Текст книги "За безупречную службу!"

Автор книги: Андрей Воронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Слабо протестующего Горчакова поволокли к выходу. Виктор Викторович снова повернулся к окну. Лязг и гром у ворот транспортной проходной уже прекратились, теперь там происходила беседа – если, конечно, это можно так назвать. Набежавшие на шум охранники в масках, числом двое, стояли перед воротами в характерных лениво-угрожающих позах, а хозяин «ягуара» по ту сторону решетки бурно жестикулировал, что-то им втолковывая – видимо, требовал впустить его на территорию или предъявить ему Горчакова. В какой-то момент, явно потеряв терпение, он подскочил к самым воротам и, вцепившись обеими руками в прутья, прижался к ним выпяченной грудью – ни дать, ни взять самец шимпанзе в зоопарке, вконец раздраженный слоняющимися вокруг клетки и с гоготом тычущими в него пальцами толпами зевак.

Правда, в отличие от шимпанзе, данный экземпляр был наделен даром членораздельной речи, которым, к тому же, недурно умел пользоваться. Волчанин пришел к такому выводу, когда после очередной реплики нарушителя спокойствия один из охранников, внезапно осатанев, просунул руку сквозь решетку и попытался схватить буяна за грудки. Буян, не будь дурак, с неожиданной ловкостью и где-то даже изящно избежал захвата, ухватил, в свою очередь, просунутую между прутьев руку за запястье и в мгновение ока завернул ее так, что парализованный нестерпимой болью охранник вжался лицом в решетку. Подкативший на роскошной иномарке хулиган на этом не успокоился: свободной рукой сдвинув трикотажную маску так, что ее нижний край закрыл бойцу глаза, зажал его нос между костяшками среднего и указательного пальцев и принялся с видимым даже издалека наслаждением крутить по часовой стрелке.

– Обалдеть можно, – ни к кому не обращаясь, вполголоса пробормотал Волчанин.

Второй охранник незамедлительно поспешил на помощь коллеге. Не тратя времени на извлечение из петли на поясе резиновой дубинки, он воспользовался тем, что уже было у него в руках, а именно автоматом: просунув между прутьями приклад, попытался ударить им противника в лоб. Но противник не оплошал и тут: выпустив запястье своей жертвы (правильно, подумал Виктор Викторович; зачем ему рука, когда есть нос?), он одним точным движением поймал автомат за шейку приклада. В следующий миг его ладонь уже привычно сжимала пластмассовую рукоятку, палец лежал на спусковом крючке, а дуло, за которое держался охранник, смотрело ему же в лицо. Второй боец при этом по-прежнему стоял у ворот в странной и унизительной позе, согнувшись под прямым углом в поясе, с втиснутым между прутьями лицом и надежно зафиксированным между пальцами незнакомца носом. Полная победа была одержана быстро, всего за пару секунд, очень изящно и крайне унизительно для побежденных. Причем последнее, судя по довольному выражению лица незнакомца, являлось его основной целью.

«Акционер, блин», – вторя подполковнику Сарайкину, подумал Волчанин.

По двору уже бежали, спеша на выручку оплошавшим товарищам, черные фигуры в масках. Возмутитель спокойствия что-то коротко сказал своим жертвам, разом отпустил обоих и, спокойно повернувшись к воротам спиной, двинулся к своей машине, на ходу брезгливо вытирая пальцы белоснежным носовым платком. Один боец нетвердым шагом отошел от ворот, горбясь и пряча в ладонях пострадавший нос; второй, перехватив автомат, в дуло которого только что вдоволь насмотрелся, со зверским лицом передернул затвор и выставил ствол сквозь решетку, целя обидчику в спину.

А что, подумал Волчанин, – может, пусть его? Место тихое, безлюдное… Правда, день на дворе, и вообще…

Он прижал пальцем тангенту лежащей в нагрудном кармане рации и негромко скомандовал в укрепленный у левой щеки на гибком стебельке микрофон:

– Отставить! Седьмой, я сказал: отставить! Всем отставить! Седьмой и Пятый, на вас будет наложено взыскание. Отставить, бойцы, пусть идет…

И сейчас же, как награда за мудрость и прозорливость, из узкой щели между какими-то вросшими в землю кирпичными лабазами с тарахтением выкатилась и, с натугой набирая ход, волоча за собой густой шлейф сизого дыма, запылила в направлении города когда-то зеленая, а ныне рябая от местами проевшей кузов насквозь ржавчины жигулевская «четверка». За рулем, поблескивая толстыми, как бутылочные донышки, стеклами очков и сильно подавшись вперед, прямой, будто аршин проглотил, сидел корреспондент газеты «Мокшанская заря» Харламов.

– Вот же крапивное семя, – с сердцем произнес Волчанин. – Перевешать бы вас всех вверх ногами на фонарях – то-то было бы славно!

Незнакомец, по-прежнему выглядящий, как денди, уселся за руль своего «ягуара» и запустил двигатель. Но прежде чем уехать, опустил тонированное стекло дверцы и, выставив наружу голову, одарил сгрудившихся у ворот бойцов обворожительной улыбкой. Иномарка со сверкающим зверем на капоте резко сдала назад, развернулась, подняв облако пыли, и, стартовав, как ракета, пулей унеслась вслед за дребезжащей развалюхой корреспондента. Проводив «ягуар» задумчивым взглядом, Волчанин снова взялся за телефон.

– Подполковник? – сказал он, дождавшись ответа. – Это я, как обещал. Твоя правда, Палыч: акционер мутный, да и вряд ли он вообще хоть раз видел какие-нибудь акции живьем, не по телевизору. Что – «ягуар»? Подумаешь, «ягуар»! Ты знаешь, сколько хорошим стрелкам в больших городах платят? Догадываешься? Ну, то-то… А ты говоришь: «ягуар»… Не самый, между прочим, престижный автомобиль. Зато парень – настоящий профи. Видел бы ты, что он тут устроил! Я прямо залюбовался, клянусь. Но это шоу пора сворачивать, пока все не пошло вразнос. Хватит с нас неучтенных факторов, хватит! Короче говоря, действуй. Хочешь, уговори, хочешь, запугай, хочешь, забей в посылочный ящик и отправь наложенным платежом на деревню дедушке – это твой город, тебе и карты в руки. Но чтобы духу его тут не было… Что? Да не командую я, это ведь была твоя идея. И люди твои сделают все без сучка, без задоринки – местные ведь, кому же, как не им? Зачем тебе надо, чтоб столичные варяги тут на каждом углу своими сапожищами наследили? А? Да знаю, знаю, что прав… Числится за мной такой недостаток: всегда прав, потому что сначала думаю, а потом открываю рот. Так я на тебя рассчитываю. Что?.. Да чем скорее, тем лучше.

В открытую дверь, коротко постучав костяшками пальцев о косяк, вошел боец в перепачканном известкой комбинезоне.

– В бухгалтерии нашли, – сказал он, протягивая Волчанину пыльную синюю папку.

У Виктора Викторовича екнуло сердце, но в папке, увы, оказались всего лишь пожелтевшие листки ведомостей выдачи зарплаты за ноябрь тысяча девятьсот девяносто пятого года. Облаяв дуболома, неспособного отличить техническую документацию с чертежами и схемами от годной только на растопку бухгалтерской макулатуры, Волчанин выставил его за дверь, закурил новую сигарету и вдруг озадачился вопросом: а куда, собственно, подевался баллонный ключ, которым столичный драчун барабанил по воротам? Вопрос был пустяковый, праздный, ответ на него не представлял ни малейшего интереса, и, про себя подивившись причудам человеческого сознания, Виктор Викторович без труда выбросил эту постороннюю чепуху из головы.

* * *

Александру Шугаеву по кличке Шуня было двадцать восемь лет от роду. Он был недурно сложен, хорош собой, неглуп, умел связно выражать свои мысли и пользовался успехом у противоположного пола. С грехом пополам получив диплом о высшем образовании в столице родной автономии, он вернулся в город своего детства, где по знакомству без особенных усилий приобрел место оперуполномоченного уголовного розыска и звание лейтенанта доблестной российской милиции. Быстро вникнув в систему, основные принципы работы которой в общих чертах были известны ему чуть ли не с пеленок, Шуня недурно развернулся, научившись получать от своей не шибко высокой должности вполне удовлетворительный по провинциальным меркам доход. Его непосредственный начальник майор Малахов, он же Маланья, хоть и тот еще баран, смотрел на жизнь под правильным углом: жил сам и давал жить другим. Правда, он не раз предупреждал Шуню о необходимости держаться берегов и не брать на себя слишком много, но лейтенант Шугаев не без оснований считал себя умнее Маланьи и очень быстро научился проворачивать свои дела у него за спиной.

Маланьи Шуня не боялся, и жизнь показала, что в этом он был прав: бояться следовало совсем другого. Беда, как водится, пришла, откуда не ждали: президент подписал указ о переименовании милиции в полицию, и в один далеко не прекрасный день мутная волна переаттестации, которую так и подмывало назвать чисткой, докатилась до провинциального Мокшанска. А поскольку даже здесь время от времени находились недоумки, в поисках справедливости строчившие жалобы на сотрудников правоохранительных органов, председатель аттестационной комиссии, какой-то московский хмырь в полковничьих звездах, пролистав личное дело Шуни, высказался в том смысле, что такие, с позволения сказать, сотрудники позорят славное имя наших доблестных внутренних органов, и что таких мало гнать – сажать их надо, чтоб другим неповадно было.

Увольнение из органов Шуню, конечно, огорчило, но не сказать, чтобы очень сильно. По молодости лет о пенсии он не задумывался, далеко наперед не загадывал и просто плыл по течению, даже не мечтая о высоких чинах, званиях и правительственных наградах. Как и многие его коллеги, он был обыкновенный гопник, отличающийся от дворовой шпаны, с которой вырос, только наличием кое-как, со скрипом, полученного высшего образования да лейтенантскими погонами на плечах. Теперь погон не стало, но жизнь-то не кончилась; это было просто небольшое осложнение, с которым надлежало как можно скорее справиться.

Примерно то же, подписывая обходной лист, ему сказал Маланья. Я тебя предупреждал, что допрыгаешься, сказал он, – вот ты и допрыгался. Но ты сильно-то не убивайся: оклад у тебя, конечно, отобрали, зато свободы теперь не в пример больше. Не тебе объяснять, чей это город, чья в этом городе власть. И, если учтешь прежние ошибки, внесешь поправки и больше не станешь терять берега, жалеть ни о чем не придется: раньше срабатывались, и теперь сработаемся.

Смысл этой исполненной туманного оптимизма речи Шуне был понятен. Лейтенант Шугаев был не первый, кому пришлось в силу различных причин снять погоны и портупею и уйти на вольные хлеба. Кое-кто действительно ушел – устроился на другую работу, а то и уехал из города, – но большинство, сдав табельные стволы и покинув прокуренные кабинеты, продолжало поддерживать с бывшими коллегами тесные дружеские и деловые связи. Лишившись официального статуса, они не ушли из системы, взяв на себя функции, исполнение которых не подобает людям в погонах. На языке закона все вместе это называлось ОПГ – организованная преступная группировка; в силу вполне понятных причин конкурентов у нее в Мокшанске не было и не могло быть, и о лучшей карьере Шуне, таким образом, нечего было и мечтать – ничего лучшего родной городишко предложить ему не мог, а в Москве и других больших городах хватало своих Шунь.

В день, когда судьба Шуни краешком пересеклась с судьбой синей папки, о существовании которой бывший лейтенант даже не подозревал, ему позвонил Маланья – велел собрать пацанов и быть наготове, чтобы выехать по первому звонку.

Необходимость обзванивать пацанов отсутствовала, все были в сборе – сидели на скамейке в парке и, любуясь видом на реку, лузгали семечки под свежее пивко. По талантам и выслуге лет Шуне давно полагалось бы стать бригадиром. Но с вакансиями в Мокшанске было туго, и он покамест ходил в звеньевых, имея под своим началом всего трех бойцов – тугого умом, но зато здоровенного, как племенной бык, внушающего клиентам страх одним своим видом Маму (сокращение от «Мамонт»), чернявого, верткого и пронырливого Шишу и длинного, как шланг, начисто облысевшего в возрасте семнадцати лет, тощего субъекта по кличке Удав. Кличка эта была дана ему не за подходящую наружность, а за совершенный на заре криминальной карьеры подвиг, когда Удав пытался уладить разногласия с бригадиром явившихся из Казани гастролеров при помощи нейлонового шнурка от собственного ботинка. В кульминационный момент старый шнурок лопнул, полузадушенный бригадир, обретя свободу, вполне предсказуемо озверел, и, если бы не Шуня, которого в милицейском тире научили не только отличать ствол от рукоятки и давить на спуск, но иногда еще и попадать в цель, самозваному душителю пришлось бы несладко. «Да ты настоящий удав!» – с насмешливым восхищением сказал тогда кто-то из пацанов, и кличка приклеилась намертво. Легенду о нейлоновом шнурке и казанском бригадире в Мокшанске пересказывали до сих пор, и каждый раз аудитория встречала ее дружным гоготом, но на деловых качествах Удава тот давний косяк не отразился: боец из него со временем вышел неплохой.

Обеспечить полную боевую готовность тоже оказалось несложно: Шуня просто пресек поползновение Шиши сгонять за холодненьким и велел не расходиться. После чего, прикончив пиво, коллеги продолжили лузгать семечки и обмениваться сплетнями. Внизу сверкала на утреннем солнце окаймленная белым песком речная вода, в воздухе стремительно проносились, истребляя мошкару, ласточки-береговушки. За рекой отливали зеленоватой бронзой выжженные нынешней немилосердной жарой заливные луга; левее, вверх по течению, пестрел разноцветными крышами утопающий в темной зелени садов коттеджный поселок, а справа, у самого горизонта, поблескивали золотыми искрами монастырские купола. Вдохновленный их видом Шиша вдруг заинтересовался причинами, в силу которых монахи когда-то отгрохали свою обитель не в городе, как заведено у нормальных людей, а где-то у черта на рогах – мало того, что за рекой, так еще и на изрядном удалении от городской черты.

– Город такой, – покуривая и щурясь на солнце, сказал ему Шуня. – Каким был, таким, видать, и остался. Вот они и построились в сторонке – к богу поближе, от дураков подальше. Чтоб имущество не так часто пропадало.

Неразговорчивый Мама вдруг оживился и принялся косноязычно пересказывать замшелую, давно навязшую на зубах историю о кладе, найденном в середине семидесятых в одном из монастырских корпусов. Там, на первом этаже, в то время размещалась слесарная мастерская ПТУ механизаторов и вот, когда пэтэушному начальству зачем-то понадобился еще один проем в перегородке, который-то по счету удар лома пролил на замусоренный обломками кирпича и штукатурки пол дождь золотых и серебряных монет царской чеканки…

– Вот залудил, – восхитился Удав. – Слышь, братан, да этой новости скоро сорок лет! Знал я, что у тебя зажигание позднее, но это, сука, рекорд!

– А в репу? – насупился Мама.

– А догони, – оторвав тощий зад от скамейки, будто и впрямь собрался бежать, задорно предложил Удав.

Ухмыляющийся Шиша открыл рот с явным намерением ввернуть какую-то остроту, но тут опять позвонил Маланья, и Шуня нетерпеливым жестом призвал коллег к молчанию.

– По коням, – сказал он, завершив короткий разговор. – Выдвигаемся, пацаны.

Боевая колесница Шуни и его бойцов представляла собой тюнингованную под внедорожник «Ладу» девятой модели. Мышасто-серая, с усиленной подвеской, заметно увеличенным клиренсом, с «кенгурятником» на переднем бампере и укрепленной на крышке багажника запаской, она действительно имела куда более серьезный внешний вид, чем похожий на оснащенное колесами зубило прототип, и когда-то служила предметом гордости своего владельца. Но с тех пор утекло уже довольно много воды, и Шуня начал всерьез подумывать о приобретении настоящего джипа. Деньги на эту покупку у него имелись, но имелся и сдерживающий фактор в лице начальника полиции Сарайкина. Сарайкин недавно купил новенький «туарег» – явно поскромничал, потому что запросто мог позволить себе хоть «хаммер», хоть «кадиллак». Его можно было понять: ездить на тачке, которой не может похвастаться начальник областного управления, ему не по чину. По этой же самой причине Шуня не мог позволить себе автомобиль, хоть в чем-то превосходящий «туарег» Сарайкина или хотя бы равный ему, а тратиться на ржавое старье не хотелось – на что ему ископаемый сундук, который чаще ремонтируется, чем ездит?

Кроме того, «девятку», если что, было не жаль. Что – «если что»? Да мало ли, при его-то образе жизни!

Шиша уселся за руль, Шуня устроился на «хозяйском» месте справа от него, а Мама с Удавом разместились сзади. Пожилой движок неохотно ожил, и известная всему городу машина, покрякивая амортизаторами на многочисленных неровностях дороги, покатилась в направлении единственной городской гостиницы.

Гостиница, построенная примерно в те же времена, когда в монастыре нашли клад, с момента ввода в эксплуатацию и до сего дня называлась «Полет». Шуня родился в Мокшанске и здесь же вырос, и до сих пор воспринимал это название как привычную данность: «Полет» и «Полет», и что тут такого? Должна же гостиница как-то называться! А теперь вдруг задумался: а почему, собственно, «Полет»? Кто тут летает, куда? Разве что из окошка третьего этажа на заплеванный газон по пьяному делу…

Чтобы скоротать время в пути, он озвучил это свое недоумение и получил подробное разъяснение – как ни странно, от Мамы. Расположенный близ городской черты аэродром, о существовании которого в городе мало кто помнил ввиду его полной ненадобности, мог худо-бедно принять «кукурузник»; регулярные рейсы прекратились давным-давно, но когда-то местные авиалинии работали довольно-таки бойко. Гостиница была построена почти одновременно с аэродромом, и как еще ее следовало назвать, если не «Полет»?

Подумав, Шуня согласился: да, пожалуй. В те времена названия старались придумывать как раз такие – героические, со значением, устремленные в светлое будущее: «Полет», «Космос», «Заря»… Да, видно, так оно и было, как Мама говорит. С аэродрома давно никто не взлетает, кроме легкомоторных тарахтелок сельхозавиации, девяносто процентов горожан видели самолет только по телевизору, а название осталось как памятник несбывшимся мечтам и неосуществленным планам. Эх, строители коммунизма! Куда ж вы смотрели, чем думали? Строили коммунизм, а построили царство подполковника Сарайкина…

Шиша загнал «девятку» на стоянку перед гостиницей, заглушил мотор и воткнул первую передачу, поскольку стояночный тормоз давно перестал заслуживать доверия. Гостиница фасадом выходила на площадь, в результате чего та постепенно, сама собой, превратилась в парковку. Поначалу тут парковались все, кто хотел, причем совершенно бесплатно, но Сарайкин быстро навел порядок, и теперь мужики в камуфляжных костюмах и оранжевых жилетах аккуратно собирали с автомобилистов дань. Автомобилисты ворчали, поминая лихие девяностые и ментовский беспредел, но платили, потому что никому не улыбалось на собственной шкуре проверить, что такое на самом деле этот пресловутый беспредел. Оранжевые жилеты и сейчас отсвечивали неподалеку, отираясь в тени памятника Степану Разину, но к машине Шугаева никто не подошел: ее, как и самого Шуню, тут хорошо знали.

Оглядевшись, Шуня почти сразу заметил припаркованный прямо напротив гостиничного подъезда черный «ягуар» с московским регистрационным номером.

– Вот это аппарат, – восхищенно протянул с заднего сиденья Удав. – Мне б такой!

– Заработай, – мстительно предложил не забывший про «позднее зажигание» Мама.

– Хорош порожняк гонять, – скомандовал Шуня. – Айда, посмотрим, что за фрукт.

Действуя согласно полученной от Маланьи инструкции, он повел свое войско прямиком в гостиничный ресторан. Скучавшие на площади таксисты приветствовали их, пожимали руки, но затеять беседу никто даже не попытался: целеустремленность, с которой четверка известных в городе личностей двигалась в избранном направлении, говорила сама за себя, и никому не улыбалось оказаться даже косвенно втянутым в то, что, судя по некоторым признакам, тут должно было вот-вот произойти. На крыльце ресторана Шуня остановился, чтобы окинуть взглядом площадь. На противоположной стороне, около универмага, затормозил только что подкативший полицейский «уазик» – Маланья, как и обещал, прислал подкрепление на случай, если москвич вздумает быковать. Несмотря на все предупреждения майора о том, что столичный гость будто бы очень и очень крут, Шуня находил такую страховку излишней: с Мамой не очень-то побыкуешь, да и остальные не лыком шиты.

Как и предсказывал Маланья, москвича они заметили и опознали сразу. Одетый, как картинка из модного журнала, рослый мужик с внушительными габаритами и абсолютно незнакомой фотокарточкой сидел за столиком в углу полупустого ресторанного зала и с аппетитом уплетал испачканные бледной, похожей на рвотную массу субстанцией слипшиеся макароны.

– Гляди, жрет! – ужаснулся Шиша. – В натуре, жрет! Во, во, гля, пацаны – даже глотает! А еще на «ягуаре» рассекает… Это ж комплексный обед!

– Комплексный обед в столовке, – просветил его Удав. – А тут бизнес-ланч.

– А в чем разница? – дурашливо поинтересовался Шиша.

– В цене, – вместо Удава ответил Шуня. – Айда, пожелаем дяде приятного аппетита.

Раздвигая стулья, четверка вразвалочку направилась к угловому столику, за которым ничего не подозревающий столичный смутьян приканчивал свой бизнес-ланч.