что я немного испугалась.

– Эльвира, умоляю, испугами своими меня так больше не пугай. Подай-ка лучше мне мобильник. Я свой, похоже, выкинул давно, а позвонить мне нужно очень срочно… О, Боже праведный! – Пал Палыч воздел руки к небу. – Теперь в твоих глазах я вижу удивленье, а что ж на этот раз я совершил такое, что вызвал эдакий восторг на вашем милом девичьем лице?

– Паша, да ты же стихами заговорил! Не слышишь, что ли?

– Да? Ну и правильно. А чем плохо? У нас самый богатый, самый красивый, самый музыкальный и поэтичный язык, а мы толпами изучаем эту забугорную тарабарщину. Пусть лучше они попробуют наш язык поизучать. Только для этого, как минимум, нужно научиться мыслить образами, да и грамматика наша не для их мозгов. Ну ничего, – игриво подмигнув Эльвире, продолжил Пал Палыч, – выравниваем баланс, поправим полюса, и картина поменяется. Заговорят. И не только по-русски, но и по-украински. Давай телефон.

Она протянула ему свой мобильник.

– Пашенька, только ты не долго, ладно? А то у меня там денежек совсем не осталось.

– У тебя «Билайн»?

– Нет, «МТС».

– Тем лучше, – сказал Пал Палыч, набрав номер справки, где приятный женский голос-автомат ему незамедлительно ответил: «Баланс вашего лицевого счета равен 87$, 74 C».

– Слышала? Баланс вашего лицевого счета равен 87$, 74 C, – в точности сымитировал автомат Пал Палыч. – Ай-ай-ай-ай, Эльвира Тарасовна! Двадцать пять часов в сутки с голубого экрана вы без устали втюхиваете нашему замученному народу священные идеи феминизма, сея вместе с ними, как водится, разумное, доброе, вечное, а в обыденной жизни – такая жадина. Стыдно вам должно быть. Надо исправляться. Но ты, родная, не горюй. Подарю тебе пожизненный безлимитный тариф. Я ведь, своего рода, твой должник, а, судя по охране у дверей, похоронить меня вы так и не успели. Но это речь не о тебе. Не обижайся.

Он набрал номер, и, в отличие от прошлого раза, ждать долго ему не пришлось. Трубку сняли практически сразу.

– «Интер-Континенталь холдинг», слушаю вас, – Нина Сергеевна сидела в массивном секретарском кресле в своей излюбленной позе, закинув ноги на стол, и, естественно, дымила сигаретой на всю приемную.

– Нинон, родной мой, здорово! Это я, – послышалось на другом конце.

– О, проснулся, сокол ты наш ясный, – на удивление спокойно ответила Нина Сергеевна.

– Нинуля, радость моя, если бы ты знала, как я по тебе соскучился.

– А вот я по тебе не очень.

– Почему?

– А с чего мне по тебе, дураку, скучать, если я только вчера целую ночь проторчала в твоей палате. Даже побрила твою протокольную рожу лезвием «Жиллетт-Сириус». Но я, тем не менее, несказанно рада твоему пробуждению, хотя бы потому, что теперь с этим идиотизмом покончено. Тут особо ретивые решили организовать «клуб подобострастия» к телу спящего олигарха, состоящий в основном из сентиментальных слезливых дур. Установили какой-то маразматический график…

– Нинон, да я в курсе, – давясь от смеха, ответила трубка.

– Между прочим, зря смеешься. У меня зуб на тебя вырос.

– За что?

– За вранье. Про факс из Баторинска помнишь?

В трубке трусливо промолчали.

– Ну то-то же.

– Искуплю, родная, кровью. Не сердись.

– Кровью не надо. Уже достаточно. Лучше текилой.

– Текилой? Превосходно! Давай сегодня же и искуплю.

– Не обещаю. Посмотрим, как фишка ляжет. Ладно, чего звонишь? Хочешь узнать, как дела?

– Да, было бы неплохо. Заодно.

– Хорошо, слушай. Когда тебя все-таки шлепнули, как я и предупреждала, железная леди, конечно, порыдала для приличия, а после думаю: «Чего ревешь, дура, если срочно дела надо делать?» В общем, все, что было нужно, я до начавшейся потом суматохи вывезла в неизвестном направлении, а уж затем, извини, Пашенька, твой кабинет неожиданно загорелся. Да так сильно! Как это могло произойти, ума не приложу! Правда, сейчас, слава Богу, общими, так сказать, усилиями ремонт почти закончен, так что к моменту счастливого возвращения главного героя этой трагикомедии все должно быть готово. Одним словом, приезжай, родимый. Потанцуем.

– Нина Сергеевна, будьте моим «мужем», – услышала она в трубке благодарные нотки.

– Иди ты в жопу, юморист. А, впрочем, я и так с тобою всю свою жизнь выступаю в этой роли.

– Нинон, ты гений! А как тебе моя история? – на том конце явно не скучали.

– Мне? Ничего, кроме проблем и неприятностей. Шумиха-то была большая. От одних только сайентологов и представителей белого братства приходится держать круговую оборону. Я уже молчу про разную нечисть калибром поменьше.

– Если я еще президент компании, – прозвучало в ответ, – разрешаю использовать водометы. Под мою личную ответственность.

– Хорошо, подгоним, – улыбнулась Нина Сергеевна. – На самом деле, наглость и напор, с которым действуют хранители веры, просто запредельные… О! Пашка, чуть не забыла! Хочешь анекдот из жизни нашего заведения? На следующий день после твоего грациозного падения мордой в снег наш гениальный еврей Эмиль Моисеевич Свирский позвонил куда надо и сообщил, – она придала своим словам ярко выраженный, в нашем понимании, еврейский акцент, – что в его офисе на него же и готовится покушение, чтобы-таки изъять важные бумаги. Как в воду глядел! Два тупоголовых барана из твоего Совета директоров, Лисин и Морозкин, – помнишь таких? – вероятно, ностальгируя по началу девяностых, без посредников, наняли каких-то отморозков, которые прямиком завалились к Эмилю в контору. Ну, естественно, там, на месте, их и повязали. Те, конечно, долго не раздумывали и с чистой совестью своих заказчиков выложили на блюдечке. Теперь эти два австралопитека под подпиской о невыезде. Ведется следствие. А где ж их лепший кореш, господин Чижиков, спросите вы меня? А он по-прежнему на Вануату. Решил в своей бухте Радости пересидеть сезон штормов. Ведь еще совсем молодой, а уже такой умный.

– Да какой он молодой?! – возмутились на том конце, заливаясь гомерическим хохотом. – Он, засранец, на три года старше меня.

– Вот как? Ну хорошо. Значит, это я так, к слову. Для забавы, чтобы товарищу майору, беспрестанно висящему у нас на проводе – а это, согласись, лучше, чем конкуренты, – стало немного веселей. Они очень любят шутки про юмор.

Скорее всего, случайно, но в обеих трубках что-то щелкнуло.

– О, кажется, мы ему надоели, – отметила Нина Сергеевна.

– Скажи, Нинон, – тон Остроголова стал несколько серьезнее, – как поживает мой начальник службы безопасности?

– Боюсь тебя расстроить, но он никак не поживает. Через полторы недели был обнаружен на квартире своей первой жены в городе Самаре. Причина смерти – сердечная недостаточность. Вот уж никогда не думала, что Митрофаныч был у нас таким заядлым сердечником.

– Нина, а что с пакетом?

– Потом, Паша. Об остальном при встрече. За бутылочкой текилы. Ты лучше поезжай быстрей к Сереже. Я с ним общалась два часа назад.

– А где он сейчас?

– После Ларисы поедет на Котельническую и будет там до вечера. Я так понимаю, насчет своей жены ты тоже уже в курсе.

– Да, я знаю.

– И вот еще. К тебе тут каждый день ходит какой-то врач из семнадцатой больницы. Уверяет, что ты его знаешь и ему обязательно нужно лично с тобою встретиться. Паша, – он уловил в голосе своего секретаря романтические нотки, – если он еще раз заявится, клянусь, у нас начнутся отношения. Хочу тебе сказать, весьма импозантный «мундзчина».

– Ладно, радость моя, спасибо за все и до скорого. Люблю тебя! А доктору, если есть телефон, прямо сейчас дозвонись и скажи, что я обязательно с ним встречусь.

– О, я это непременно сделаю. И прямо сейчас. Да с превеликим удовольствием.

– Ну тогда все. Целую.

– И ты береги себя, сокол.

Как истинный джентльмен Пал Палыч все-таки дождался, когда Нина Сергеевна первая повесит трубку. Затем, повернувшись к Эльвире и отдав ей телефон, сказал:

– Благодарю вас, мадам Касперчак. Надеюсь, я не выговорил все ваши деньги?

– Паша, я нехорошо сказала, но и ты тоже не ерничай. Мне эти деньги даром не достаются, я же их не печатаю.

– Это точно, мы их с тобой куем. А скажи, Эльвира Тарасовна, на какой машине мы нынче ездим?

– На той же. «Саньонг-Муссо», а что?

– «Саньонг-Муссо»? Ух ты! Джип? И стекла у тебя там, скорее всего, тонированные?

– Да, но не все. Только задние.

– А больше и не надо. Вот в багажнике ты меня и вывезешь.

– Ой, как романтично! А зачем?

– Затем, что не могу я ждать до вечера, пока меня выпишут отсюда. И то я сильно сомневаюсь, что это произойдет сегодня. Слышала? Мой сын приехал! А я тут торчу, как идиот. Отсыпаюсь.

В этот момент в дверь тихо постучались.

– Эльвира! – взмолился Пал Палыч. – Только не пугайся! Это свои в доску.

В сквозняке открывшейся двери появилось лицо охранника Николая.

– Пал Палыч, это я. Не помешаю?

– Давай, заходи быстрей. Ну что? Костя где?

– Он контролирует коридор, – ответил Николай. – А план у нас таков, Пал Палыч… – он с некоторой подозрительностью посмотрел на Эльвиру.

– Все нормально. Коля. Это наш друг, как говорил турецкий подданный.

– Тогда так, через час Гриша… Это ваш водитель…

– Я помню, Коля. Дальше.

– Понял. Он будет ждать в двухстах метрах от ворот больницы на той стороне, что по направлению к Москве. Через десять минут дежурный обход. Пал Палыч, придется еще немного поспать. А иголочку, – Николай мимоходом взглянул на капельницу, – я вам аккуратненько на прежнее место. Не волнуйтесь, я умею. Ну а дальше, как говорится: «Бог не выдаст, свинья не съест». Костя попробует вас вывезти на своей машине. Пропуск на выезд имеется.

– А зачем нам Костя, если это сделаю я? – вмешалась в разговор Эльвира Тарасовна.

– Боюсь, это уже невозможно. Простите, как ваше имя-отчество? – тактично спросил Николай.

– Можно просто Эльвира.

– Эльвира, ваша помощь потребуется здесь.

– Зачем?

– Вы, наверное, обратили внимание, что врачи и сестры имеют обыкновение время от времени заглядывать в палату и спрашивать: «Как дела?» Чаще всего просто так, для порядка. Заглянут, спросят, у вас же, и дальше по своим делам…

– Я все поняла, – перебила она Николая с завидной решимостью в голосе. – Мужики, я готова. Можете всецело мною располагать. Паша, – обратилась она к Остроголову, – и забери ты этот дурацкий телефон! Он тебе сейчас нужнее.

Пал Палыч подошел к Эльвире и обнял ее.

– Эльвира Тарасовна, ты – супер! И я тебя люблю. Только в тебе есть один существенный недостаток, который, впрочем, легко можно исправить.

– Это какой, Паша? – в ее взгляде отразился некий симбиоз откровенного недоумения и неподдельной заинтересованности.

– Замуж тебе пора. Чем скорее, тем лучше. И не надо бояться повторных браков. Они, как правило, счастливее первых.

Возникшую паузу первым нарушил Николай.

– Пал Палыч…

– Да, Коля.

– После обхода, если не возражаете, я вместо вас на коечке полежу. Благо, что кроватка удобно стоит. Со стороны двери как раз только затылок и видно.

– Коля, а как быть с пижамой? – спрашивая об этом, Пал Палыч уже твердо знал, что в этой палате тапки для него не предусмотрены.

– Одежду Гриша привезет из Жуковки. Женя вам подберет. Свой отпуск она уже отгуляла и просила передать вам огромный привет.

– Спасибо!

– Кстати, скоро замуж выходит. Мечтает, чтобы вы, извините, конечно, были у нее на свадьбе свидетелем. Хорошая девчонка.

– Я – свидетелем?! – размахивая руками, Пал Палыч в своей шелковой пижаме широкой поступью отмерял углы палаты. – Да, конечно, буду! Ты ей передай, что это я мечтаю быть свидетелем на ее свадьбе. Вот видишь, Эльвира, – сказал он ей, – все нормальные женщины обязательно должны побывать замужем. А некоторые даже по нескольку раз.

– Пал Палыч, – скромно вмешался Николай, – извините, время. Пора баиньки.

Своими перемещениями Пал Палыч и охранник Костя напоминали партизан из соединения Ковпака времен Великой Отечественной, скрытно пробираясь по коридорам Центральной клинической больницы. Два взрослых человека с мальчишеским задором целеустремленно шли к своей цели – добраться до машины, соблюдая максимальные меры предосторожности. Все было рассчитано до метра. Один страховал другого. Там, где необходимо было использовать короткие перебежки, – использовали короткие перебежки; где надо было бездыханно замереть, – замирали. А если бы потребовалось залечь на пол и притвориться убитыми – сделали бы это, не задумываясь. Все шло по плану. Когда они оказались на улице и до заветного багажника Костиной машины оставалось пробежать по тенистой хвойной аллее каких-нибудь пятьдесят метров, Остроголов лицом к лицу встретился со стройной красоткой, шедшей ему навстречу.

Если бы Пал Палыч ее не узнал – все равно бы невольно остановился или, по крайней мере, замедлил шаг. Повстречавшаяся на аллее женщина относилась к той категории представительниц слабого пола, на которых не обратить внимание нормальному мужчине не представляется возможным. Это была баронесса!

– Боже! Баронесса! – невольно вырвалось из уст Пал Палыча.

Да, это была именно она. Он узнал бы ее из тысячи.

Пройдя мимо, женщина, остановившись, обернулась.

– Мужчина, чегой-то вы меня так обзываете? Я вам что, что-нибудь не это? Наглость какая!

Широко улыбаясь, Пал Палыч смотрел на баронессу и чувствовал себя очень счастливым, что видит сейчас перед собой это удивительное создание. Он ощущал искреннюю радость и необыкновенную легкость на душе. Ему стало ужасно смешно от созерцания маски плохо скрываемого негодования, которая не может быть у коренной москвички, а может быть только у провинциалки, приехавшей завоевывать столицу.

– Ну как знаешь, баронесса, – весело ей подмигнув, отправился он своим путем.

– Пал Палыч, подождите, – окликнула она его.

Он остановился, продолжая улыбаться.

– Баронесса, а посмотрите, какая замечательная лавочка. Может, присядем, поговорим. Меня, дорогая моя, не покидает ощущение, что мы с вами встретились не случайно. Вы, как пить дать, знали, что именно сегодня я вновь обрету способность говорить.