Текст книги "Посол Господина Великого "

Автор книги: Андрей Посняков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

В Нарву пришли к вечеру. Встали неприметисто у дальнего пирса, ждали. Поутру планировал капитан Свенсон в город выбраться, узнать про караван, когда отходит. Ну, судя по пустой гавани – с десяток рыбачьих шнек не в счет, – того момента долгонько можно было бы дожидаться. Видно, припозднились немножко – отошел уже караван-то. Если так – плохо дело. На свой страх да риск плыть придется. Ну да – где наша не пропадала. Чем скорее, тем лучше. Порядком уж надоели Олегу Иванычу все эти странствования на чужбине. Домой, в Новгород, хотелось со страшной силой. И чем дальше плыли, тем больше хотелось! Волхов увидеть седой, белые стены, кресты золоченые, купола... Сходить на Торг, делами заняться важными: всяко объявились еще какие шильники, розыска твердого требующие. Вопросы порешать с Олексахой, с Гришаней-отроком посмеяться... С Олексахой? С Гришаней?

Если живы... Если выбрались... Если...

Как много этих "если"!

– Пойду в город, Эрик, – не столько словами, сколько жестами показал Олег капитану. – Развеюсь, а то уж больно на душе муторно. Может, и какую рожу русскую встречу... К ночи явлюсь, всяко.

Он не торопился. Медленно прошелся по пирсу, полюбовался на чаек, на мальчишек, азартно ловивших рыбу, на оранжевый шар солнца, клонящийся к морю. Судя по чистому небу – никаких погодных капризов завтра не ожидалось. Купил у торговки каленых орешков – прошлогодних, вестимо – смотри-ка, сохранились еще.

Какой-то толстый мужчина – в дорогой бархатной куртке, черном берете и с толстой золотой цепью на шее – в сопровождении двух вооруженных стражников важно шествовал навстречу. Стражники, проходя, покосились. Толстяк обернулся... Указывая на "Пленителя Бурь", спросил что-то. И без перевода ясно...

– Я, я, – закивал головой Олег Иваныч. – Шкипер Эрик Свенсон... Он там, на судне, да-да.

Кивнув, толстый направился к " Пленителю Бурь".

Местный портовый чиновник самолично за взяткой пожаловал – подумав, сообразил Олег Иваныч. Что ж, милости просим. На взятки – особо серебриш-ко выделено.

Усмехнулся Олег Иваныч, направился в город, насвистывая.

Город... В иные времена и деревни побольше были. Жителей – вряд ли больше тысячи человек наберется. Ну, пусть полторы. Но красив, собака! Нет, не так, как, к примеру, Новгород, а по-своему, по-европейски... Маленькие уютные улицы, вымощенные камнем, такая же небольшая площадь, полупустая уже. Крича и играя, бегали по площади дети, гоняли палками какой-то тряпичный мяч. Золотился на солнце видный издалека шпиль католического костела... Интересно, действительно позолоченный? Нет, скорее солнышко тут причиной...

Вот, кажется, что-то, напоминающее корчму. Настежь распахнуты двери, народишко туда-сюда бродит. И запах... Вареная, с укропом, тмином и чабрецом, рыба, чесночная похлебка, лепешки. И пиво, само собой...

Олег Иваныч вдруг остро почувствовал, что жутко проголодался. На корабле есть неохота было – кусок в горло не лез, а тут...

Пересчитав захваченные с собою монеты, решительно повернул на аппетитный запах.

Уселся скромненько в уголке, под горящей свечкой. В центре, за длинным столом, гомонили прилично одетые люди – почтенные бюргеры – после трудового дня зашли выпить пару кружечек пива. Напротив, у стены, сидели две странные личности в глухих черных плащах – сразу и не поймешь, то ли гопняки, то ли монахи.

Скушав большой кусок печеной цапли с гвоздично-имбирной подливой, сдобренной изрядным количеством перца, Олег Иваныч наконец-то почувствовал себя сытым. Можно было бы, конечно, заказать еще пару жареных в льняном масле дроздов или перепелов со спаржей, да уж вроде и не хотелось есть-то... ну и дороговато, само собой...

– Эй, парень! А принеси-ка еще пива. Бир, бир! Ферштейн?

Нарвское пиво отличалось от ревельского или новгородского. Слаще было и не сказать, чтоб уж очень густое, но тягучее... И пахло... Имбирь? Ну, точно – имбирь.

Быстро выпив литровую кружку, Олег Иваныч заказал еще одну, под моченый горох. Эту уже пил медленнее, осматривался... Впрочем, смотреть-то было особо не на что – бюргеры разошлись уже, монахи тоже собирались...

Поднялся и Олег Иваныч. Расплатившись, вышел на улицу, рыгнул довольно. Прошел чуток. Черт... Еще вдруг одна проблема обозначилась – отлить бы не мешало, после пива-то. Только где вот? Возвращаться обратно в корчму не хотелось – лень было.

Олег осмотрелся. Узкая кривоватая улочка, дома – практически без просвета – сгущающаяся под крышами темень. Блин, негде... А хочется! Ну, черт с ним... Вроде местные бюргеры спать уже полегли – вон, окна-то в домах редко где светятся. Улица пустынна. Ну, была не была...

Только Олег Иваныч развязал тесемки штанов, как где-то рядом послышались голоса.

Тьфу-ты... Надо же, как не вовремя. А тесемки – не молния, быстро не завяжешь! Не раздумывая, Олег Иваныч быстро втиснулся в узкую щель, меж домами.

Люди... Десятка полтора-два, в фиолетовых рясах. Монахи-доминиканцы. Или францисканцы, черт их... Однако... Присмотревшись, Олег заметил у одного короткий меч, у другого кинжал, у третьего кистень... Хороши Божьи люди, нечего сказать! На ночь глядя оружны по городу шатаются, куда только стража смотрит? А... Вот и она, стража-то!

Трое вооруженных кнехтов в панцирях и блестящих шлемах, вынырнув из переулка, направились прямиком к монахам. Дождавшись, те почтительно поклонились, загремели четками. Один подошел ближе, что-то шепнул стражникам, достал кошель. Ну, конечно... Звякнули монеты, стражники, чуть ли не козырнув, пошли своим путем, а монахи... монахи – своим. Последний задержался, оглянувшись, откинул капюшон, посмотрев вслед уходящим кнехтам. Вышедшая на еще не такое уж и темное небо луна серебряным ятаганом отразилась в единственном оке доминиканца.

Спиридон Кривой! Какого черта делает здесь этот тихвинский шильник, пособник пиратов?

Олег Иваныч торопливо зашнуровал штаны. Теперь не опоздать бы, не потерять бы из виду!

Он нагнал их в гавани, почти у самого пирса. Не дойдя до него, монахи или кто там это был на самом деле – остановились, принялись совещаться, время от времени посматривая на быстро темнеющее небо. И что им понадобилось здесь? Рыбацкий улов или... Или груз кипрской меди?!

Помимо "Пленителя Бурь", Олег Иваныч не усматривал в порту ничего интересного. Значит, этот корабль и является целью монахов, не ходи к бабке!

Но при чем тут Кривой Спиридон?

Воспользовавшись темнотой, Олег Иваныч, рискуя свалиться в воду, спрятался за боковой стороной пирса. У самых ног его тихо плескались волны. Лениво покачивался над гаванью золотистый месяц.

Уже не таясь, монахи вытащили из-под сутан оружие и молча пошли вдоль по причалу. Олег Иваныч – как мог быстро – за ними.

Интересно, что ж получается, эти чертовы монахи что, держат команду "Пленителя Бурь" за полных идиотов? Шкипер Эрик Свенсон производил впечатление весьма осторожного и здравомыслящего человека и наверняка выставил охранение. А по численности доминиканцы и матросы практически одинаковы. Что же касается опыта портовых стычек... достаточно было взглянуть на рожи матросов. Уж кто-кто, а Олег Иваныч на них насмотрелся. Физиономии висельников – ни больше, ни меньше! Так что кто кого – еще вопрос, даже если предположить, что монахам удастся незаметно подняться на борт...

Не дойдя до "Пленителя" саженей полета, монахи остановились. Олег Иваныч высунул голову из-за булыжников пирса. Кто-то что-то сказал. От стоявшей рядом шебеки отвалила темная тень. Пошушукалась с монахами. Даже некоторые слова были слышны, жаль, по-немецки болтали. Вот бы где знание языка пригодилось! О чем-то договорившись, тень исчезла... И тут же послышался скрип уключин. Рыбацкая шебека ходко отвалила от пирса, направляясь... нет, не к "Пленителю Бурь". Куда-то на середину гавани. Там уже покачивалось на волнах еще несколько лодок. Четыре... Пять... Десять... Десять! Все – полные людьми. Кажется, в свете луны блеснули мечи и секиры... И еще кажется – будто бы лодки стали ближе... Кажется? Да нет... Они плыли. Плыли к причалу, окружая "Пленителя Бурь", словно волки раненого лося. В каждой лодочке человек, как минимум, с десяток. Выходит – сотня? Выходит сотня! А что же охрана Свенсона? Спит, что ли?

Олег Иваныч подобрался ближе, так, что в свете луны отчетливо различил такелаж.

Точно – спит вахтенный! Даже шлем на палубу свалился. Рядом – оловянный кувшин... Эх, Эрик, Эрик – не слишком ли доверился ты своим матросам?

А лодки все ближе. И монахи подобрались почти к самому борту... вот-вот бросятся. Чего же ждут? Ага! Не так уж и доверчив шкипер Свенсон – от пирса до палубы корабля – сажени две, сходни, естественно, убраны...

Топот... Быстрый, словно крысиный. Промчались по пирсу какие-то сороконожки. Интересно...

Олег Иваныч всмотрелся, аж почти весь на пирс вылез. Хороши сороконожки – монахи проворно тащили к концу причала длинные широкие доски.

Тем временем с моря подошли шебеки.

Ну, пожалуй, ждать больше нечего! Жаль погибать, с другой стороны просто взять и уйти сейчас, бросив на произвол судьбы шкипера Свенсона и команду, это было бы нечестно, не по-хорошему как-то. Предательством было бы. Олег Иваныч даже и не думал о том, чтоб сейчас скрыться, – не смог бы потом уважать себя никогда... Уж лучше смерть!

Ладно, пошумим еще!

Стараясь произвести побольше шума, Олег Иваныч ткнул мечом первого попавшегося под руку монаха и с криком "Я убью тебя, лодочник!" бросился по ближайшей доске на палубу судна.

Сбитые по пути монахи полетели в воду...

– Авра-ал! – заорал Олег Иваныч, что есть силы пиная ногами стенки каюты шкипера.

Внезапности не получилось!

Они действительно стоили друг друга – шкипер Эрик Свенсон и набранная им команда.

Не прошло и пяти минут, как на палубу высыпали все. И словно – сна ни в одном глазу. Вооружившийся алебардой шкипер, взбежав на бак, быстро отдавал приказания, выполнявшиеся с такой сноровкой, которая наводила Олега Иваныча на вполне определенные мысли относительно прошлых занятий матросов. Сегодня они мирные моряки, вчера – пираты, завтра... Впрочем, кто знает, что будет завтра?

Сегодня бы продержаться!

Убедившись, что внезапной атаки не получилось, нападавшие изменили тактику, сделав главный упор на шебеки. Со всех сторон полетели на борта абордажные крючья, то тут, то там попрыгали на палубу вооруженные люди. Пока команда "Пленителя Бурь" вполне успешно противостояла натиску. Опыта им было не занимать. Ловко орудуя алебардами, матросы почти очистили палубу.

Звенело железо. Сверкали в свете луны окровавленные лезвия. Хрипя, падали в воду умирающие. Где-то на баке громко ругался шкипер.

Ну – ан гард, так ан гард! Даже не будем спрашивать – эт ву прэ... Судя по тому молодчику с двуручным мечом-бастардом, он явно готов к хорошей драке... Что ж – алле!

Ух! Как просвистело над головой тяжелое лезвие... Олег уклонился, даже и не думая парировать Удар, ясно сознавал – не выдержит его клинок подобного – сломается... Значит – тактика изматывания, ложных атак – в общем, все излюбленные приемы Олега Иваныча. Парень-то здоров, однако, ишь, как шурует, только успевай увертываться. Нагрудный панцирь, рукава закатаны, обнажены мускулистые волосатые руки... толщиной с Олегово бедро каждая. Пижон... А значит, руки-то мы у тебя и выделим... А ну-ка – ан гош! Ложный выпад влево... Сейчас паренек должен раскрыться... Ага – так и есть... теперь быстрый перевод вправо... длинный выпад с завязыванием... Есть укол! И хороший!

Пронзенная насквозь правая рука противника повисла безвольной плетью... Правда, он все-таки успел быстро перехватить падающий меч левой. Может, с кем-то и прошел бы такой трюк, только не с Олегом Иванычем, который, в принципе, того и ждал... Молниеносный выпад в горло! Альт! Финита... Олег Иваныч оглянулся... И вовремя – позади уже маячил еще один.

Он был вооружен пикой длиной метра три – три с половиной и, обхватив древко обеими руками, удерживал наконечник на уровне груди Олега Иваныча. Левая нога разбойника была выставлена вперед, левая рука выдвинута, являясь вспомогательной, она лишь поддерживала оружие, основной удар наносился направляющей правой...

Совершив короткий замах, противник сделал быстрый выпад, целя Олегу в горло... Что, конечно, можно было предвидеть.

Без труда парировав удар, Олег Иваныч совершил ложный выпад, в свою очередь отбитый разбойником, который тут же перешел в контратаку, являвшую собой простое повторение первого удара. Вообще, противник оказался весьма опасным, опытным, ловким, быстрым. Дело усугублялось еще и явным несоответствием видов оружия. Копье и шпага. Разбойнику-то, видно, частенько приходилось орудовать против меча, а вот у Олега Иваныча опыт сражения с копьями отсутствовал начисто. Потому и действовал он крайне осторожно, не нарываясь. Изматывал, делал ложные финты, ждал... И вроде бы дождался... Противник, которому надоел затянувшийся поединок, перехватил копье и, подняв его повыше, нанес удар в голову, резко, почти без замаха. Олег Иваныч, конечно, отбил его, еще бы... но... но сделал это нарочито неуверенно, медленнее, чем нужно бы, словно действовал уже ну если и не из последних сил, то где-то рядом. И противник это почувствовал! Да, он был хорошим воином и, по идее, должен был пусть и не сразу, но повторить удар, обязательно повторить, только сделав его более сильным... а для этого нужен замах.

Ну, ну, замахнись же, ну!

Олег Иваныч нарочно пропустил пару ударов – якобы в последний момент уклонился. И вот дождался-таки!

Подняв копье над головой, противник замахнулся, снова целя в голову. Очень быстро он все это проделал... навряд ли прошла и секунда...

Но этого вполне хватило Олегу Иванычу! Длинный выпад всем телом... Клинок мелькнул блестящей неудержимой молнией и впился противнику в горло!

Не удержавшись, Олег Иваныч отсалютовал умирающему, подняв клинок вверх – все-таки это был достойный соперник...

Эт ву прэ?

Есть еще желающие? К сожалению, есть. И даже много...

Олег Иваныч уже потерял счет ударам. Орудуя у левого борта, он даже не оборачивался, чувствуя прикрытие с тыла. Первая атака, похоже, была отбита. Шебеки тяжело отвалили от борта "Пленителя Бурь", сгрудились, чтобы, перегруппировав силы, вновь броситься в битву.

Олег не обольщался: сотня человек – это сотня человек, минус, ну, может, с десяток убитых. Их же всего восемнадцать. И трое, кажется, весьма серьезно ранены.

Что-то нужно было придумать. Почему они не кричат, эти монахи-разбойники, не подбадривают себя, почему, наконец, не используют пушек? Продырявили бы борт "Пленителю Бурь" – положение его защитников резко осложнилось бы. Выходит, побаиваются шильники излишнего внимания городских властей. А раз побаиваются – надо его привлечь, это внимание-то. Битва разворачивалась в самом конце причала, практически посередине бухты. У портовых ворот – и то не слышно, чего уж говорить о городских улицах...

Почесав бороду, Олег Иваныч проворно нырнул в трюм. Именно там – он знал – хранились запасы пороха и ядер для двух кулеврин Свенсона. Щелкнув кресалом, Олег зажег свечку. Так и есть – аккуратными рядами лежали на полках небольшие мешочки. Сейчас... Устроим монахам небольшой фейерверк.

– Фейерверк? – заглянул в трюм шкипер, закивал обрадованно головою догадался, что к чему.

Вместе с Олегом Иванычем стал носить мешки с порохом, складывая их в разъездную лодку – кимбу – на ночь (чтобы воры не умыкнули) затащенную на палубу судна. Плохой порох тогда делали – комки какие-то, рыхлости, пыль. В основном – пыль. Вспоров ножом несколько мешков, Олег щедро рассыпал порох. Кивнул шкиперу. Тот махнул рукой, и матросы, навалившись, сноровисто спустили лодку на воду. Покачиваясь на волнах, кимба билась о борт.

– Пожалуй, близковато, – поморщился Олег Иваныч. – Оттолкнуть бы чем, что ли...

В этот момент шебеки нападавших разом стукнулись носами в левый борт "Пленителя Бурь". Цепляясь за все, что можно, молча, с каким-то остервенением, незваные ночные гости снова полезли на палубу.

Вытащив меч, Олег Иваныч краем глаза взглянул на кимбу. Ее уже кто-то оттолкнул, только, похоже, перестарался – лодка покачивалась на волнах саженях в десяти от судна.

Выхватив факел из рук матроса, Олег Иваныч с силой метнул его в кимбу. Недолетев несколько вершков, факел с шипением упал в воду.

Вновь закипела битва, и уже не до факела стало – быть бы живу. Хмуро звенело железо, хриплые стоны раненых звучали музыкой битвы. Шкипер Эрик Свенсон внезапно возник на баке с луком в руках.

А кимба была уже далеко – ветер нес ее в море.

Факел?

Обмотанные промасленной тряпицей стрелы!

Выстрел...

Еще один...

Страшной силы взрыв потряс Нарвскую гавань! Жахнуло так, что у Олега заложило уши. Огненный красно-желтый шар яркой молнией унесся в черное небо. Подняв тучу брызг, упали в воду обломки. Поднятой волной перевернуло пару шебек. Тяжелые латы тащили людей на дно, лишь немногим посчастливилось добраться до берега. Той же волной "Пленителя Бурь" швырнуло на пирс. Громко треснула лодка, попавшая меж судном и пирсом, и ужасный вопль боли пронзил ночную тьму...

От городских ворот порта, все ближе, текла к причалу прерывистая светящаяся река. То, держа высоко в руках пылающие факелы, спешил к месту битвы отряд городской стражи.

Уцелевшие "монахи" быстро повернули оставшиеся лодки в сторону моря. Их не преследовали – кому надо-то – лишь капитан Эрик Свенсон погрозил им вслед кулаком, поросшим рыжими волосами.

Потом ужинали, уже под утро. Угощали вином начальника стражи. Тот пил охотно, улыбался, поглаживая усы, видно было – доволен. Еще бы не доволен заработал за какие-то пять минут десять кельнских грошей – и это практически безо всякого риска.

Матросы убирали с палубы раненых и убитых. Раненых шильников стражники уносили с собой, а мертвых пока оставляли здесь же, на пирсе, складывая их аккуратными штабелями.

Уже под утро, проводив начальника стражи, Олег Иваныч быстро осмотрел трупы. Все, как на подбор, крепкие молодые ребята. Под монашескими сутанами – обычное платье: узкие штаны да куртки. Сорванные сутаны валялись рядом, на пирсе. Оружие и доспехи теперь составили законную добычу экипажа "Пленителя Бурь".

– Ганза! – похлопывая ладонью по трофейному панцирю, заявил капитан Свенсон. – Ганза...

Да, похоже, больше и некому было, кроме ганзейцев-то. Это ведь им вольная торговля с Новгородом – нож в горло. Монополисты хреновы...

А вон тот парень, у края пирса, похоже, еще совсем недавно был у Хорна ван Герзе. Иль – показалось?

Олег Иваныч склонился над трупом, заглядывая в широко открытые глаза... Нет, показалось...

Он отошел уже, собираясь подняться на палубу, как вдруг услышал чей-то слабый стон. Обернулся, прислушался... Мало ли, средь умерших затесался и раненый. Олег Иваныч не был совсем уж лишен гуманизма.

Точно – кто-то стонал. Не здесь, на причале, а – ближе к воде...

Перемахнув через каменное ограждение пирса, Олег Иваныч спустился вниз. У самой воды, лежа на животе, стонал раненый. Под правой лопаткой его торчала стрела.

Олег подошел ближе, чуть повернул голову раненого.

Спиридон Кривой!

Единственный глаз шильника замутился, из груди вырывалось прерывистое дыхание.

– Умру... – тихо прошептал Спиридон, узнав Олега. – Поставь... свечечку... Тихвинской...

Олег Иваныч кивнул.

– Грехов на мне много... – собравшись с последними силами, произнес пират. – То ж я... Олексу-то... Подними голову-от. Чтоб море видеть... Вот... – С минуту Спиридон Кривой смотрел вдаль, грудь его, насквозь пробитая стрелой, тяжко вздымалась. – Деньги бесчестные... – выдохнул он. То – Ставра-боярина дело... Куневичи... Запомни... Куневический погост... Земля Веси... Там... Там... Там...

Пират вздрогнул, голова его бессильно свалилась на грудь, да так и застыла. Из уголка рта медленно вытекала черная кровь, мертвые глаза невидяще смотрели в море. Так умер Спиридон Кривой – тихвинский корчмарь, разбойник и пират Хорна ван Зельде. Что ж, смерть в битве – не самая плохая смерть.

Обломав древко стрелы, Олег положил Спиридона на спину, закрыв ему веки рукою. Светлые волны чуть трогали круглые камни пирса, где-то за городскими стенами показались первые лучи солнца.

Они отчалили в тот же день, как только уладили дела с ратманами выборными городскими правителями. Подняв парус, "Пленитель Бурь" вышел в открытое море и взял курс на устье Невы. Дул легкий попутный ветер, и судно, тяжело переваливаясь на волнах, медленно продвигалось вперед.

Капитан Эрик Свенсон стоял на корме, прислонившись к фальшборту, и, наблюдая за прибиравшими палубу матросами, напевал себе под нос не лишенным приятности голосом:

Приходи, мой друг, ко мне

Так тоскую по тебе.

Так тоскую по тебе,

Приходи, мой друг, ко мне!

Словно роза – алый рот,

Дай забвенье от забот,

Дай забвенье от забот,

Словно роза – алый рот!

Олег Иваныч не понимал слов, но мотив ему нравился. Он вообще заметил, что средневековые люди были очень музыкальны. Песни пели практически все по поводу и без оного, а такие мелочи, как отсутствие слуха и голоса, здесь никого не смущали. Олег Иваныч и сам бы спел сейчас что-нибудь, да вот что-то не пелось...

Снова навалились, нахлынули мысли. Предстали пред глазами фигуры, словно живые. Софья... Олексаха... Гришаня... Словно живые...

О том, как жить дальше, если близкие ему люди погибли, Олег старался не думать. Как обычно жить. Работать больше. Или... Быть может... Попробовать вернуться обратно? Найти ту реку, где... Больше-Шугозерский погост... Или Спасский? Ну, где-то рядом... Нагорное Обонежье – так называли этот далекий край новгородцы. Край древнего племени весь... Так и покойный Спиридон тоже толковал о нем. Куневический погост. Интересно, это где хоть? Дальше, чем Спасский, или ближе? Нет, навряд ли ближе... Скорее – дальше. А может, вообще в Заволочье?

Нет, к черту старую жизнь! Пока хоть малейшая надежда есть, что Софья жива, – бороться нужно! Бороться! Ну, значит – поборемся.

Светило, било в правый борт солнце, и соленый балтийский ветер нес "Пленителя Бурь" вперед, в Неву, Ладогу, Новгород... Домой...

Глава 5

Новгород. Май 1471 г.

Само существование в Новгороде "литовской партии", добивавшейся присоединения его к Польско-Литовскому государству, сомнительно. Прославленная в историографии Марфа Посадница (Борецкая) упоминается как "злая жена" – главная противница Москвы – лишь в явно легендарном рассказе.

Я. С. Лурье, "Русь 15 века..."

Отцвела черемуха, ушли, улетели, унеслись прочь холода, не так уж и редкие во второй половине мая, пришло тепло долгожданное, совсем летнее, такое, что радостно на душе всякому – хоть боярин ты, хоть простой крестьянин-смерд. Весна в этот год выдалась затяжная, морозная, третьего дня еще морозцы по утрам бывали – несмотря на то что конец мая, и вот только вчера повеяло наконец настоящей весной. Да что там весной – летом повеяло!

Солнце грело, светило, жарило – парило, как в бане. В Волхове, за мостом, в понизовье, вовсю плескались мальчишки, да и взрослые мужики – с дальних пятин обозники – скинув одежку, кидались в воду, брызгаясь да храпя, ровно зверь морской, коего ради зуба рыбьего промышляют ушкуйники у моря Студеного на берегу Терском. Накупавшись всласть, бежали обратно к обозам, руками срам прикрыв, хохотали, с девками заигрывали, мимо шедшими, веселились. С Деревской земли тот обоз был, боярина Арбузьева люди. Оброк привезли да меха – Рухлядишку мягкую, что успели за зиму запромыслить. Хорошо добрались – ни в грязи-болотине не застряли, ни лихих людишек не встретили, слава те, Господи! Один, правда, прибился в чаще – длинный такой парнище, худющий, ровно три лета голодал. Хороший человек оказался, работящий, спокойный.

Федор – мужик, в обозе главный – рад был. Правда, не разговорчив был парень-то, и, видно, бывал уже в Новгороде Великом, как в ворота въехали так по сторонам глазами и шарил. А на воротах – Федор то приметил – от стражи таился, рожу воротил на сторону. Хоть и не похож вроде на лиходея. Однако, кто его знает, правду старики говорят: чужая душа – потемки. Может, беглый какой... Ну, худа от парня в обозе не видели, а что беглый – его дело. Поговорить с Иваном Григорьичем, тиуном боярским, может, и разрешит парнищу пожить в вотчине-то. Всяко лучше, чем одному по лесам скитаться, ровно волку какому. Ишь, исхудал – кожа да кости. С обозными-то еще подкормился...

Выкупавшись, да постиравшись, да чистые рубахи, что заранее приготовлены были, надев – поехали дальше. На боярский двор, что на улице Кузьмодемьянской, на конце Неревском, Новгорода, Господина Великого. В храмах зазвонили к обедне. Сперва маленькие колокольцы ударили, Кузьмы и Демьяна церкви, что на Холопьей, прости Господи, улице выстроен. Тут же разом и в соседних церквях затрезвонили – у Дмитрия, у Якова, у Саввы... И гулко так, басовито – в Святой Софьи храме. Уж Софийский-то перезвон ни с чем не спутаешь! Да вон она, Софья-то – купола издалече видать, да и сам Софийский двор от Кузьмодемьянской – три раза плюнуть. Улица Кузьмодемьянская длинная, через весь Неревский конец тянется, к реке спускаясь – Великую пересекая. Сады яблоневые, цветущие – вдоль всей улицы, да и на дворе боярском. А запах! Этакой-то воздух пить можно! Ложками хлебать – киселя вместо.

Ну, в ворота боярские въехали – не до воздуха стало. Запарка пошла возы разгружать да в амбары припасы складывать. Тиун – управитель боярский Иван Григорьевич – мужичина въедливый, хоть и подслеповат маленько. Ни одна шкурка с мездрой мимо рук не пройдет, хорошо, мало таких. Но, что греха таить, попадалися. Ругался тиун, подзатыльники обозникам бил, а то и посохом. Ну, то не плети. Ништо, терпеть можно. Да и видно было, доволен тиун, а что ругался – так то так, для порядку больше. Как же тиуну не ругаться? Мужик-лапотник – он такой, враз хозяину недовольство сделает по лености своей да по глупости. Глаз да глаз нужен. Вот и смотрел тиун...

Покуда суд да дело – и полдень пролетел, не заметили. Вытер Федор пот, рядом с тиуном присел на мешок тихохонько. Хотел про парня поговорить нового... Глядь – ан нет его, парня-то! И когда сбежать умудрился, вроде все время тут, на глазах крутился. Помогал, советовал... И – нет его. Вот ведь жердина тощая! Ну, Бог с ним... Не украл ничего – и то ладно.

Плюнул Федор да с мешка поднялся – в дом пошел, вслед за тиуном. Грамоты писать: что привезли да откуда. Управиться бы до вечера – вечером-то на Ивановскую поспеть хотели – перевезти кое-что.

А парень-то, что к обозу в пути прибился, и вправду не взял ничего пустой ушел. По Кузьмодемьянской пройдя, оглянулся – нет, не шел за ним никто, не гнался, да и кому нужен-то – свернул на Великую, вот и Детинец виден, но туда не пошел парень, опасался чего-то и, недалеко от рва, через проезжие ворота Разважской башни вышел к Волхову. Велик Волхов, широк, бурунами белыми вспенен – не каждый переплывет, да и холодненько еще. Хотя купались ребятишки, брызгались. Постоял наш парниша на бережку, бородку светлую почесывая, не хотелось чрез мост идти – Софийский-то двор да Торг места людные, запросто можно знакомцев каких встретить. То, видно, не надобно было парню. Потому, посмотрев в сторону моста, сплюнул. Вот бы лодку какую... А вон, плывут, плывут рыбаки-то!

– Хэй-гей, рыбачки!

Нет, далековато, не докричишься. Рядом, на песке, пацаны, накупавшись, лежали – спины грели.

– Робяты, до лодок враз доплывете? Медяху дам.

В один миг сорвались мальчишки, в воду попрыгали.

– Скажите там, чтоб сюда гребли!

Нет – так и плывут рыбаки, как и плыли. Может, плохо объяснили мальчишки? А! Вот последняя лодочка. Кажись, поворачивает... Сюда!

– Благодарствую, ребятишки, вот вам пуло.

Ребята – в драку. Пуло делить медное. Аж песок по сторонам полетел да волосья клочьями. Ну, пес с ними, пускай дерутся. Жаль пула – последнее.

Брезгливо песок с лица вытерев, парень рыбаков дождался.

– Как улов? Да куда плывете? К Щитной? Возьмите попутно. Благодарствую, спаси вас Хранитель!

С рыбаками простившись, вылез парень на стороне Торговой, да чрез ворота проезжие – на Щитную улицу. Сады яблоневые прошел, усадьбы да кузни. На Большую Московскую дорогу вышел – задумался. Есть хотелось – аж кишки сводило. В корчму какую сходить? Да ведь сторонился парниша шума да многолюдства... А какая корчма на окраине – Явдохи на Загородской. Там и народу поменьше – с утра-то – да и народец все тертый, болтать да расспрашивать не станут. Правда, стражники могут зайти – ну да Бог с ними. Вот только – даст ли в долг-то Явдоха?

Видно, решил парень, что даст. Потому и повернул налево да зашагал, не оглядываясь. Быстро шел, от встречных лицо отворачивал – таился. Впрочем, всем не до него было – на Торг спешили, а кто – уже и с Торга, с прибытком. Пересмеивались. Пара всадников пронеслась, свернула к Явдохе. Один оглянулся на повороте. Увидев парня, присмотрелся... нахмурился. Бороденкой тряхнув козлиной, крикнул что-то напарнику, сам же, от корчмы поворотив, вихрем чрез дорогу пронесся, к садам яблоневым. Там и запрятался, ожидая. Парня глазами злобными проводив, выбрался, хлестнул коня – в миг един до Федоровского ручья добрался, заворотил в усадьбу:

– Батюшка боярин, шпыня худого на Загородской видал. Имать ли?

Выехав из ворот, медными полосами обитых, помчались вдоль по Московской дороге всадники, числом трое, да с ними возок крытый. А солнышко светило весело, припекало! Березки росли вокруг Святой Софьи храма белокаменного. Славные такие, белоствольные, а листва – нежная-нежная, ровно шелк али щеки девичьи. Трава вокруг зеленела ярко – не трава, перина пуха лебяжьего! Ногой ступить жалко – прилечь бы, голову преклонив вон туда, к одуванчикам, да вздремнуть до вечера. А и не дремать, просто так поваляться, в небо глаза уставя. Высокое небо, летнее, цветом – синее-синее, кто море видал – скажет, что – ровно море, ну, а кто не видал – с колокольчиком-цветком сравнивали, да еще с очами русалочьими, хоть и грех это – русалок поминать да прочую нечисть, рядом с храмом-то Божьим.

За березками, у коновязи, смирно – тоже, видно, лень было шевелиться стояли лошади. Белые, во-роные, гнедые. Средь них и конек неприметный, масти каурой. В торбе овес жевал, ушами прядал. Олега Иваныча конек, человека житьего.

После обедни повалил народ из храма. Бояре, купцы, софийские... Черные клобуки, рясы, плащи нарядные, летние – красные, желтые, лазоревые – всякое платье смешалось, шутки слышны были, да такие иногда, что хоть уши на заборе развешивай – не больно-то боялись Господа люди вольные новгородцы. Лишь инок какой, услышав, головой качнет осуждающе... а то и про себя посмеется, кто его знает. Май, июнь скоро...