Текст книги "Патриарх Филарет. Тень за троном"

Автор книги: Андрей Богданов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

На другой день после коронации, 2 июня, по России полетела грамота о злодейских замыслах дьявола "и лихих людей, которые всегда Московскому государству хотят разоренья и кроворазлитья". "Бесовский умысел" родился, конечно же, "по совету с польским королём" для учинения в России "смуты и разоренья", осквернения церквей и убийств. Якобы цитируя документы из архива Лжедмитрия, Шуйский доказывал, что Московскому царству грозило расчленение. Новгород и Псков отдавались навечно Мнишекам, в них утверждалось католичество. Якобы Юрий Мнишек на допросе "признался", что Смоленск и Северская земля должны были отойти польскому королю вместе с царской казной, а вся Русь подлежала окатоличиванию. Словом, злодей "встал против Бога и хотел вконец государство христианское разорить и стадо Христовых овец в конечную погибель привести".

Спасителем всей Руси Василий Шуйский без ложной скромности назвал себя, воцарившегося якобы "благословением патриарха" (хотя в грамоте от 20 мая, перечисляя архиереев, патриарха он вообще не упоминал). Видимо, узурпатор уже решил, кто займёт этот пост, обещанный из тактических соображений Филарету Никитичу, приехавшему в Москву с останками царевича Димитрия только на следующий день, 3 июня. Решил царь и канонизировать "невинно убиенного" царевича Дмитрия: его останки ещё путешествовали из Углича в Москву, а Шуйский своей волей произвел царевича в святые и праведные мученики.

Виновной в признании расстриги законным наследником престола оказалась… царица Марфа, которую мы, пишет Шуйский, поскольку она действовала по принуждению, "во всем простили" и "умолили" Освященный собор просить у Бога милости, дабы Господь "от такого великого греха… душу её освободил". Грамоту сопровождал ловко состряпанный обзор переписки Лжедмитрия с римским папой и его легатом, раскрывающий зловещий заговор самозванца, папы и иезуитов по истреблению православия и обращению России в католицизм, – прекрасно состряпанная дезинформация![62]62
  Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2. № 147 (в Пермь Великую от 2 июня). Ср.: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 2. № 48 (тот же текст, датирован 6 июня).


[Закрыть]

В августе 1606 г. по городам была отправлена ещё одна грамота, в которой бедная царица Марфа слёзно винилась перед всеми, начиная с Шуйского, что "терпела вору расстриге, явному злому еретику и чернокнижнику, не обличила его долго; а многая кровь от того богоотступника лилась и разоренье крестьянской вере хотело учиниться". Эта грамота, так же как и грамоты от нового патриарха Гермогена с Освященным собором "и ото всей земли Московского государства", т. е. от несобиравшегося Земского собора, адресовалась в Елец – один из городов, где уже шло то страшное, что грозило всей России, и было вновь разожжено Шуйским: гражданская война.

"А ныне аз слышу, – писала якобы царица, – по греху крестьянскому, многую злую смуту по замыслу врагов наших, литовских людей. А говорите-де, что тот вор был прямой царевич, сын мой, а ныне будто жив. И вы как так шатаетесь? Чему верите врагам нашим, литовским людям, или изменникам нашим, лихим людям, которые желают крестьянской крови для своих злопагубных корыстей?"[63]63
  Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2. № 149 и др.


[Закрыть].

Пугая россиян коварными и безжалостными врагами, Шуйский хитроумно создавал состояние внешней войны. После резни в Москве не только оставшиеся в живых знатные шляхтичи, но и королевские послы были задержаны. Царь не смог удержаться от вымогательства денег у Мнишека и его товарищей (предварительно ограбленных), но объявил, что иноземцы взяты как политические заложники.

Народу разъясняли, что война неизбежна, она даже началась и слава Богу, что многие знаменитые воины врага уже в плену. Это ослабляет врага, шляхтичи пригодятся на переговорах о мире и размене пленных. Судя по тому, что поляков и литовцев сочли опасным держать в Москве и разослали в поволжские города, война ожидалась более страшная, чем нашествие Стефана Батория в XVI в.

Предлагая народу патриотически бряцать оружием, восхваляя своё величие и готовясь к смертоубийственной войне, Шуйский начал мирные переговоры с королем. Он не мог обойтись без интриги и для прикрытия обратился к послам Сигизмунда в Москве. Обманутые послы, надеявшиеся в результате спланированного ими с Шуйским свержения Лжедмитрия обрести на троне союзника, столкнувшись с резнёй поляков и литвы, были достаточно взвинчены.

Александр Гонсевский с товарищами решительно подчеркнул, что не жалеют о смерти Дмитрия, хотя о законности происхождения его "люди московские перед целым светом дали ясное свидетельство". Вы сами "всем окрестным государствам дали несомненное известие, что это действительно ваш государь. Теперь вы забыли недавно данное удостоверение и присягу и сами против себя говорите, обвиняя его королевское величество и нашу Речь Посполитую. Вина эта останется на вас самих!

Мы также приведены в великое удивление, – продолжали послы, – и поражены великою скорбью, что перебито, замучено очень большое число почтенных людей его королевского величества, которые не поднимали никакого спора об этом человеке, не ездили с ним, не охраняли его и не имели даже известия об его убийстве, потому что они спокойно пребывали на своих квартирах. Пролито много крови, расхищено много имущества, и вы же нас обвиняете, что мы разрушили мир с вами!".

Гонсевский с товарищами попал в точку, утверждая, что история с Лжедмитрием – внутреннее дело россиян. Отсюда следовала неприятная Шуйскому мысль, что и начатое им кровопролитие будет внутренней, гражданской войной. Более того, несмотря на собственную ярость, послы ясно выразили нежелание короля воевать: "Это пролитие крови наших братьев, произведенное вами, вы можете приписать толпе, и мы надеемся, что вы накажете виновных". Единственное требование послов состояло в том, чтобы их самих "и других людей его королевского величества, какие остались в живых, вместе с их имуществом" отпустили на родину.

Только угрожающее завершение речи Гонсевского позволило Шуйскому сделать вид, будто он с патриотическим пылом жаждет войны с иноземцами и иноверцами, виновными в российских бедствиях. "Если же вы, – заявили послы боярам, – вопреки обычаям всех христианских и басурманских государств, задержите нас, то этим вы оскорбите его королевское величество и нашу Речь Посполитую, Польское королевство и Великое княжество Литовское. Тогда уже трудно вам будет складывать вину на чернь. Тогда и это пролитие неповинной крови наших братьев падёт на вашего новоизбранного государя. Тогда ничего хорошего не может быть между нами и вамп. И если какое зло выйдет у нас с вами, то Бог видит, что оно произойдёт не от нас!"[64]64
  Русская историческая библиотека. СПб., 1872. Т. 1. С. 116–121.


[Закрыть].

Шуйский, продолжая удерживать заложников, поместил послов на Посольском дворе под охрану, выдавая нм весьма скудные корма. А сам уже 13 нюня отправил к Сигизмунду посланником Григория Константиновича Волконского (получившего в роду за чрезмерное хитроумие прозвище Кривой) с дьяком Андреем Ивановым. Формально они должны были требовать удовлетворения за кровопролитие и расхищение царской казны королевским ставленником Лжедмитрием. Но существу же известили Сигизмунда, что Шуйский нс собирается нарушать мир с Польшей.

Для вида царь и король грозили друг другу несбыточными обещаниями: один якобы собирался послать в Ливонию королевича Густава Вазу с войском, другой торговал не зависящей от него помощью самозванцам в России. Но за спинами подданных монархи прекрасно понимали друг друга. Шуйский хотел лишь повода называть повстанцев агентами короля, а Сигизмунд был доволен, что активнейшие шляхтичи уходят мстить на Русь, ослабляя внутреннее сопротивление королевской власти. Забыв про свое старое посольство, томившееся в Москве под охраной, терпевшее голод и издевательства натравливаемой царём черни, Сигизмунд в октябре 1607 г. прислал к царю новых послов, а в июле 1608 г. заключил с Шуйским четырехлетнее перемирие. Василию Ивановичу пленные более не требовались, и он отпустил их вместе со старыми послами. К этому времени гражданская война была уже в полном разгаре.

Россия была потрясена большой ложью Шуйского, но не обманута ею. И ответила Москве тотальным неверием. Народ просто отказался признать, что "добрый царь Дмитрий Иванович" убит. Через неделю после смерти самозванца в самой Москве на заборах и на воротах боярских дворов были неведомыми доброхотами прибиты "подмётные грамоты" от чудом спасшегося царя Дмитрия Ивановича. Он извещал народ, что "ушёл от убийства и сам Бог его от изменников спас". Подчиниться обманом захватившему власть "боярскому царю", принять на веру его грамоты означало отказаться от своей воли.

Об этом явственно писали сами повстанцы. Это понимал даже французский наёмник Бориса Годунова, служивший Лжедмитрию, но не оставшийся в охране Шуйского капитан Жак Маржерет. "Если, как они говорят, – недоумевал капитан, – он был самозванцем и истина открылась им лишь незадолго до убийства, почему он не был взят под стражу? Или почему его не вывели на площадь, пока он был жив, чтобы перед собравшимся там народом уличить его как самозванца, не прибегая к убийству и не ввергая страну в столь серьезную распрю?… И вся страна должна была без всякого другого доказательства поверить словам четырех или пяти человек, которые были главными заговорщиками! Далее, почему Василий Шуйский и его сообщники взяли на себя труд измыслить столько лжи, чтобы сделать его ненавистным для народа?!"[65]65
  Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерста. М., 1982. С. 217.


[Закрыть].

Однако смысл начавшейся сразу после переворота агитации за тень царя Дмитрия был гораздо глубже оскорбления убийством всенародно признанного царя. Его внятно раскрыл историк Н.И. Костомаров: "Начали возмущать боярских людей против владельцев, крестьян – против помещиков, подчинённых – против начальствующих, безродных против родовитых, мелких – против больших, бедных – против богатых. Всё делалось именем Димитрия. В городах заволновались посадские люди, в уездах – крестьяне; поднялись стрельцы и казаки. У дворян и детей боярских зашевелилась зависть к высшим сословиям – стольникам, окольничим, боярам; у мелких торговцев и промышленников – к богатым гостям. Пошла проповедь вольницы словом и делом. Воевод и дьяков вязали, холопы разоряли дома господ, делили между собой их имущество, убивали мужчин, женщин насиловали, девиц растлевали".

У Филарета Никитича, как и у других московских бояр и архиереев, не было иного выбора, кроме защиты престола царя Василия. Всё воспитание ставило Романова на защиту государственного порядка, воплощенного в самодержавном царстве. Даже если порядка в нём не было и в помине. Россия поднималась против боярского царя и порядка, город за городом, уезд за уездом. А при царском дворе шло жестокое сведение счётов, ссылки и конфискация имущества лиц, неугодных Василию Шуйскому. Дворянство южных уездов было лишено льгот, данных Лжедмитрием. Казакам не платили жалованья. Взятых в Москве поляков и литовцев, кроме послов, не отпустили домой, а оставили в плену.

Москва на деле объявила войну своей стране и соседям. К восстанию казаков и бедноты в южных уездах примкнули дворянские полки. Князь Григорий Шаховской, сосланный Шуйским на воеводство в Путивль, первым поддержал вождя восстания под знаменем царя Димитрия. Обманутый царём Василием Ивановичем, Филарет не смог, однако, встать на сторону обманутого народа, восставшего под знаменем неистребимого "царя Димитрия", особенно когда главную силу восстания составила армия голытьбы под предводительством Ивана Исаевича Болотникова. Но и в Москве Романов не остался.

Глава 6
МИТРОПОЛИТ РОСТОВСКИЙ

В ноябре 1606 г., когда войска восставших двигались на столицу, Филарет Никитич был уже на своей кафедре в Ростове. О важнейшей его заботе, как обеспечить безопасность жены, сына и дочери, мы знаем крайне мало. Неизвестно даже, где они находились. Одни считают, что в Ипатьевском монастыре близ Костромы, в епархии Филарета, другие – что в Москве (что было бы на руку Василию Шуйскому). Ясно только, что опасность грозила отовсюду, кругом свирепствовали смерть и разорение, заговоры и интриги, но семья Филарета была неведомым образом спасена.

Второй заботой была судьба государства. В этом Филарет был вполне единодушен с патриархом Гермогеном, рассылавшим по стране богомольные грамоты о прекращении гражданской войны и даровании войскам царя Василия Шуйского победы над восстанием под предводительством Ивана Исаевича Болотникова. Боевой холоп, призванный сражаться на войне вместе с хозяином, он попал в голодные годы к казакам. Воевал с турками, был взят в плен и прикован к веслу на галере. Бежал и прошёл пол-Европы. Опытный воин шёл к доброму царю Дмитрию Ивановичу. Но на Руси услыхал о его смерти – и отказался в неё верить.

Болотников даже у врагов вызывал восхищение своим даром полководца и душевным благородством. Людей поражал контраст между рыцарством народного вождя и подлой натурой царя Василия – человека лицемерного, трусливого в опасности и жестокого к слабым. Болотников сплотил разрозненные отряды крестьян, холопов, казаков, задавленных налогами горожан и обнищавших дворян. Он разгромил царские войска под Кромами и Ельцом и двинулся на Москву.

Болотников является с повинной перед Василием Шуйским. Гравюра XIX в.

23 сентября 1606 г. войско царских братьев Дмитрия и Ивана Шуйских встретилось с повстанцами под Калугой, у впадения реки Угры в Оку. Талантливый воевода Шуйский-Скопин был в армии третьим помощником при своих бездарных сородичах. Воеводы были разбиты, а их воины разбежались. Царь объявил о своей победе и послал войску награды. Но в Москву тянулись «толпы раненых, избитых, изуродованных» ратников. Жители и воины Калуги присягнули знамени Дмитрия Ивановича и не пустили в город царских воевод.

Отряды Болотникова "повсюду с отвагою побивали в сражениях царское воинство, так что и половины не уцелело", писал очевидец. В официальной разрядной книге появилась запись: "Воеводы пошли к Москве, в Калуге не сели потому, что все города Украинные и Береговые (крепости Окского рубежа) отложились, и в людях стала смута".

Громя царские полки, народная армия продолжала наступление. Её с восторгом приветствовали местные жители.

Духовенство было в смятении. Многие приходские священники благословляли паству на освобождение Москвы от боярского царя. Многие сами шли в ополчение. Многие архиереи колебались, видя города и уезды поднимающимися на борьбу против Шуйского вместе с законными воеводами.

Новый патриарх Гермоген, человек твёрдой веры, послал митрополита Крутицкого Пафнутия усовестить мятежников в южных городах. Но митрополита там не приняли. Местное духовенство поддержало Истому Пашкова, поднявшего дворянское ополчение в Туле, Веневе и Кашире. Поддержало оно Григория Сумбулова и Прокопия Ляпунова, которые двинулись к Болотникову с рязанскими дворянами. Из епархиальных архиереев один архиепископ Феоктист уговорил жителей Твери (далеко к северу от Москвы!) стоять за крестное целование царю Василию. С помощью духовенства, приказных людей и собственных дворян он отбил отряд болотниковцев от города.

В Москве народ волновался. Царь трепетал, знать готовилась бежать, войско было в расстройстве. 14 октября 1606 г. Гермоген призвал москвичей в Успенский собор. Патриарх был красноречив. Ещё будучи митрополитом Казанским, он прославился как церковный писатель и проповедник. Святейший собрал в храме тех, кому было что терять, кто мог сделать многое для обороны столицы. И яркими красками обрисовал "видение" Москвы, сданной "кровоядцам и немилостивым разбойникам".

Знать и служилые люди в главном храме Руси содрогнулись от ужаса. Гермоген объявил всенародный шестидневный пост с молитвой о законном царе и прекращении "междоусобной брани". Но по Москве уже ходили листовки с призывом к бунту. Гермоген вновь выступил с проповедью. Он сказал, что цель восстания состоит не в восстановлении на троне царя Димитрия, а в низвержении всех устоев. Сатанинское отродье Лжедмитрий убит, говорил святейший. Выступающие от его имени "отступили от Бога и от православной веры и повинуются Сатане". Они несут Руси "конечную беду, и срам, и погибель". Чего хотят восставшие, спрашивал Гермоген. Они призывают холопов убивать господ и отбирать их жён, поместья и вотчины. Они предлагают голытьбе убивать и грабить купцов. Они обещают победителям чины бояр, воевод и дьяков. Те, кто был внизу, хотят уничтожить господ, поделить их имущество и власть.

Проповедь Гермогена укрепила решимость воевод и воинов отстоять Москву. Грамота патриарха, разосланная в города, "не по одному дню" читалась во всех храмах, где священники не перешли на сторону повстанцев. Царские войска, местные воеводы и служилые люди поняли, что война идёт не на шутку. Под удар было поставлено общество, в котором они занимали не последнее место. Силы порядка медленно собирались, а восставшие продолжали наступать.

Болотников взял Серпухов и разгромил войско князя Кольцова-Мосальского на реке Лопасне, отбросив его за Пахру. Но на этом рубеже восставших встретил князь Скопин-Шуйский со спешно собранными резервами. В жестоком бою он удержал занятый рубеж. Как только противник отступил, Скопин-Шуйский перебросил войска на Коломенскую дорогу, по которой шла на Москву дворянская рать "царя Дмитрия". Князь соединился с армией князей Мстиславского и Дмитрия Шуйского в Домодедовской волости. Под Троицким селом царская армия вступила в бой с опытными пограничными воинами Истомы Пашкова и отважными рязанскими дворянами Прокопия Ляпунова. Потеряв часть людей убитыми и множество – сдавшимися в плен, Скопин-Шуйский с товарищами отошёл к Москве.

Недели шла борьба за столицу. Повстанцы не попытались войти в Москву в обход "осадных полков", стоявших со стороны их лагеря в Коломенском. Бои велись ещё только за Яузой, и также были скоротечны. О Симонов монастырь, защищаемый небольшим отрядом стрельцов, наступавшие разбились, "как волны морские о камень, и прочь отошли". Действуя так. обе стороны не могли одержать решительной победы. Противники собирали подкрепления. Их летучие отряды схватывались за города и уезды. Все ждали случая, который повернёт события в их сторону. Случай выпал Василию Шуйскому: восставшие раскололись прежде, чем паника разъела царское воинство.

Удивительно, что Болотников так долго смог командовать войском, составленным из людей с противоположными интересами. Его главную силу составляли вольные казаки, воины-земледельцы. Они жили в основном на степных границах Руси. Казаки получали из Москвы помощь зерном, оружием и порохом, но не признавали московской власти. Среди этих опытных ратников было много беглых холопов и крестьян, встречались и бывшие дворяне. Казаки считали себя отдельным сословием. К Москве они пришли мстить и грабить.

По дороге к столице к войску примкнуло множество крестьян. Большинство из них настрадалось от помещиков. Они ненавидели власть, лишившую их права ухода от хозяев в Юрьев день. Как и казаки, крестьяне шли на Москву, чтобы посадить на трон "доброго царя". Но больше всего они хотели убивать бояр и дворян, жечь их усадьбы, грабить их добро, насиловать их жён и дочерей. Дворянам, пусть и бедным, с ними было не по пути.

В середине ноября 1606 г. полки рязанских дворян под командой Прокофия Ляпунова и Григория Сумбулова перешли на сторону Василия Шуйского. Дворянство начало понимать, как далеки его интересы от намерений холопов и крестьян, взявшихся за истребление господ. Только полк Истомы Пашкова остался под знаменем царя Дмитрия. Царь Василий хотел купить на знатный чин самого предводителя повстанцев. Но получил от Болотникова ответ: "Я дал душу свою Димитрию и сдержу клятву, буду на Москве не изменником, а победителем!"

Патриарх Гермоген в новой проповеди призвал добрых людей постоять за "воистину святого и праведного" царя Василия Ивановича. Святейший убеждал, что повстанцы, эти разбойники и воры, беглые холопы и вероотступные казаки, опасны лишь своим "скопом". Города, которые им покорились, говорил патриарх, были "того же часу пограблены, и жены и девы осквернены, и всякое зло над ними совершилось". Они разоряют церкви, бесчестят иконы, "бесстыдно блудом срамят" жен и дев, жгут дома и убивают горожан. Эти-то пакостники покушаются на Москву, призывая голытьбу, холопов и всяких злодеев "на убиение и грабёж"! Разосланные но стране грамоты Гермогена сыграли свою роль. Москва устояла, силы уравновесились, затем чаша весов качнулась в пользу Шуйского.

Воздействие таких грамот на паству зависело от позиции местных архиереев, которые должны были при их получении служить торжественные молебны и объявлять волю патриарха в соборных церквах, затем переписывать грамоты н рассылать по соборам своей епархии, откуда размноженные списки расходились по всем церквам, достигая каждого села Российского государства.

Так было в мирное и спокойное время. Но "шатость" гражданской войны подорвала эту стройную систему пропаганды. Достаточно было архиерею или протопопу, по убеждению или из страха, положить грамоту под сукно, как епархия или город с уездом оказывались вне досягаемости для слова московского архипастыря. Случайно или нет, но воззвания Гермогена дошли до нас только в списках, рассылавшихся по Ростовской епархии митрополитом Филаретом.

Грамоты Гермогена, полученные в Ростове 29 и 30 ноября 1606 г., были немедленно размножены (пока Филарет приступал к молебнам "не по один день"). Известно о переписке их, уже с распоряжением Филарета, в Устюжском Успенском соборе его епархии, а 30 декабря Устюжские списки были получены в Сольвычегодске. Неудивительно, что в условиях "шатости" и царь Василий Шуйский адресовал воззвание не ростовским воеводам, обязанным распространять объявительные грамоты государя вниз по административным уровням, а тому же Филарету (8 декабря 1606 г.)[66]66
  Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 2. № 57–59.


[Закрыть].

Ростовский митрополит распространил грамоты патриарха Гермогена вовремя. Болотников, убедившись в неспособности его войска взять Москву прямым ударом, решил "замкнуть блокаду" столицы. Вождь переправил большую часть войска через Москву-реку и двинул в обход города с востока. У села Карачарово, у Рогожской слободы и на берегах Яузы развернулись жестокие бои с царскими полками, переброшенными сюда коротким путём через Москву.

Обе стороны понесли большие потери. Отряду восставших удалось форсировать Яузу. Истома Пашков занял Красное село, угрожая дороге на Ростов, Ярославль и Вологду – главному пути снабжения столицы во время осады, пути в епархию Филарета. В Москве и без того были "голод, тревога и великие раздоры". Народ волновался, требуя от царя не тянуть и решить дело в одном сражении.

27 ноября Василий Шуйский выступил против Болотникова из Замоскворечья. Однако царь трусил и медлил. Болотников успел собрать рассеянные по округе отряды. С ратью в 20 тыс. воинов вождь встретил атаку тяжелой дворянской конницы. Гремя кольчугами и зерцалами, сверкая шлемами, дворянские полки, на девять десятых состоявшие из боевых холопов, смели восставших с поля. Мерно наступавшие полки московских стрельцов прикрывали атакующих частыми залпами из пищалей. Крестьяне бежали врассыпную. Привычные к военным невзгодам казаки отступали отрядами. Восставших можно было разгромить, бросив конницу в преследование. Но Василий Шуйский побоялся отпускать полки, сосредоточенные вокруг его особы. Болотников смог собрать свою рассыпавшуюся армию и отвёл её к селу Коломенскому.

Пока превратности гражданской войны служили царю. Устрашённый вестями о сражении, Истома Пашков в Красном селе испугался, приняв небольшой отряд двинских стрельцов за непобедимое воинство. Он последовал примеру Ляпунова и перешёл с полком на сторону царя. Это предательство нанесло удар по боевому духу восставших. А на помощь Шуйскому подошли полки опытных в боях смоленских и ржевских дворян. Получив под команду отдельное воинство, Скопин-Шуйский выдвинулся в Данилов монастырь, стоявший на полпути от Москвы к Коломенскому. Отсюда князь пошёл в решительное наступление. По дороге к нему присоединились смоленские ратники, выступившие из Новодевичьего монастыря.

Болотников не стал дожидаться нападения в Коломенском. Получив вести о выступлении князя, вождь бросился ему навстречу. Противники встретились у деревни Котлы, ровно на середине пути, разделявшем войска ночью. Ещё немного, и Болотников успел бы разгромить части войска Михаила Васильевича поодиночке. Встретив соединенные царские полки, крестьяне и холопы бились отчаянно, но были вновь смяты тяжёлой конницей.

Дворянская конница упорно преследовала врага. Повстанцы понесли крупные потери. Множество их попало в плен. Войско Болотникова было деморализовано. Но холоп-полководец сумел отвести часть сил в Коломенское. Скопин-Шуйский окружил село, однако предусмотрительно не бросил войска на штурм. Укрепления повстанцев могли вызвать заминку у наступающих, способную обернуться паникой и разгромом. Скопин-Шуйский потребовал прислать из Москвы артиллерию. Болотников её прибытие предусмотрел. Его люди, работая день и ночь, прикрыли деревянные надолбы земляными валами и построили укрытия от навесного огня. По словам очевидца, зажигательные ядра и разрывные бомбы "разбить острога не могли, потому что в земле учинён крепко". Повстанцы "от верхового бою огненного укрывались под землей, ядра же огненные удушали кожами сырыми воловьими". Скопин-Шуйский применил техническую новинку – сочетание зажигательного ядра с разрывной бомбой. Защитники Коломенского "гасить их не смогли, самих же стало зло убивать, и острог их огненными ядрами зажгли". Этого было достаточно, чтобы восставшие в панике бежали из села под сабли дворянской конницы.

Несмотря на разгром, Болотников увел в Калугу 10 тыс. воинов с огнестрельным оружием. Другая часть восставших укрылась в Туле. Они смогли оторваться от преследования по тому, что их товарищи продолжали держаться в деревне Заборье, занятой в самом начале московской осады. Царские воеводы не рискнули оставить этот отряд в своем тылу. Под Заборьем армия Василия Шуйского остановилась. Когда усилиями Скопина-Шуйского Заборье было взято, началась резня.

Напуганные крестьянской армией дворяне зверствовали. Они вырезали население целых сёл, не щадя людей, искавших спасения в храмах. Каратели творили то, в чём патриарх Гермоген обличал повстанцев, называя их "ворами и хищниками", сатанинскими учениками. Но – не отлучая от Церкви. Святитель не мог отлучать людей, верных присяге царю Дмитрию, которую нарушили те, кто служил царю Василию. К тому же зверствами новый царь превзошёл кровожадную толпу повстанцев. Около 20 тыс. захваченных в плен участников восстания по приказу Василия Шуйского подлежали истреблению. Такого ужаса Русь не помнила со времён Ивана Грозного. Пленников стали сажать на кол, но это оказалось хлопотно. Каждую ночь несчастных сотнями выводили на берег Яузы, ставили в ряд, глушили дубинами и спускали под лед. Так расправлялись даже с повстанцами, взятыми в плен по договору. Для царя они были не военнопленными, а злодеями-бунтовщиками, не заблудшими братьями во Христе, как считал патриарх Гермоген, а зверями дикими.

Патриарх Гермоген. Из «Титулярника». 1672 г.

Гермоген и Василий Шуйский старались: один – усовестить, другой – устрашить восставших. Но часть страны отказывалась подчиниться боярскому царю. Огромная армия Ивана Ивановича Шуйского безуспешно осаждала Калугу. Отразив приступ, Болотников ежедневными вылазками уничтожал осаждавших, почти не неся потерь. Поставленные во главе армии ближние родичи царя не могли сравниться в разуме с вождём восстания. Деревянный город под его руководством стал неприступной крепостью. Принявшие повстанцев калужане имели хороший запас продовольствия, а снабжение царской армии было затруднено. Потери от вылазок росли. Пассивная осада вела к поражению. В мае 1607 г. на помощь Калуге пришел самозваный «царевич Петр» (терский казак Илья Муромец). Карательная армия была разгромлена. Царские полки бежали, бросая оружие и припасы.

Патриарх Гермоген как будто предвидел такое развитие событий. Ещё со 2 февраля 1607 г. святейший с Освященным собором готовился к невиданному мероприятию – разрешению русского народа от клятвопреступлений перед прежними государями: царём Борисом и его семьей (царевичем Фёдором, царицей Марией и царевной Ксенией), на верность которой присягали дважды (при воцарении Бориса и после его смерти), а также от нынешних клятвопреступлений и ложных клятв самозванцам. Это позволяло освободиться от прошлого (царевна Ксения была ещё жива и томилась в монастыре, куда ее заключил Лжедмитрий) и получить возможность канонично отлучать от Церкви будущих нарушителей присяги Шуйскому. Главную роль в церемонии должен был сыграть низвергнутый патриарх Иов, которого Гермоген в письме, посланном с Крутицким митрополитом Пафнутием, коленопреклоненно молил "учинить подвиг" и прибыть в Москву "для его государева и земского великого дела".

20 февраля москвичи, собранные к Успенскому собору двумя "памятями" Гермогена, по заранее составленному, обсужденному архиереями и утвержденному царем сценарию стали от имени "всенародного множества" молить Иова "всего мира о прегрешении". Старый и новый патриархи простили россиянам старые и новые клятвопреступления и призвали никогда больше не нарушать крестного целования[67]67
  Все документы и речи см.: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 2. № 67.


[Закрыть]. Гермоген получил возможность отлучать новых клятвопреступников. Но не торопился это делать, пока царские войска одерживали победы (на Вырке и у Серебряных Прудов) и была надежда обойтись без крайней душегубительной меры. Лишь когда восставшие сами перешли в наступление и разгромили полки Шуйского под Тулой, Дедиловом и на Пчельне, сняли осаду Калуги и приняли в своп ряды перебежчиков из «христолюбивого воинства», патриарх решился предать проклятию Болотникова и главных его соумышленников, оставляя остальным повстанцам церковный путь спасения.

Гермоген считал отлучение мерой последней крайности, но положение и было отчаянным. Царские войска бежали в ужасе, говорили о 14 тысячах убитых, о гибели воевод, об измене 15 тысяч ратников, о том, что, если восставшие пойдут к Москве, столица сдастся без сопротивления. Шуйский дрожал, патриарх призывал всех подняться на врагов веры, велел монастырям открыть кладовые и высылать в армию всех людей, способных носить оружие, "даже чтобы самые иноки готовились сражаться за веру, когда потребует необходимость"[68]68
  Об анафеме и призывах патриарха см.: Карамзин И.М. История государства Российского. М., 1989. Кп. III. Т. 12. С. 33. Прим. 126.


[Закрыть]. Бояре взбунтовались и потребовали, чтобы царь Василий сам повел войско или уходил в монастырь, чтобы они могли выбрать государя, способного защитить их имущество и семьи.

Под давлением бояр и патриарха Шуйский избрал меньшее зло и согласился возглавить армию, собиравшуюся в поход под Тулу, где сосредоточились главные силы болотниковцев. По слухам, царь поклялся не возвращаться в Москву без победы или умереть на ноле брани. Но Гермоген не был уверен даже, что о выступлении Шуйского в поход следует объявлять, что тот не побежит от одних предвкушений опасности. Царь выступил 21 мая, патриарх разослал по стране грамоты о молитвах за успех государева и земского великого дела только в первых числах июня[69]69
  Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 2. № 73.


[Закрыть].