Текст книги "Первое дело слепого. Проект Ванга"

Автор книги: Андрей Воронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Ехали они, конечно, не в Соединенные Штаты, не в Западную Германию и даже не в какую-нибудь занюханную Турцию, а всего-навсего в Болгарию. И притом не на Черноморское побережье, где синее море, золотые пляжи и загорелые сговорчивые девчонки, а куда-то к черту на рога, через всю страну, в пыльную глубинку, в местечко под названием Рупите.

Услыхав про это самое Рупите, народ, естественно, поднялся на дыбы: какого лешего? Что, другого места не нашлось? (Грабовский, правда, возмущался меньше всех, поскольку понимал, что у Графа есть какие-то свои резоны.)

Резоны у Графа, конечно же, имелись.

«Во-первых, – сказал он, – вы, ребята, едете не вино пить и не девчонок в пляжных кабинках тискать, а торговать государственными секретами. То есть, выражаясь простым и понятным языком, Родину предавать. Нашу великую, могучую, в одночасье протянувшую ноги и отбросившую коньки Родину – Союз Советских Социалистических Республик. Так что особо светиться в крупных туристических и административных центрах нам с вами, братцы, не с руки. Потому что хоть Родины больше и нет, но те, кто поставлен защищать ее интересы, по-прежнему живы, здоровы и имеют очень длинные руки.

Во-вторых, – сказал он, – от этого Рупите до греческой границы буквально доплюнуть можно, а Греция – это уже хоть и плохонькая, но все-таки капстрана. Покупателю, – сказал он, – не хочется со своим буржуйским паспортом колесить чуть ли не по всему соцлагерю – у него нет на это ни времени, ни желания, а нам с вами особо выбирать не приходится.

В-третьих, – продолжал он, – глубинка – она и есть глубинка. Народ там попроще, новомодные веяния туда добираются далеко не сразу, и, если что, удостоверение майора КГБ – а вы думали, оно у меня одно? – еще может произвести на местное начальство какое-то впечатление. Это где-нибудь в Софии с таким удостоверением нынче могут на куски порвать, а в провинции привычки меняются медленно, и начальство там, будем надеяться, еще не до конца перестроилось и, так сказать, поменяло ориентиры.

В-четвертых, – говорил Граф, лениво посасывая сигарету, – вы что, бродяги, совсем газет не читаете? Как же вас, таких темных, при лаборатории держали? Да какой лаборатории! Исследования, понимаете ли, паранормальных явлений! И теперь вы, специалисты в области этих самых явлений, говорите мне, солдафону, что не знаете, что такое Рупите?! Ну, братцы, удивили. Ей-богу, я уже начинаю жалеть, что с вами связался. Ведь там живет сама Ванга! Только не говорите мне, что не знаете, кто это такая. Если вы, специалисты, не знаете имени самой знаменитой ясновидящей современности, с вами вообще говорить не о чем. Поняли теперь? Народ туда со всего света съезжается, а уж русскими там и подавно никого не удивишь. Тем более, если кого-то из нас все же догонят и возьмут за штаны, будет дополнительная отмазка: всю жизнь, мол, экстрасенсами занимался, большим специалистом стал в этой области, так как же мне, специалисту, с Вангой не повидаться? Не дай бог, помрет старуха, я же себе все локти пообкусываю, что такой случай упустил!

Так-то вот, товарищи ученые, доценты с кандидатами. И, наконец, в-пятых. Дались вам эти Золотые Пески! Сделаем дело, получим бабки – перед нами весь мир откроется. Ривьера, Кот д'Ор, Майами Бич… Какие там еще есть на свете знаменитые курорты? Канары, например. Успеете еще в море поплескаться, успеете шлюх курортных в шампанском пополоскать! Но сначала – дело. Пока дело не сделаем, об отдыхе и думать забудьте, иначе вам и Ванга не поможет, и Золотые Пески не понадобятся. На Лубянке бывали когда-нибудь? Вот и не надо. Я-то бывал. Хоть и не в роли подследственного, бог миловал, а все-таки, доложу я вам, очень там, у них, неуютно…»

Грабовский слушал его вполуха, увлеченный тем, что вдруг начало происходить внутри него самого. Даже не вдумываясь в смысл того, что говорил Граф, почти его не слыша, Борис Грабовский чувствовал, что майор не лжет. Он просто говорил не всю правду; откровенной ложью были только золотые горы, которые Граф сулил своим подельникам по завершении операции. Именно когда он заговорил о Ривьере и Майами Бич, перед внутренним взором Бориса вдруг четко, как наяву, встала совсем другая картина: затерянный в предгорьях Балкан поселок, беленые домики под красными черепичными крышами, утонувшие в густой темной зелени, запахи оливы, смоквы и чеснока, неторопливый, размеренный быт… пара толстых, сонных, благоухающих винным перегаром полицейских на всю округу, два шага до греческой границы, пистолет под полой… Всего три удачных выстрела, ночной бросок через почти не охраняемую демаркационную линию, и, пока упомянутые выше полицейские будут глубокомысленно почесывать потные волосатые подмышки над тремя свежими трупами, кое-кто очень богатый окажется уже очень, очень далеко…

В общем-то, такое развитие событий выглядело вполне логичным, но нарисованная воображением Грабовского картинка возникла помимо разума – просто возникла, и все. И он не подозревал, не предполагал и даже не был уверен, а просто знал, что на уме у Графа именно это и что, произнося свою полунасмешливую речь, думает он только об этом, и ни о чем другом – прикидывает, взвешивает, выбирает, куда ему податься из Греции – в Албанию или в Турцию… И еще Борис Григорьевич знал, что чемодан у Графа уже собран и что в самом его уголке, под одеждой, искусно запрятанный в корпус от старенькой электробритвы «Эра», лежит некий цилиндрический предмет из вороненого металла – простой, надежный и эффективный глушитель заводского производства, который даст своему владельцу дополнительную, и притом немалую, фору во времени…

– Ты сам-то уже собрался? – неожиданно для себя самого спросил он.

– Представь себе, – не моргнув глазом, ответил Граф. – Никогда не откладываю это дело на последний день. Мало ли что может стрястись. Ненавижу чистить зубы пальцем и по две недели ходить в одном и том же нижнем белье.

Этим было все сказано. Граф неоднократно заявлял, что у Гроба отлично развита интуиция – даже лучше, пожалуй, чем у матерых ветеранов внешней разведки. Но с некоторых пор Борис Грабовский начал сомневаться, что дело тут в одной интуиции, и сегодняшний случай служил тому дополнительным подтверждением. И потом, разве в терминах дело? Тот же Полкан, бывало, любил повторять, что так называемая интуиция есть не что иное, как проявление присущих всем без исключения представителям рода homo sapiens экстрасенсорных способностей. У кого-то они находятся в зачаточном состоянии и не проявляются вообще, и человек их просто не замечает. Кто-то верит в предчувствия, кто-то с поразительной точностью толкует собственные сновидения (и неизменно врет, когда пытается толковать чужие); широко известны случаи, когда десятки пассажиров одновременно отказывались подняться на борт самолета или сесть в вагон поезда и только благодаря своему необъяснимому, ничем, кроме дурного предчувствия, не обоснованному упрямству остались в живых. Интуиция? Пусть будет так. Дело ведь не в названии; как говорится, хоть горшком назови, только в печку не ставь. Пусть будет интуиция, пусть будет шестое чувство или дар предвидения – неважно; важно, что это чувство, этот дар еще ни разу не подвел Бориса Грабовского. Возможно, он так и дожил бы до старости, не обращая на свой дар внимания, если бы судьба (или все тот же дар?) не занесла его в небезызвестную лабораторию.

В тот вечер накануне отъезда, когда они вчетвером пили где-то добытую Графом дефицитную водку и обсуждали последние детали предстоящей операции, Борис Григорьевич Грабовский, по кличке Гроб, сделал первый осознанный шаг на долгом пути к тому, что он подразумевал под словом «совершенство».

Ночевали они вместе – «во избежание», как выразился предусмотрительный Граф. Ехать им предстояло порознь, и каждый вез с собой несколько разрозненных фрагментов старательно разъятой на мелкие части документации по проекту «Зомби». Когда все, даже бдительный Граф, захрапели, оглашая тесную квартирку разноголосыми реликтовыми звуками, Грабовский бесшумно выбрался из постели. У него все было готово заранее – и фотоаппарат со вспышкой, и фонарик, и наган на всякий пожарный случай, и охотничий нож, и даже тайник под половицей. Наган и нож, к счастью, не понадобились; все остальное пригодилось, и через четверть часа кассета с пленкой легла на дно тайника, а сверху стал старенький холодильник «Минск-5».

Белка запасает орехов в десять раз больше, чем необходимо, чтобы пережить даже самую суровую зиму. Хомяк набивает защечные мешки так, что они вот-вот лопнут, потому что в следующий раз такой возможности у него может и не быть. Так неужели человек, царь природы, глупее каких-то безмозглых грызунов?

Проверив логику своих действий интуицией и не найдя в ней изъянов, Грабовский с легким сердцем вернулся в постель, чтобы назавтра дневным чартерным рейсом вылететь по туристической путевке в братскую Болгарию.

Глава 8

Кафе называлось «Под старой чинарой». Виноградные лозы, что густо заплели открытую веранду, были обременены тяжелыми, налитыми иссиня черными гроздьями. Ласковое утреннее солнце, обещавшее уже к полудню сделаться нестерпимо палящим, обжигающим, проникая сквозь эту непрочную завесу, ложилось на пол подвижными пятнами света в обрамлении колышущихся теней. В кафе было пусто. Толстый усатый хозяин за стойкой перетирал бокалы, под низким потолком негромко гудел, с шорохом рассекая воздух широкими деревянными лопастями, одинокий вентилятор. Какой-то смуглый, чернявый, заросший иссиня-черной, как виноград или оружейная сталь, щетиной парень, похожий на водителя-дальнобойщика, неторопливо попивал ракию и, дымя сигаретой, делал вид, что не слушает, о чем говорят две сидящие за соседним столиком женщины.

Одна из них была, собственно, не женщина, а девчонка лет семнадцати-восемнадцати, одетая и причесанная, как панк. Она тоже курила; на столике перед ней лежала вскрытая пачка «Лаки Страйк» и стояла крошечная, граммов на двадцать, цилиндрическая стопка с прозрачной, как слеза, виноградной водкой – ракией.

Глеб Сиверов сидел в плетеном кресле у столика, расположенного напротив входа, и с удовольствием завтракал черным, великолепно заваренным кофе. Как и парень-дальнобойщик, он краем уха слушал женскую болтовню, рассеянно думая о том, что на качестве кофе сказалось, вероятно, соседство с Турцией. Ведь даже свойственная всем братьям-славянам расхлябанность до сих пор не заставила владельца данного кафе пересмотреть свое отношение к приготовлению напитка, в результате чего кофе даже отдаленно не напоминал помои, которыми Глеба потчевали в московском аэропорту перед вылетом в Болгарию.

Поскольку окружали его все-таки славяне, которых было просто нельзя с чистой совестью назвать иностранцами, Глеб начал мало-помалу понимать, о чем они говорят, и с каждой минутой понимал все лучше, особенно когда женщины не слишком тараторили.

Та из женщин, что была постарше, с головы до ног одетая в черное, уже начавшая заметно увядать смуглая красавица лет тридцати пяти-сорока, рассказывала своей похожей на беглое огородное пугало, сверкающей металлическими заклепками и многочисленными прорехами в джинсовом прикиде собеседнице о предпринятой накануне поездке в соседний Петрич. Речь, насколько понял Глеб, шла о том, что, возвращаясь рано утром на попутной машине, рассказчица опять, как обычно, обнаружила на въезде в родной Рупите перегородивший дорогу шлагбаум с «кирпичом» и рядом – обшарпанный микроавтобус с югославскими номерами и кучку унылых, невыспавшихся людей, которым в этот ранний час уже сообщили, что на прием они сегодня не попадут. Однако они, бедняги, продолжали ждать, надеясь на чудо…

Глеба этот рассказ не удивил. Он своими глазами видел заставу на шоссе, шлагбаум и даже видавший виды «фольксваген», о котором говорила женщина, поскольку тоже прибыл в селение рано утром. Правда, описанную картину он наблюдал со склона придорожного холма, сквозь зыбкую завесу виноградных лоз, через которые продирался в обход блюстителей покоя знаменитой прорицательницы. Все эти местные сложности касались его лишь постольку, поскольку могли облегчить или осложнить поставленную перед ним задачу.

На территории бывшего Союза группу Графа удалось проследить лишь до аэропорта, откуда сам отставной майор и его ближайший помощник со странным и зловещим прозвищем Гроб с интервалом в четыре часа вылетели в Софию. Чуть позже удалось выяснить, что бывший сотрудник лаборатории по кличке Трубач отправился в том же направлении поездом, а его коллега Шкипер поехал эконом-классом, заняв место в туристическом автобусе. Куда они держат путь, оставалось только гадать; конечным пунктом их назначения могла стать любая точка на карте полушарий. Но тот факт, что для начала все они купили билеты в Болгарию, немного обнадеживал: если бы покупатель ждал их в Германии или Италии, такой стреляный воробей, как Граф, наверное, позаботился бы о том, чтобы выбрать для членов своей группы более разнообразные маршруты.

Впрочем, толку от этих соображений было чуть: Болгария – не самая маленькая страна, а Граф и его коллеги, естественно, не удосужились поставить родное консульство в известность о том, в каком именно отеле остановились. Да что отель! Глеб не мог даже с чистой совестью утверждать, что они до сих пор находятся в Болгарии, и испытывал по этому поводу сильнейшее раздражение: вот уж действительно, пойди туда – не знаю куда!

Он и сам толком не знал, каким ветром его занесло в крошечное местечко под названием Рупите. Здесь доживала свои дни прославленная на весь мир ясновидящая; так, может быть, в том, что на автовокзале в Софии он купил билет именно сюда, была хоть какая-то логика? В конце концов, людям, которые посвятили свою жизнь изучению паранормальных явлений, было бы грешно, посетив Болгарию, даже не попытаться увидеться с бабкой Вангой…

Сделав еще один маленький глоток из чашки, Глеб подумал: «И это логика? Притягивание фактов за уши – вот что это такое. Они ведь не отдыхать сюда приехали и даже не изучать феномен болгарской ясновидицы, а торговать стратегическими секретами. Любопытно, что такого они отыскали в этой своей шарашке, за что западные разведки готовы заплатить приличные деньги?»

В сущности, это было уже неважно. По-настоящему Глеба интересовало другое: что ему теперь делать? Поиски явно зашли в тупик, из чего следовало, что ищейки из него не получилось. И что теперь? Вернуться в Москву и расписаться в своей несостоятельности перед теми, кто его сюда отправил? Ну и шлепнут на месте, как комара. На что им сдался такой агент? А то, что сами они на месте Глеба вряд ли оказались бы удачливей и состоятельней, никого не волнует. Они всеми правдами и неправдами добились права отдавать приказы и выносить приговоры и теперь ни за что не уступят этого права никому, пока живы. Убрать их нереально, убедить в своей правоте и невиновности – тоже. Так что же остается?

Глеб повернул голову направо. Взгляд его при этом уперся в стену кафе, но это не имело значения: он смотрел не на стену и вообще не на что-то конкретное, а просто на юг. Строго на юг, туда, где лежала, разомлев под жарким солнцем, омываемая ласковыми волнами Средиземного моря, овеянная древними мифами земля Греции. Точнее, омывалась она волнами сразу трех морей – Средиземного, Ионического и Эгейского, но это уже были детали. Главное, что там его не найдут, а если и найдут, то далеко не сразу…

«Денег нет, – подумал он лениво, вытряхивая из пачки сигарету. – Денег нет, и взять их негде, разве что заняться разбоем на дороге. А что? Пистолет есть, патронов хватает, да и стрелять, наверное, не придется: девяносто процентов людей автоматически приходят в почти гипнотическое состояние полной покорности, просто увидев дуло пистолета. И редко, очень редко кому придет в голову поинтересоваться, заряжено ли оружие, которым его пугают…»

И все-таки как его занесло именно сюда? Почему? Неужто только потому, что отсюда рукой подать до греческой границы? Или потому, что тут день за днем собираются целые толпы желающих побывать у пророчицы и еще одно новое лицо не привлечет ничьего внимания? Странно. Ведь о побеге он задумался только что, а сюда его привели какие-то другие соображения. Вспомнить бы только какие…

Глеб лукавил перед самим собой. Никаких особенных соображений не было, он просто приехал на автовокзал и купил билет до Рупите. В тот момент, помнится, в голове у него не было никаких вопросов – он просто знал, что поступает правильно. А теперь, когда он приземлился вот на этом плетеном стуле в уютном, хотя и грязноватом кафе, вопросы сразу возникли – много вопросов, и ни на один из них Глеб не находил ответа.

– Я бы тоже хотела знать свое будущее, – говорила между тем юная панкушка, залихватски затягиваясь сигаретой.

– Зачем? – спросила ее одетая в черное собеседница.

– Как «зачем»? Интересно! – с вызовом ответила девушка. – Ты-то сама, говорят, дом бабы Ванги стороной не обходила!

– Зашла однажды, – согласилась женщина.

– И что?

– Все сбылось, как она говорила. Двадцать лет замуж выйти не могу, детей нет, родители умерли… Живу одна. Думаешь, мне легче оттого, что я все это знала наперед? Много ли толку видеть на дороге яму, если все равно не можешь ее обойти?

«Вот это верно», – подумал Глеб. А небритый парень молчать не стал. Хлопнув еще одну рюмку ракии, он с жаром поведал, как однажды его дядя вместе с группой футбольных фанатов пришел к Ванге накануне решающего матча в Благоевграде, от исхода которого зависело дальнейшее пребывание местной команды в группе «А». Ванга тогда якобы велела испечь большой торт в форме футбольного поля, а когда местные кондитеры, проработав ночь напролет, доставили ей заказ, взяла нож и разрезала торт ровно пополам. И верно, матч закончился вничью…

Глеб сдержал улыбку, которая могла показаться аборигенам оскорбительной. Удивительно, до чего все-таки людям свойственно верить в чудо! Десятилетиями их убеждали в том, что чудес не бывает, – приводили доказательства, высказывали авторитетные мнения, разоблачали лжепророков. Более того, повседневная жизнь каждого отдельно взятого человека, как и общества в целом, служит наилучшим свидетельством в пользу данного постулата. Кто видел чудо, кто его осязал, обонял, держал в руках? Да никто! А верят в него все. Это как наркотик – пользы никакой, и даже наоборот, зато приятно…

Сиверов сделал еще один глоток кофе и прикурил наконец сигарету. Сейчас он по-настоящему жалел, что сам не верит в чудеса. Уж кому-кому, а ему в данный момент очень пригодилось бы чудо – любое, даже самое завалящее. С самого начала розысков интуиция подсказывала, что он на правильном пути. Но, кроме интуиции, у него не было ничего – ни единого следа, оставленного Графом и его компанией, ни одного свидетельства того, что они побывали в здешних местах. Поэтому немудрено, что мало-помалу Глеб начал сомневаться в правильности избранного маршрута. А к утру сегодняшнего дня эти сомнения уже превратились в почти стопроцентную уверенность: погнавшись за химерой, он забрел в глухой тупик, из которого нет выхода…

В кафе появился еще один посетитель – какой-то парень лет тридцати в темных брюках, белой рубашке с коротким рукавом и, как ни странно, при галстуке. Он не вошел, а почти вбежал, как будто его уже давно терзали свирепый голод и жестокая жажда. Но вместо того чтобы сразу сесть за столик и сделать заказ или хотя бы устремиться к стойке (в том случае, если причиной спешки являлось жестокое похмелье), незнакомец остановился в дверях и, рассеянно ответив на приветствие хозяина, принялся озираться, словно силясь кого-то отыскать. Вид у него был озабоченный и немного растерянный; похоже, он сам толком не знал, кого именно ищет.

Глеб расслабился и незаметно вынул правую руку из-за лацкана легкой матерчатой куртки. Пистолет был ни к чему: профессионалы себя так не ведут, а значит, этот тип явился сюда вовсе не для того, чтобы арестовать Сиверова или нашпиговать его свинцом. Местный житель, решил Слепой, залпом допивая кофе. Какой-нибудь клерк из здешней администрации, судя по галстуку. Жену ищет. Сказали ему, что она сидит «Под старой чинарой» с очередным кавалером, он и примчался. Или, наоборот, жена собралась рожать, а он никак не может отыскать повитуху… Или еще что-нибудь в таком же роде, вполне безобидное. Велосипед у него, к примеру, стащили, и он теперь бегает повсюду, ищет свидетелей этого страшного злодеяния…

Привыкнув наконец к царившему в кафе полумраку, который после яркого солнечного света должен был казаться ему кромешной тьмой, новый посетитель остановил свой ищущий взгляд на Глебе. Выражение его лица изменилось: теперь на нем в равных пропорциях смешались облегчение и нерешительность.

– Товарищ? – с вопросительной интонацией обратился он к Сиверову, делая шаг к его столику.

– Ммм? – протянул Сиверов, снова, будто невзначай, запуская руку за лацкан.

– Вы русский?

«Приплыли, – подумал Глеб. – Сколь веревочке ни виться… А впрочем, в чем дело? Я ведь еще, насколько мне известно, не в бегах…»

Шума подъехавшей машины он не слышал, да и тип в галстуке не был похож на сотрудника органов – уж очень открытое у него было лицо, и глаза смотрели просительно, будто для него было очень важно, чтобы Глеб оказался именно русским, а не каким-нибудь шведом или поляком. «Как будто турки опять перешли в наступление», – подумал Слепой.

Еще он подумал, что если это все-таки захват, то валять ваньку, прикидываясь кем-то другим, бесполезно. Так же бесполезно, как отстреливаться или пытаться выпрыгнуть в окно. Потому что если это захват, то все пути к отступлению надежно перекрыты и остается только плыть по течению, дожидаясь удобного момента для побега. Что ж, с момента вылета из Москвы он только и делал, что плыл по течению, с любопытством поглядывая по сторонам и гадая, к какому берегу его прибьет…

– Допустим, русский, – сказал он, настороженно разглядывая незнакомца.

– Это очень хорошо! – обрадовался тот. – Пойдемте скорее!

«Точно, турки штурмуют соседний перевал», – подумал Глеб, отметив про себя, что парень неплохо говорит по-русски.

– Куда? – спросил он.

– Она велела немедленно вас привести, – взволнованно сообщил незнакомец. – Она сказала, что это очень важно.

– Кто «она»? – спросил Сиверов, краем глаза заметив, что все в кафе повернулись в его сторону. Он почти физически ощущал заинтересованные, полные жгучего любопытства взгляды, со всех сторон изучавшие его лицо. – И для кого это важно?

– И для вас тоже, – с уверенностью заявил незнакомец в галстуке. Теперь в его голосе явственно сквозило нетерпение, чуть ли не раздражение. – Если она говорит, что это важно, значит, это действительно важно. Пойдемте, товарищ, ее нельзя заставлять ждать.

С этими словами он повернулся и двинулся к выходу, словно уверенный, что русский последует за ним.

– Кого «ее»? – не двигаясь с места, спросил Глеб.

– Что?

Человек в галстуке замер на пороге кафе и обернулся. На лице его появилось удивленное выражение, когда он увидел, что гость из России по-прежнему сидит, удобно откинувшись в плетеном кресле и скрестив под столом вытянутые во всю длину ноги, а в руке у него по-прежнему дымится сигарета.

– Вы не ответили на мой вопрос, – напомнил Сиверов. – Не сказали, к кому я должен идти. Да еще и немедленно.

Человек в галстуке беспомощно огляделся, будто призывая присутствующих в свидетели. Похоже, он действительно был уверен, что Глеб его прекрасно понимает, только почему-то не хочет этого признать. Да, пожалуй, так оно и было – Глеб действительно начинал догадываться, к кому его так настойчиво приглашают. О Ванге писали газеты и солидные журналы, о ней говорили в метро и в очередях за продуктами. И это было в далекой, обремененной множеством проблем России. А здесь, в непосредственной близости от дома, в котором жила легендарная провидица, местные жители, похоже, все до единого считали себя причастными к великому чуду, и, слушая разговоры в кафе, Глеб поневоле задавался вопросом: а говорят ли они вообще хоть о чем-нибудь, кроме Ванги и ее предсказаний?

– Надо идти, товарищ, – нарушил воцарившееся в кафе молчание хозяин. – Не за каждым баба Ванга посылает гонца. Вот, возьми. – Обернувшись, он снял с полки бутылку шотландского виски и с негромким стуком поставил ее на прилавок. – К ней не принято ходить без подарка, а эту марку она любит. Не надо, – добавил он, видя, что Глеб полез в карман. – Заплатишь, если новость будет хорошая.

«А заодно и расскажешь, в чем она заключалась», – мысленно закончил за него Глеб.

Он встал из-за столика, расплатился за кофе, сунул в полупустую спортивную сумку бутылку «Джонни Уокера» с черной этикеткой и, чувствуя себя полным идиотом, двинулся за своим провожатым по залитым щедрым утренним солнцем узким, утопающим в зелени улочкам. Городок стоял на плоской равнине в почти идеально ровном кольце гор; глядя на их вершины, со всех сторон нависавшие над черепичными крышами и кронами гранатовых деревьев, Глеб вспомнил: все та же Ванга утверждала, что много столетий назад в долине Рупите располагался большой, процветающий город, позднее залитый вулканической лавой. Ясновидящая якобы слышала «сигналы жизни», которые давали ей силу, и считала это место святым, притягивающим энергию. В автобусе, который доставил Глеба сюда, об этом говорила какая-то женщина, спешившая, разумеется, на прием к «бабе Ванге». Та же тетка, между прочим, говорила, что старуха прямо с порога распознает зевак и людей, не верящих в ее способности, и сразу же, притом весьма бесцеремонно, выставляет их вон. Найти человека, который бы верил во всю эту полумистическую чепуху меньше, чем Глеб Сиверов, пожалуй, было непросто. И тем не менее Ванга сама послала за ним гонца… Как, черт возьми, она узнала, что Глеб сидит именно в этом кафе? Или ей нужен был не он, а любой русский вообще?

«Это просто такой рэкет, – с внезапной и неуместной веселостью подумал он. – У бабки кончилась выпивка, вот она и отправила этого типчика в галстуке в кафе: ступай, приведи русского туриста да проследи, чтоб без бутылки не появлялся…»

– Меня зовут Стоян, – представился провожатый, торопливо шагая вдоль пыльной улицы на полшага впереди Глеба. – Я работаю в гостинице, хорошо говорю по-русски. Меня вызвали к ней прямо с работы. Она сказала: «Ступай в кафе „Под старой чинарой“, найди русского, который там сидит, и немедленно веди его ко мне. Я должна ему сказать что-то очень важное».

– Я ведь, собственно, совсем не к ней приехал, – сказал Глеб.

– Это неважно, – немедленно откликнулся болгарин. – Знаете, однажды, когда я был молодой и глупый, у меня хватило нахальства сказать священнику, что не верю в Бога. Знаете, что он мне ответил? «Можешь не верить в него, – ответил он. – Главное, чтобы он верил в тебя».

Глеб промолчал, не преминув подумать, что его провожатый с тех пор стал ненамного старше и умнее. А рассказанную им притчу можно было толковать и так и этак…

Они свернули за угол, и Сиверов увидел заполонившее узкую деревенскую улочку стадо автомобилей и длинную, терпеливую очередь, растянувшуюся на добрых полквартала. Но еще раньше, чем он это увидел, до его ушей донесся дребезжащий старческий тенорок, выкрикивавший по-болгарски что-то сердитое. Вслушавшись и приглядевшись, он понял, что не ошибся: кричала действительно старуха, а смысл ее слов не оставлял никаких сомнений по поводу чувств, испытываемых ею к тем, кому эти слова были адресованы.

– Вы зачем сюда пришли? – кричала старуха. Она стояла у открытой калитки, придерживаясь морщинистой, покрытой коричневыми пигментными пятнышками рукой за железный столбик. Глаза ее были закрыты, из-под туго, по-деревенски повязанного черного платка выбилась прядь седых волос. Старуха была слепа, но лицо ее было повернуто к двум стоявшим напротив нее мужчинам, как будто в голове у нее был локатор, как у летучей мыши. – Ни в Бога, ни в черта не верите, и руки у вас в крови! Особенно у тебя, лысый негодяй. Дурное дело ты замыслил, брату за тебя стыдно!

Очередь почтительно внимала. Глеб понял, что старуха у калитки и есть легендарная ясновидящая; в следующее мгновение он остановился как вкопанный, разглядев тех, на кого она кричала.

– У меня нет брата, – спокойно и даже с легкой насмешкой отвечал тот, кого она назвала лысым негодяем. Он действительно был лысый; Глеб также не сомневался, что он негодяй, поскольку это был Граф собственной персоной, а стоявший рядом с ним молодой человек с угрюмым крючконосым лицом являлся не кем иным, как его ближайшим помощником по кличке Гроб.

– Как же нет, когда он рядом с тобой стоит? – сказала старуха.

Повернув голову, Граф посмотрел на своего спутника, и по его губам скользнула легкая пренебрежительная усмешка.

– Это не он. Мой брат умер десять лет назад.

– Как будто я не знаю! И не умер он, а его убили, зарезали за то, что ты взял чужие деньги, а подумали на него… Не туда смотришь! За левым плечом!

Усмешка исчезла с лица Графа, как будто ее стерли мокрой тряпкой. Он резко обернулся, словно и впрямь рассчитывая увидеть позади себя умершего десять лет назад брата – умершего, если верить старухе, по его вине. Судя по выражению его лица, обстоятельства этой смерти были угаданы Вангой с точностью до шестого знака после запятой. Солидного вида болгарин, стоявший чуть поодаль, при этом непроизвольно подался назад. Кровь отхлынула от его смуглого лица, и оно сделалось серым, как сырая штукатурка. Глядя на него, Глебу стало интересно, бледнеют ли негры и если да, то как это выглядит.

Не обнаружив, естественно, за своим левым плечом никакого брата, Граф медленно повернул голову обратно к Ванге. Усмешка вернулась на его лицо, глаза нехорошо прищурились. Он стоял, широко расставив ноги и набычившись, как перед дракой. Этот человек был не из тех, кого легко обратить в бегство, зато пришедшему вместе с ним поглазеть на знаменитую пророчицу Гробу явно было не по себе – он переминался на месте и вертел головой, словно прикидывая, в какую сторону бежать.

– От того, что ты затеял, многим людям плохо будет, – продолжала старуха, демонстрируя воистину поразительную осведомленность в делах, скрытых от широкой общественности под грифом «совершенно секретно». – Только знай, что ничего из твоей затеи не выйдет. Смерть твоя рядом стоит, на тебя смотрит. Она тебя видит, а ты ее – нет. Скоро уже, так и знай!

– Это мы еще посмотрим, кто скорее, – сказал Граф.

Очередь зароптала, и Глеб подумал, что, если этот болван скажет еще что-нибудь столь же любезное, толпа просто порвет его на куски, оставив тем самым агента Слепого без работы. Еще ему подумалось, что эта слепая старуха и впрямь видит куда больше, чем все зрячие, вместе взятые. Если это не так и слава ее основана просто на ловких фокусах, то следует признать, что техническим обеспечением данных фокусов занимается разведывательная организация, возможности которой многократно превосходят возможности самых крупных разведок мира. Выбрать из этих двух предположений какое-нибудь одно было трудно: оба они казались Глебу одинаково невероятными.