Текст книги "Шпион Тамерлана"

Автор книги: Андрей Посняков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Аксен? – шепотом переспросила она. – Но как же… Да ты лжешь!

– А зачем мне это? – безразлично пожал плечами Иван. – Ты спросила, я ответил, а лгать тебе – да больно надо. Поприжал я Аксена в обители, он старый мой знакомец, кой-чего должен, вот я и хотел, как увидел, головенку ему оторвать, он на башне ошивался; как ты знаешь, в первые ряды не лезет, пес. Вот там, на башенке-то, я его и прихватил, покуда остальные бились. Чай, не признал, говорю, Аксене? А он, как меня увидал, так и затрепетал весь, пал на колени, пощади, говорит, а я тебе убежать помогу, да скажу, кто вас выдал. Вот и назвал тебя. А я уж слово-то свое сдержал – не стал головенку откручивать.

– И Аксен тебе помог убежать?

Раничев заметил в голосе Таськи явные ироническо-недоверчивые нотки и тут же поспешил исправиться:

– Ага, помог, как же! Одно дело – под мечом в чем-то признаться, и совсем другое дело – потом. Да ты что, Аксена не знаешь, что ли?

Таисья молча кивнула.

– Так вот, едва вырвался, – продолжал врать Раничев. – Хорошо, баба его помогла.

– Какая баба? – внезапно встрепенулась Таська. – Что за баба в мужской обители?

– Да не знаю, – отмахнулся Иван. – Была там какая-то, с Аксеном приехала. Рыжая такая, на кошку похожа. Тебя… – он оглядел поверженную деву, – …помоложе. Говорит, что боярышня.

– Рыжая, говоришь… Ах ты ж… И в самом деле – кошка. Ну Аксен, Аксене… – В глазах Таськи вдруг показались слезы. – Аксен, Аксене… А я-то дура, верила…

– Вот именно, что дура, – не удержавшись, поддакнул Иван. – Не знала, что ли, раньше Аксена?

– Да знала…

– А он еще все миловался с этой рыжей, на башне. – Раничев подливал масла в огонь. – Как раз я тем делом и влез. Как же он ее называл-то? Лебедицей, что ли?

– Лебедушкой… – прошептала Таисья и вдруг зарыдала.

– Да не реви, не реви, дева. – Иван ласково погладил ее по волосам. – Раньше надо было реветь, когда с Аксеном встречалась. Он уж кобель был, на весь Угрюмов известный.

– Так ведь клялся же, гад!

– Хм, клялся? Да будто не знаешь ты, что за цена тем клятвам?

– Ну, Аксене…

– Так что, в леса-то уходить будем или как?

– Будем. – Таська кивнула. – Развяжи.

– А не бросишься? – предостерегающе поинтересовался Иван.

– Да нужен ты мне теперь.

Как истинный джентльмен, Раничев протянул даме сарафан. Та повернулась спиной, подняла руки с усмешкой:

– Помоги уж!

А красива, красива, ничего не скажешь!

– Та, рыжая, она какая из себя? – застегиваясь, неожиданно спросила Таисья.

– Да такая… – Иван развел руками. – Глаза такие… Ну этакие, круглые…

– Чуть навыкате, воловьи?

– Во-во! Воловьи, навыкате.

– Ну точно Аксинья! А мне-то говорил, что все с ней… Идем, я готова!

Набросив на голые плечи летник, Таисья, откинув засовец и пройдя через пустые сени, вышла на двор. Раничев чуть задержался – подобрать кинжал да вытащить из стенки ножик, все пригодится, чай, на дороге-то не разбросаны. Засунул кинжал за пояс, а нож – в сапог, подойдя к дверям, оглянулся зачем-то, сжал в локте руку:

– Йес! Если уж «все мужики сво…», то бабы точно – ду…! Особливо – влюбленные бабы. Так ведь и пришибет Аксена Таська, ну туда ему и дорога. Как бы еще и рыжую туда не отправила, та-то уж и совсем не при делах, ну, впрочем, их проблемы. Сейчас главное – людей из острога вывести. Чай, скоро пожалуют ратнички.

Таська не обманула – быстро собрав баб и малых чадушек, повела за собой в ворота. Шагали быстро, считай – налегке, пожиток с собой взяли малую толику, что в котомки заплечные поместились, да и те три имевшихся мужика тащили. Хоть и болезные, а все ж повыносливей баб будут. Места вокруг были зверьем да птицей богатые, луки со стрелами имелись, а уж зайца с рябчиком запромыслить – любая баба умела. Немного и набралось – с десяток баб да столько же малых детушек. Ну не совсем малых, лет пяти-семи, но все же не настолько больших, чтоб шастать по лесу день напролет. Поздновато вышли, да и день для бегства не очень хороший – солнечный, ясный, следы на снегу далеко видать. Так ведь и догнать могут! Эх, отвлечь бы погоню… Раничев в три прыжка догнал Таисью, отвел в сторону.

– Отвлеки, – подумав, согласно кивнула та. – Я и сама сказать хотела… Скоро овражек один будет, потом распадок, вот, меж ними… Да вон он уже!

– Схожу-ка, за санями вернусь, вернее будет. – Иван отряхнул от снега шапку – нападало с елок. Улыбнулся:

– Ну, удачи, душегубка!

Таисья тоже усмехнулась, схватила Ивана за рукав. Блеснули глаза из-под лисьей шапки:

– Ты не думай, я и сама душою измаялась из-за них. – Она кивнула на свой небольшой отрядец. – Ладно мужики, а эти? Ну да Аксен попросил, чтоб… Вот и… – Таська помолчала. – Теперь вот хоть одним грехом меньше будет… Ну прощай, Иван, не поминай лихом. – Она вдруг неожиданно улыбнулась: – А на заимке-то неплохо нам было!

Ага… Иван кивнул… А еще лучше – недавно, в горнице. Ну об этом он тактично умолчал, как не напомнил и про убитого отрока Авдейку. Это ведь Таська его, больше некому.

Прощаясь по пути со всеми, обнял Сувора, шепнул на ухо:

– Ты за Таськой присматривай, себе на уме баба… Бог вам всем в помощь! – крикнул громко и бегом скатился в овраг. Быстро выбрался, постоял на пригорке, смотря, как исчезают в глухом распадке беглецы, и зашагал обратно к острогу лесом. Почуявшая его лошадь призывно заржала.

Раничев ласково потрепал кобылу по холке:

– Заждалась, милая? Ну да теперь поедем… Жалко, отрока похоронить по-человечески некогда. Сожрет зверье-то… Впрочем, уже почти сожрало. Эх… ну да ничего. Потом, может, часовенку кто поставит?

Поудобней усевшись в санях, Иван взял в руки вожжи…

Он отъехал верст пять, когда к острогу из рощи, таясь, подъехали гремящие кольчугами воины Аксена. Вытащив мечи и сабли, ворвались в пустой острог, закружили по двору, спешившись, врывались в избы. Все мало-мальски ценное стаскивали во двор в одну большую кучу, для честного дележа. Треть – воеводе, две трети – воинам. Ржавые кольчуги, несколько побитых молью тегилеев, помятый шишак без еловца, пара не старых еще нагольных тулупов, сундуки с сарафанами, бусами, ожерельями – не особо-то и богато.

– Все, Аксен Колбятыч, – подскочив к не слезавшему с коня Аксену доложился сотский. – Убегли, твари. По лесам искать будем?

Аксен ухмыльнулся:

– Больно надо, – поманил десятников. – Вон под тем хлевом копните! От ворот – третий.

Вытащив из амбара лопаты, воины выгнали из хлева коров и, скинув кольчуги и тегилеи, принялись рыть богато унавоженную землю. Лишь иногда вои выбегали наружу – глотнуть чистого воздуха. Подъехав ближе, Аксен посмеивался в седле:

– Копайте, копайте. Окупится сторицей!

Незнамо уж кто из воинов первый стукнул лопатой по сундуку. Однако звук вышел звонкий, и – вот чудо-то! – силы словно бы утроились. Враз вырыв сундук – огромный, сработанный из окованных железом толстых дубовых досок, – еле вытащили его во двор.

– Это искал, воевода-кормилец?

Аксен с усмешкой спешился. Носком сапога откинул крышку… Столпившиеся вокруг дружинники ахнули. Видали, конечно, всякого богатства, но вот все вместе… Честно сказать, производило впечатление! Жемчужные ожерелья, серебряные ордынские дирхемы, унизанные блистающими самоцветами перстни, диадемы – шитые и нанизанные, – золотые брусчатые висюльки-колодки с каменьями драгоценными: лазоревые яхонты, изумруды, лалы… От всего богатства этакого у простых воинов застило в глазах! Эвон, не зря скакали!

Аксен же лишь усмехался в усы: видал он и побогаче у батюшки, боярина Колбяты Собакина. Да и гулямы Хромца награбили в одном только Угрюмове куда как больше, при непосредственном его, Аксена, участии. Энвер-бек поделился тогда, не обманул, видно – человек чести, дурачина турецкая. Аксену бы на его место, уж тогда бы…

– Не соврала Таиська, – обернувшись к сотскому, тихо произнес Аксен. – Где вот сама только? Ну да Бог с ней, искать не будем. Дело свое сделала девка, а теперь, что ж… не особенно-то и нужна!

– Так-так, батюшка! – приторно закивал кособородый слуга Никитка Хват.

– Давай все в кучу, – кивнув на сундук, распорядился Аксен. – По-честному делить будем.

Сверкавшее в чистом небе морозное зимнее солнце тысячью искр…

Глава 7
Февраль 1397 г. Рязанское княжество. Скоморохи

Идти без битв, путем избитым,

Фигляром истину рядить

И только смехом ядовитым,

Как громом, жалить и язвить.

Николай Пушкарев

«Освобожденный рыцарь»

…отражалось в сверкающих гранях яхонтов, изумрудов и лалов.

Тем временем Раничев, отвлекая возможную погоню, уехал уже так далеко, что даже не представлял, где находится. Знал примерно, что уклонился от пути беглецов далеко к северу, но насколько далеко, не представлял. Солнце уже давно прошло полдень – а погони все не было. Отстали или вообще решили ни за кем не бегать? Да и больно надо-то, что толку в бабах да малых детях? Их полонить – чести немного. Тем более если в остроге осталось чем поживиться, а Иван был более чем уверен – осталось. Зря, что ли, грабили разбойнички купеческие караваны? Было, было богатство в острожке, потому туда и стремился Аксен, видно по всему, знал – где укрыто, от той же Таисьи. Вот уж поганая девка! Чуть ведь не прикончила, тварь. Ну да Бог ей судья, вернее – дьявол. Раничев вовсе не собирался сворачивать и искать в лесах беглецов. До Москвы нужно было добраться, именно там следовало искать людей, знающих, где сейчас Тохтамыш, а вместе с ним и Абу Ахмет – человек со шрамом на левой щеке. А уж из Киева прямая дорожка в Кафу, с первым же торговым караваном. Эх, Евдокся, Евдокся… Была б только жива – добрался бы, отыскал бы…

Иван уже совсем перестал подгонять лошаденку, и та не то чтоб уж совсем плелась, но и шла себе не шибко-то быстро. Тянувшиеся вокруг темные, усыпанные снегом ели постепенно сменились редколесьем – березою, осиною, липой. Все чаще встречались поляны, поперечные санные пути, а с невысоких холмов то и дело просматривались деревни. Иван стал осторожней – не хотелось бы встречаться с монастырскими людьми или с кем-нибудь из дружины Аксена. Да и попадаться на глаза кому-нибудь из власть имущих тоже не входило в планы Раничева. Внешний вид его – растрепанная, давно не стриженная борода и старая монашеская ряса поверх разорванного кафтана – не очень-то внушал доверие. Посмотришь – ну вылитый тать! Одет черт-те как, а глаза так и бегают. А лошадь с санями? Так это он где-то украл, вона, монахи с соседней обители намедни какие-то сани искали. А не схватить ли столь подозрительного человечка да не кинуть ли в поруб? Известить архимандрита – не ваша ли лошадь? Приедут монахи, опознают, тут Ивану и крышка. Законы тут наверняка на основе «Русской правды», а там за кражу коня, кажется, полагался штраф в три гривны, сумма весьма значительная, правда, это только за княжеского коня три гривны, за монастырскую кобылу куда как меньше платить, однако ведь и тех денег у Раничева нет, так что запросто запродадут его в холопы, тут уж никакая милиция не разберется – кто холоп, а кто нет. А места-то становятся людными, эвон и часовенки на перекрестках, и иконки, а там, вдалеке, – не рядок ли с постоялым двором? Да, наверное, рядок, точно не деревуха – больно уж правильная планировка. Рядок, как помнил Иван из курса истории России, это поселение, среднее между городом и деревней. В основном используемое для чисто торговых целей. На главной – часто единственной – площади тянулись параллельно длинные торговые ряды, потому и название – рядок. Обычно имелась и церковь, и несколько гостиных дворов, и корчма с веселым питьем. Ну и избы – усадебки – местных жителей. Окрестные смерды тоже к рядкам тянулись. Продать, что ли, лошадь с санями? Хотя, конечно, на санях-то до Москвы ехать уж куда как лучше, чем пешком. С одной стороны. С другой же – лошадь-то хоть иногда кормить надо – а это тоже деньги. Ну и разбойники, шиши лесные, воры да тати – бывшие, кстати, коллеги. Экспроприируют лошадь в первом же густом лесу, прямо по Ульянову-Ленину – грабь награбленное! И еще как бы самого не убили – воровские нравы просты и незатейливы, как полушка. Не свой – значит по башке ему кистенем, по башке! Но пешком тащиться тоже неохота. Однако дилемма… И решать ее надо быстрее – вон он, рядок-то, близок. В любом случае, конечно, следует, насколько возможно, подправить внешность. Так уж устроено средневековое общество – встречают всегда по одежке. Чем приличней одежда, тем достойнее одетый в нее человек, – азбука.

Разъехавшись со встречными санями, Иван свернул с расширившейся дороги в сторону – меж двумя корявыми соснами как раз было удобное, скрытое от излишне любопытных глаз место. Оглядевшись, Раничев стащил через голову рясу и тут же зарыл ее в снег, после чего скептически осмотрел кафтан – когда-то солидный, из тепло-коричневого приятного на ощупь бархата, он давно потерял весь свой вид, потерся, засалился и теперь смотрелся в лучшем случае как повседневная одежка подгулявшего на ярмарке посадского человека. Несмотря на морозец, Иван сбросил и кафтан – разложил на санях, почистил, как смог, снегом. Посмотрел, плюнул – как говорил Остап Бендер, мечтая о дивном, сером в яблоках, пиджаке: низший сорт, нечистая работа. Однако – третий сорт, не брак – другого-то взять негде! Жаль однорядку – осталась в чьих-то алчных руках, вместе с прежними, зелеными, с посеребренными голенищами сапогами. Теперь-то на ногах полупоршни – кожаные подошвы-подвязки с опутанными ремнями онучами. Хорошо – не лапти! В общем-то, довольно удобно и не жмет, однако солидному деятелю в этакой обувке долго ходить не рекомендуется – можно ведь ненароком и привыкнуть к бедняцкой-то обуви. А зачем, спрашивается? Да, есть поговорка – от сумы да тюрьмы… Однако там ведь не сказано – привыкни, а сказано только – не зарекайся. А уж ежели так вышло, что… тогда уж делай все, чтоб изменить свое положение рано или поздно. И лучше рано, чем поздно, а поздно – лучше, чем никогда. Во, развел философию! Прямо Иммануил Кант! Раничев усмехнулся: ну что делать будем, Иван, свет Петрович? Обувка, честно говоря, хреновенькая, да и кафтан изорвался. Вот разве что рубаха да пояс. Рубаха ничего, светло-голубая, тонкой шерсти, с вышитым по вороту и подолу изящным темно-синим узором. Да-а… Жаль не лето сейчас, впрочем, и летом в одной рубахе на люди не выйдешь – неприлично. И даже в зипуне – не очень. Кафтан, а сверху еще однорядка, ферязь, опашень иль какой-никакой плащик. Пояс… Ярко-красный, шелковый, богатый, сразу видно – фирма. Ну в соотношении с прочей одеждой – скажут, что украл где-то. А пояс красив – широк, раз в пять сложен… раз в пять! А не стать ли вам, Иван Петрович, кем-нибудь типа Кензо, или Джорджио Армани, или кто там еще упоминается в глянцевых гламурных журналах? А пес их знает, кто там упоминается. Никаких гламурных журналов Иван и не читал никогда, окромя, конечно, «Плейбоя» и «За рулем», если последний можно считать гламурным. Да-да, Иван Петрович, не читали, хоть и давала иногда полистать Влада… Ах, Влада, Влада… А вот выходит, надо было бы почитать, тогда бы знал, что с кушаком делать… Впрочем, чего тут знать? Раз широк поясок, так его сейчас живо кинжальчиком. Да на полосы, на полосы… Э, нет, так кривовато выходит; нежней, нежней нужно. Угу… Был один пояс, стало пять ярких – даже, можно сказать, изысканно ярких – полос. Чего вот теперь с ним делать? Ну, одну ленту оставить как и было – на пояс, две другие пропустить в петли кафтана да между пуговиц, и оставшимися двумя перевить поверх ремней онучи. Во! То, что надо. Как говорится – простенько и со вкусом. Тем более засаленных краев кафтана не видно, ежели не очень приглядываться. Локти только, ну так локти, чай, не спереди. Теперь шапка… Ну и дырища же на самом видном месте! Мех словно бы выдран… Пьяным, что ли, где кувыркались, а, Иван Петрович? Что ж, придется веточкой еловой замаскировать. Ничего, ничего получилось. Может, не очень богато, но сразу видно, что не смерд.

Приведя в порядок одежду, Раничев уселся поудобней в санях и взял в руки вожжи:

– Н-но, милая, давай потихоньку.

Всхрапнув, лошаденка выбралась на дорогу и довольно быстро помчалась к рядку, видимо, чуяла близость жилья и надеялась получить заслуженную порцию сена, а то и овса. Вечерело, и небо уже стало темнеть, наливаясь густой синью, пока еще еле заметной, прозрачной; закатившееся за дальние холмы солнце словно бы улыбнулось напоследок, озарив оранжевым лучиком высокие вершины сосен. Верная примета, что крепких морозов не будет, коль улыбнется солнце на Сретенье Господне. Сейчас как раз и было Сретенье, второе февраля, последнего зимнего месяца года, именно в этот день в Иерусалимском храме встретились Богородица Дева Мария с праведником Симеоном. С тех пор и праздник – Сретенье – Встреча. А на Руси с давних пор во сю пору другой праздник справляли – Громницы, в честь грозного Перуна-бога. Делали свечи, ходили с ними по селищам да капищам, считалось – свечи те оберегут всякий дом от грома и молний. А теперь-то вот и в церквях свечки те зажигают – два праздника в один сместили. Придержав сани, Раничев смотрел, как, словно светлячки, горели в руках выходящих из небольшой церквушки людей свечи.

– К гостиному двору по этой дорожке доеду ли? – обернувшись, справился Иван у двух молодаек в теплых шушунах и убрусах. Судя по тщательно убранным волосам, женщин были поведения строгого и замужние. Однако, увидав веселую улыбку Раничева, не выдержали, переглянулись, хихикнули – куда и девалась вся строгость?

– К гостиному? – переспросила одна, чернобровая, румяная дева, вернее, конечно, женщина, бабой такую красу язык не поворачивался назвать. – Доедешь, пожалуй…

– Вот благодарствую, красавицы! Дай вам Бог счастья, и мужьям и чадам вашим.

Молодайки переглянулись.

– Чай, впервой у нас? – снова спросила чернобровая. Ее подружка, на вид чуть помладше, попроще, лицом покруглее, не удержалась, хихикнула.

– Впервой. – Раничев пожал плечами. – Ясно, что впервой, раз спрашиваю.

– Так ты б, мил человек, у нас не дорогу к гостиному спрашивал, – вмешалась в разговор кругленькая. – А спросил бы – куда лучше податься? Мы б тебе б и сказали.

– Ну так скажите, красавицы! – Иван задорно подмигнул женщинам.

– Вон как ту избу проедешь, налево вертай, к амбарам, – перебивая друг друга, посоветовали те. – Там у нас второй двор, Мирона Кубышки. Он и попросторней, и народу там сейчас меньше. Туда и поезжай.

– Вот спасибо, красавицы! Были б пряники – угостил бы…

– И тебя спаси Бог, – крикнули на прощание женщины. – А пряниками уж нас мужья угостят, а не угостят, так вовек щей не дождутся.

Раничев улыбнулся, сворачивая. Веселые, однако, тут девы, не заскучаешь.

Проехав мимо амбаров, он свернул к невысокой ограде с призывно открытыми настежь воротами. За воротами располагались коновязь с парой привязанных лошадей, колодец, конюшня и большой бревенчатый дом-пятистенок, причем клеть – холодное, пристроенное к сеням помещение – похоже, здесь тоже отапливалась. Или, может быть, там располагалась кухня?

Выбежавший с конюшни вихрастый пацан схватил под уздцы раничевскую лошадь и выжидательно посмотрел на Ивана. Денег хочет – догадался тот. Типа – чаевые.

– Потом ужо брошу тебе медяху, – лениво отмахнулся Раничев. Стыдно было жмотничать, да что уж поделаешь. Еще неизвестно, каким боком с хозяином договариваться придется.

Проследив, как расстроенный мальчишка нехотя разнуздывает лошадь, Иван поднялся по широкому крыльцу в просторные сени. Сняв шапку, отворил дверь – в нос шибанул кисловатый запах щей и капусты – поклонился сидящим за столами людям и, размашисто перекрестившись на икону, спросил:

– А где тут господине Мирон?

– А эвон, – обернулся сидевший за ближним столом мужичок в расстегнутом на груди зеленом полукафтанце. – Вона, у печки, – он показал рукою. – Тот, что потолще всех, чернобородый. Тот и Мирон. Да видно сразу – Кубышка!

И в самом деле – кубышка! Приземистый, кругловатый, даже и, пожалуй, квадратный какой-то, хозяин постоялого двора Мирон производил впечатление человека прожженного, ушлого, каким, наверное, и был, иначе б уже давно прогорел. Увидев вошедшего гостя, отошел от печи, разглаживая на ходу бороду, поклонился:

– Милости прошу, господине, в наш скромный уголок! Изволишь отдельную опочивальню али будешь спать в общей? В общей – дешевле.

– В опочивальне-то, чай, вшей да клопов много. – Иван многозначительно почесался и решительно махнул рукой. – В общей буду… И вот какое дело… – Оглянувшись по сторонам, он понизил голос: – Продать бы мне тут кое-что.

– Идем, – нисколько не удивился Кубышка. – Вона, за печь.

За печью было устроено нечто вроде кабинета – освещенный недешевыми восковыми свечками маленький, отгороженный сосновыми досками закуток с небольшим столом, покрытым темно-зеленым немецким сукном, небольшим резным креслицем и лавкой.

– Ну, – усевшись в кресло, хозяин гостиного двора пошевелил пальцами. – Чего продаем?

– Вот, – Раничев бросил на стол небольшой кривоватый нож, похожий на коготь тигра. Дрожащее пламя свечей, оранжевым зайчиком скользнув по клинку, тысячью маленьких солнышек рассыпалось на рукояти, покрытой тонкими золотыми проволочками – сканью.

– Старинной работы, видать. – Мирон осторожно взял нож в руки. Внимательно рассмотрев, поднял глаза. – Сколь хочешь?

– Дорого, – улыбнулся Раничев. – Десять денег, монет московских, серебряных.

– Да, дороговато. – Кубышка почесал бороду. – Вряд ли у тебя кто возьмет за такую цену… Но уж, – он улыбнулся, – больно вещь красивая! Грешен, люблю такие… Шесть ордынских дирхемов! И не говори ничего, сам знаешь – за большее не продашь.

– Шесть дирхемов, говоришь… – Иван лихорадочно вспоминал, сколько это в граммах. Один дирхем, это… это… полтора или один и четыре? А и так и эдак. Старые дирхемы – полтора грамма серебра, новые, тохтамышевские, – один и четыре. Деньги серебряные московские идут по курсу две к трем. То есть за два дирхема – три деньги. Шесть дирхемов – это девять денег, вполне приемлемо.

– Согласен! – Раничев негромко хлопнул рукой по столу.

– Ну вот и славно, – отсчитывая монеты, засмеялся хозяин двора, видно, был вполне доволен покупкой.

Заплатив из полученных денег за ночлег и пищу, Иван уселся за дальний стол. Было уже довольно поздно, и постояльцы – задержавшиеся после базарного дня купцы с приказчиками и служками – поднимались наверх, в опочивальни. Проголодавшийся за долгую дорогу Раничев спать не торопился. Похлебав наваристых, щедро заправленных крупами щей, слопал студень, закусив изрядным куском рыбника, и теперь неспешно потягивал из деревянной кружки красное ордынское вино, оказавшееся довольно-таки приятным на вкус, что-то между «Каберне» и «Медвежьей кровью». Странно, но курить совсем не хотелось, видно, отвык за пролетевшее время. Сколько он уже здесь? Сейчас – февраль девяносто седьмого. Тысяча триста, разумеется. А когда сюда попал, был… кажется, май. Года одна тысяча триста девяносто пятого. Господи, скоро два года уже. Интересно, кто теперь директор музея? И что там с ним, с Раничевым, ищут еще или давно плюнули? Списали как пропавшего при невыясненных обстоятельствах – «ушел из дома и не вернулся и.о. директора угрюмовского краеведческого музея», прах ему пухом. Или – пух прахом? Или, нет, какое-то другое здесь слово – «земля пухом» – ну, это рановато еще, это еще поборемся! Два года, почти два года… Сколько было Евдоксе во время их первой встречи? Пятнадцать? Шестнадцать? Вряд ли больше – замуж тут выдавали рано, а Евдокся еще сидела в девках. А сейчас ей примерно… Хм… Иван усмехнулся. Примерно как в песне Майка Науменко: «Тебе уже восемнадцать, мне всего тридцать семь»! Ну, положим, пока что не тридцать семь… но к тому близко.

Глотнув вина, Раничев обвел взглядом полутемную залу, уже почти опустевшую, лишь у самой печки сидели за столом несколько человек, по виду – приказчиков или мелких торговцев, да суетились вокруг служки. Иван улыбнулся – неплохо все получилось сегодня. И в приличное заведение попал – чисто кругом, никто не ругается, не дерется – и деньжатами подразжился. Вона, звенят под подкладкой. Надо б зашить покрепче, не то, не дай бог, вылетят. Зашить, поспать да думать что-то насчет дальнейшей жизни. В Москву надобно добираться, в Москву да подумать, чем там заняться, – денежки, к сожалению, имеют нехорошее свойство быстро кончаться, совсем, как мед у Винни Пуха: когда он есть, то его сразу нет. И что вы умеете делать, уважаемый Иван Петрович? Руководить трудовым коллективом интеллигенции? Не пойдет. Придется к старой профессии вернуться – скоморошничать. Однако одному плохо. Надо ватагу искать, иначе не потерпят коллеги, прибьют конкурента. Хорошо было бы сейчас в Западной Европе, где-нибудь во Франции или в немецких землях. Ездил бы себе преспокойно по замкам, представлялся каким-нибудь бароном де Раниче, обедневшим потомком некогда знатного рода, распевал бы под лютню любовные песни и был бы желанным гостем в любом феодальном замке, где помирающие со скуки рыцари одаривали б золотишком со всей возможной щедростью, а их жены… а их жены… Ладно, замяли тему. Тут такое не прокатит – скоморохи на Руси – это не трубадуры-труверы-миннезингеры, знатностью тут и не пахнет, а если кого на Западе и напоминают, так только странствующих акробатов и певцов – жонглеров. Тоже, кстати, людей, часто гонимых церковью. Так что один особо не постранствуешь и песнями не разбогатеешь – нет того ангажемента, продюсеров нет! Ватага нужна, а ее ведь еще найти надо. А это, пожалуйста, в крупном городе только. Можно, конечно, и в рядках скоморохов-ватажников встретить, и даже в селах, но это только во время массовой рыночной торговли или каких-нибудь общенародных праздников типа Спаса, Покрова и Дня Парижской коммуны. Короче, искать надо, ибо тот, кто ищет, тот всегда найдет! Как, к примеру, свинья – грязи. Вообще-то давно стоило к постояльцам повнимательней присмотреться, к соседям, так сказать, по отелю. Вернее – по мотелю – постоялый двор, наверное, все ж таки больше именно этой категории соответствует.

Два дня назад, если верить хозяину, как раз закончилась ярмарка. Эх, раньше б тут появиться, уж точно встретил бы скоморохов. Ну что уж теперь… Хотя, конечно, может, и не все ватажники уже покинули сей гостеприимный рядок, может, кто и подзадержался. А чего скомороху тут по своей воле делать? Правильно – нечего. Значит, если кто и задержался, так не по своей воле, а, скажем, волею старосты, волостеля, тиуна или кто тут есть из представителей феодально-чиновничьей администрации, или, проще говоря – «крапивного семени». И за что скомороха могли схватить? Как за что? А за хорошую драку! Или же – за кощуны и глумы, сиречь – острую, социально направленную сатиру.

Заглянув в опустевшую кружку, Иван подозвал служку, дождался, когда тот принесет вина, так, с полною кружкой, прошелся по зале. Присел к уныло доедающим кашу приказчикам:

– Бог в помощь, добрые люди.

– И тебе, господине.

– А что, говорят, тут драка на днях была?

Один из мужиков – рябой, с редкой рыжеватой бородой и чуть узковатыми глазами, – с усмешкой оторвался от каши.

– Да разве ж то драка? – тщательно облизав ложку, засмеялся он. – Два ребра всего-то и сломали, вот прошлолетось так уж была драка – цельное побоище!

– Ватажники драку затеяли? – с пониманием дела спросил Иван. Мужик кивнул, и Раничев, обернувшись, щелкнул пальцами: – Гарсон! Тьфу ты… Половой… Иль как, блин, тебя там…

– Что господину угодно? – тут же подскочил запыхавшийся мальчишка в синем довольно-таки чистом полукафтанце.

– Вина подай. – Иван сунул парню деньгу. – На все! Угощаю.

– Вот благодарствуем! – оживились мужички. – Чай, праздник у тебя какой?

– Именины… Ну, братва, подставляй кружки!

Пропьянствовав полночи с приказчиками, Раничев таки вызнал все, что ему было нужно. И в самом деле, не далее как позавчера, по окончании ярмарки, возникла небольшая потасовка, как сказал рябой Онисим – «возня малая», между кем-то из местных и скоморохами. Из-за чего разгорелся сыр-бор, приказчики не помнили, а может, и вовсе не знали, видели только, как двое скоморохов, намяв бока местному мужику, раскачав, кинули того в сугроб. Полежав немного, мужик кликнул своих – и теперь уж плохо пришлось скоморохам. Те, конечно, не стали дожидаться расплаты, попытались удрать, да не успели, не повезло ребятам. По указу старосты рядка, Амвросия, как в один голос утверждали приказчики – «человечища напрочь подлого», скоморохи – их и было-то всего двое – были схвачены молодшей дружиной, присланной по указанию князя Олега Ивановича для поддержания порядка во время ярмарки. С тех пор и сидели пойманные скоморохи, запертые в одном из амбаров, ждали приезда судьи. Ну много им не грозило. Власть не ругали, церковь не трогали – всего-то подрались, эко! Два ребра – штрафом отделаются либо батожьем. Интересно, кто именем князя судить приедет? Может, Авраамку пошлют? В этакую-то дыру – вполне могут. Хотя, конечно, не дорос еще до такого писец. Рановато ему в судьи.

Поговорив еще немного с клевавшими носами приказчиками, выхлеставшими на халяву два кувшина вина, Раничев утомленно опустил потяжелевшую голову. Усмехнулся себе – а не пора бы и спать, Иван Петрович? А то ужретесь еще тут, как свинья. Утром-то на скоморохов бы поглядеть, Онисим сказал, уже завтра кто-то от князя приедет. Ну посмотрим, утро вечера мудренее.

Немного пошатываясь не столько от выпитого, сколько от накатившей усталости, Иван отправился в верхнюю горницу, спать. Некоторые из его собутыльников уже давно похрапывали на лавках, а кое-кто – и под столом.

Утром так же морозило, даже, пожалуй, и сильнее, и холодное солнце скрывалось за серовато-желтой мглою. Выйдя на улицу, Раничев поежился: бедняги скоморохи – каково им-то в амбаре? Народу на главной площади рядка уже собралось изрядно – вставали рано. Большинство уже отстояли заутреню в церквушке и сейчас презрительно косились на тех, кто на службе не был, дескать – язычники поганые. Небольшого росточка попик или дьякон, в накинутой поверх рясы шубе, в черной тряпичной скуфеечке на голове – это несмотря на мороз-то! – взобравшись на высокое крыльцо крайней избы, пристально смотрел на исчезавшую за холмом дорогу. С ним рядом стоял противного вида толстый губастый мужик с широким, каким-то сальным лицом и узкой бородкой, видимо – староста рядка Амвросий, о котором Иван уже слышал немало нехороших слов, и, надо сказать, внешность старосты вполне соответствовала услышанному. У крыльца полукольцом расположились десять конных дружинников в простеганных тегилеях и высоких шапках, с саблями и короткими копьями-сулицами. Один из воинов, видимо, старший – десятник, – был одет побогаче других: в блестящий пластинчатый колонтарь поверх теплого подкольчужника. С плеч десятника ниспадал длинный, подбитый бобром плащ. Около дружинников крутился худющий длинноволосый пацан в подряснике и коротком тулупе – церковный служка. Шмыгая от холода носом и не зная, куда деть красные замерзшие руки, он, пытаясь согреться, принялся бегать вдоль крыльца, покуда священник, изловчившись, не ухватил его за ухо кривыми неожиданно крепкими пальцами: